|
Освальд Шпенглер - Закат Европы
|
|
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:40 | Post # 161 |
 Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 2
В эпоху Каролингов различают крепостных, свободных и благородных.
Это примитивное различение рангов на основе чисто
внешней жизни. В раннеготическое время в «Разумении» Фрейданка говорится:
Got hat driu leben geschaffen,
Gebure, ritter, phaffen456.
Это - различение сословий высокой, а именно пробуждающейся
культуры. Причем «ряса и меч» в отличие от плуга противостоят
всему прочему как сословия в наиболее претенциозном
смысле, а именно как сословия - несословиям, т. е. чему-то также
фактически существующему, однако без глубокого смысла.
Внутреннее, ощущаемое отстояние столь фатально и интенсивно,
что не возникает никакого мостика взаимопонимания. Вверх от
деревень потоком струится ненависть, замки в ответ излучают
презрение. Эта бездна между «жизнями» не была создана ни собственностью,
ни властью, ни профессией. Ее вообще невозможно
обосновать логически. Она имеет метафизический характер.
Позднее, вместе с городом, однако моложе его по возрасту появляется
буржуазия, «третье сословие». Буржуа также взирает
теперь с презрением на деревню, расстилающуюся вокруг него
тупо, неизменно, мирясь с историей: по сравнению с ней он чувствует
себя более бодрым, свободным, а потому продвинувшимся
дальше по дороге культуры. Он презирает также и прасословия,
«бар и попов», как что-то духовно низшее и исторически оставшееся
позади. Однако перед лицом обоих прасословий буржуа,
как и крестьянин, представляет собой остаток, несословие. В
мышлении «привилегированных» крестьянин едва учитывается.
Буржуа учитывается, однако как противоположность и фон. Он
есть то, по отношению к чему другие осознают собственное, лежащее
за пределами всего практического значение. Если это происходит
в одной и той же форме во всех культурах и повсюду ход
истории осуществляется в противоположностях этих групп и
через них, так что импульсивные крестьянские войны пронизывают
раннее время, а обоснованные духовностью буржуазные
войны - время позднее (как бы ни была различна символика отдельных культур в прочих отношениях), то смысл этого факта
следует отыскивать в глубинных основаниях самой жизни.
Что лежит в основании обоих прасословий, и только их одних,
- это идея. Благодаря ей они интенсивно ощущают свой ранг,
определенный Богом и потому не подлежащий критике. Это вменяет
им в обязанность самоуважение и самосознание, но также и
жесточайшую самомуштровку, а при некоторых обстоятельствах
превращает в долг даже смерть и наделяет обоих историческим
превосходством, обаянием души, которое не предполагает власть,
но ее порождает. Люди, принадлежащие к этим сословиям внутренне,
а не только по имени, действительно представляют собой
нечто иное, чем остаток: их жизнь в противоположность крестьянской
и буржуазной всецело основывается на символическом
достоинстве. Жизнь дается им не для того, чтобы ее провождать,
но чтобы иметь смысл. Именно в этих сословиях обретают свое
выражение обе стороны всякой свободно подвижной жизни, одна
из которых есть всецело существование, другая - всецело бодрствование.
Любая знать - это живой символ времени, всякое духовенство-
символ пространства. Судьба и священная причинность,
история и природа, «когда?» и «где?», раса и язык, жизнь пола и
жизнь мышления: все это достигает здесь своего наивысшего
выражения. Знать живет в мире фактов, священник - в мире истин;
первая - знаток, второй - познаватель, одна - деятель, другой
- мыслитель. Аристократическое мироощущение - всецело
такт, священническое - целиком протекает в напряжениях. Чтобы
понять зарождение новой культуры, следует прочувствовать не
поддающееся объяснению нечто, оформившееся в потоке существования
за время, протекшее между Карлом Великим и Конрадом
II. Благородные и жречество существовали давно, но знать и
духовенство в великом смысле и в полную мощь их символической
значимости появляются только теперь, причем ненадолго (*Легкость, с которой большевизм изничтожил в России четыре так называемых
сословия Петровской эпохи (дворянство, купечество, мещанство и крестьянство),
доказывает, что они были чистым подражанием и порождались административной
практикой, которая была лишена всякой символики, - а последнюю
силой не удушить. Они соответствуют внешним различиям в ранге и собственности
в государствах вестготов и франков и в микенскую эпоху, как она еще проглядывает
в древнейших частях «Илиады». Подлинные знать и духовенство в
русском стиле оформятся лишь в будущем).
Мощь этой символики столь велика, что поначалу любые другие
различия - по ландшафту, народу и языку - отступают перед ней
в сторону. Готическое духовенство образует по всем странам, от
Ирландии до Калабрии, единое великое сообщество; раннеантич-
ное рыцарство вокруг Трои и раннеготическое вокруг Иерусалима
действуют как одна большая семья. Именно поэтому древнеегипетские номы и феодальные государства в первый период
эпохи Чжоу выглядят по сравнению с сословиями как блеклые
образования, совершенно в духе Бургундии и Лотарингии эпохи
Штауфенов. Космополитическая струя присутствует в начале и
конце всякой культуры, однако в первом случае потому, что символическая
мощь сословных форм еще превышает символическую
же мощь наций, а во втором - потому, что под ней расстилается
бесформенная масса.
По идее эти сословия друг друга исключают. Первичная противоположность
космического и микрокосмического, пронизывающая
все свободно передвигающиеся в пространстве существа,
лежит в основе также и их двойственного существования. Каждое
возможно и необходимо лишь через другое. В гомеровском мире
господствует враждебное молчание относительно мира орфического,
а сам он в свою очередь, как это доказывают досократиче-
ские мыслители, был предметом гнева и презрения со стороны
орфического. В готическую эпоху реформаторски настроенные
умы в священном воодушевлении заступали дорогу возрожденческим
натурам, государство и церковь так никогда и не достигли
полюбовного соглашения, и в борьбе между императорской властью
и папством эта противоположность взошла на такую высоту,
какая была возможна лишь для фаустовского человека.
Причем сословием в собственном смысле слова, квинтэссенцией
крови и расы, потоком существования в максимально совершенной
форме является именно знать. Именно в силу этого
знать - это высшее крестьянство. Еще в 1250 г. повсюду на Западе
справедлива пословица «Кто утром пашет, днем на турнир
едет» и в ходу рыцарское обыкновение жениться на крестьянских
дочках. В противоположность собору замок произошел из крестьянского
дома, пройдя через стадию сельского поместья, относящегося
что-нибудь к временам Франкского государства. В исландских
сагах крестьянские дворы штурмуют и осаждают, словно
замки. Знать и крестьянство совершенно растительны и
импульсивны, они глубоко коренятся в земле предков и размножаются
по генеалогическому древу, муштруя других и сами подвергаясь
муштре. Рядом с этим духовенство оказывается проти-
восословием в собственном смысле, сословием отрицания, нера-
совости, независимости от почвы, свободным, вневременным,
внеисторичным бодрствованием. От каменного века и до кульминации
культуры во всякой деревне, в каждом крестьянском роде
разыгрывается всемирная история в миниатюре. Вместо народов
здесь семьи, вместо стран- дворы, однако итоговое значение
того, за что сражаются здесь и там, одно и то же: сохранение
крови, последовательности поколений, космическое начало,
женщина, власть. «Макбета» и «Короля Лира»457 можно было бы
замыслить и в качестве сельских трагедий: вот доказательство
подлинного трагизма. Знать и крестьянство появляются во всех
культурах в форме поколений, и слово, которым это обозначается,
во всех языках458 соприкасается с обозначением обоих полов, с
помощью которых продолжается жизнь, через которые она обладает
историей и сама делает историю. А поскольку женщина-
это и есть история, внутренний ранг крестьянских и аристократических
поколений определяется тем, насколько много расы в их
женщинах, до какой степени они являются судьбой. Глубокого
смысла исполнен поэтому тот факт, что, чем подлинней и расовей
всемирная история, тем в более значительной степени поток общественной
жизни переходит в частную жизнь отдельных великих
родов и с ней сообразуется. Именно на этом и основывается
династический принцип, однако также и понятие всемирно-
исторической личности. Судьбы целых государств становятся
зависимы от неизмеримо разросшейся частной судьбы немногих
родов. История Афин V в. - это по большей части история Ал-
кмеонидов, история Рима - это история нескольких родов наподобие
Фабиев и Клавдиев. Этапы истории государств барокко-
это точное отражение семейной политики Габсбургов и Бурбонов,
и ее кризисы - это браки и войны за наследство. История
второго брака Наполеона включает в себя также и пожар Москвы,
и Лейпцигское сражение. История папства вплоть до XVIII в.
включительно представляет собой историю нескольких аристократических
родов, стремившихся к тиаре, с тем чтобы основать
собственные княжеские уделы. Однако то же самое верно и применительно
к византийским вельможам, и к английским премьер-
министрам, как это показывает история семьи Сесилов4 , и даже
- к очень многим вождям великих революций.
Все это отрицается духовенством, а также - философией, поскольку
она является духовенством. Сословие чистого бодрствования
и вечных истин обращается против времени, расы, пола во
всех их смыслах. Мужчина как крестьянин или рыцарь повернут
к женщине как судьбе, мужчина как священник отвернут от нее
прочь. Знать, поскольку она переводит широкий поток существования
в русло потока малого - собственных предков и потомков,
постоянно рискует тем, что общественная жизнь окажется сведена
к частной. Подлинный священник вообще не признает частной
жизни, пола, «дома» в самой их идее. Действительной и ужасной
смертью для человека расы оказывается лишь смерть без наследников,
это явственно усматривается как из исландских саг, так и
по китайскому культу предков. Тот, кто продолжает жить в сыновьях
и внуках, умирает не целиком. Однако для истинного
священника справедливо, что media vita in morte sumus460: его
наследие духовно и отвергает сам смысл женщины. Встречающиеся
повсюду формы проявления этого второго сословия - безбрачие,
монастырь, борьба с половым началом вплоть до самооскопления, презрение к материнству, выражающееся в оргиазме и
священной проституции, а также в понятийном принижении половой
жизни- вплоть до похабного кантовского определения
брака (*В соответствии с которым брак есть совместное владение двух лиц, осуществляющееся
посредством взаимного пользования половыми особенностями друг
друга461). На протяжении всей античности сохраняет силу закон,
что в священной области храма, теменосе, никто не должен рождаться
и умирать. Вневременное не должно соприкасаться с временем.
Священник может признать великие мгновения зачатия и
рождения в понятийной форме и почтить их таинствами, однако
переживать их он не может.
Ибо знать есть нечто, духовенство же означает нечто. Также
и в этом оно оказывается противоположностью всего того, что
есть судьба, раса, сословие. Ведь и замок с его покоями, башнями,
стенами и рвами говорит о мощно протекающем бытии; собор
же, со сводами, колоннами и хором - от начала и до конца значение,
а именно орнамент. Так и всякое древнее духовенство продвинулось
до изумительно трудной и величественной манеры
поведения, каждая черточка которого, от выражения лица и тембра
голоса до одеяния и походки, является орнаментом, частная
же жизнь, а также и жизнь внутренняя исчезают как безотносительные,
между тем как всякая зрелая аристократия, к примеру
французская XVIII в., напротив того, выставляет совершенную
жизнь напоказ. И если готическое мышление развило из идеи
священника character indelebilis, в соответствии с которой идея
неуничтожима и достоинство ее абсолютно не зависит от образа
жизни ее носителя в мире как истории, то это в неявной форме
относится и ко всякому духовенству, а также и ко всей философии
в смысле школ. Если священник обладает расой, он ведет
внешнее существование, как и всякий крестьянин, рыцарь или
государь. Папы и кардиналы эпохи готики были феодальными
государями, полководцами, любителями охоты, любовниками и
проводили семейную политику. Среди брахманов добуддистского
«барокко» были крупные землевладельцы, холеные аббаты, придворные,
моты, лакомки**, однако именно раннее время было в
состоянии отличать идею от личности, что сущности знати абсолютно
противоречит, и лишь Просвещение осудило священника
за его частную жизнь, но не потому, что его глаза были зорче, а
потому, что оно утратило идею.
Аристократ- это человек как история, священник- человек
как природа. История большого стиля - это всегда выражение и
последствие существования общества знати, и внутренний ранг
событий в этом потоке существования определяется тактом. Вот
причина, вследствие которой битва при Каннах означала чрезвычайно много, а сражения позднеримских императоров - не значили
ничего. Наступление раннего времени часто является свидетелем
также и рождения протознати. Государь воспринимается
здесь как primus inter pares 62, на него взирают с недоверием, ибо
сильная раса в великих отдельных личностях нужды не ощущает.
Сама ценность расы ставится государем под сомнение, и потому
войны вассалов- самая аристократическая форма, в которой
протекает ранняя история. Но начиная с данного момента эта
знать берет дальнейшую судьбу культуры под свой контроль. Посредством
негласного, а потому тем более впечатляющего творческого
дара существование приводится «в форму», выстраивается
и закрепляется такт в крови, причем делается это на все будущие
времена. Ибо чем является для всякого раннего времени этот
творческий взлет живой формы, тем же оказывается для всякого
позднего времени сила традиции, а именно древняя и стабильная
муштровка, сделавшийся уверенным такт такой интенсивности,
что он переживает вымирание старинных родов и непрестанно из
глубины подчиняет своему обаянию все новых людей и потоки
существования. Нет совершенно никакого сомнения в том, что
вся история позднейших эпох по форме ее, такту и темпу закладывается
самыми первыми поколениями, причем закладывается
необратимо. Масштабность ее успехов совершенно такова же, как
сила традиции, заложенная в крови. С политикой дело обстоит
точно так же, как со всяким великим и зрелым искусством: успехи
предполагают, что существование полностью «в форме», что
древнейший опыт, эта великая сокровищница, сделался инстинктом
и побуждением и ровно настолько же бессознателен, как и
самоочевиден. Мастерства иного рода в природе не существует;
великая единичная личность делается властелином будущего и
чем-то большим, чем случайность, лишь вследствие того, что
действует (или оказывается вынужденной действовать) в этой
форме или из нее, является судьбой или ею обладает. Это отличает
необходимое искусство от излишнего, а также и исторически
необходимую и излишнюю политику. И сколько бы людей из народа
(в данном случае он есть олицетворение всего, лишенного
традиции) ни пробивалось в руководящий слой, пускай даже под
конец только они одни там и останутся, сами они, о том и не догадываясь,
одержимы великим биением традиции, формирующим
их духовное и практическое поведение, определяющим их методы
и являющимся не чем иным, как тактом давно вымерших последовательностей
поколений.
Цивилизация же (настоящий возврат к природе) есть изглажи-
вание знати не как племени, что имело бы малое значение, но как
живой традиции и замена судьбоносного такта каузальной интеллигенцией.
За знатью остается роль одного только предиката;
однако тем самым цивилизованная история делается поверхностной историей, хаотически направленной на ближайшие цели,
становясь таким образом бесформенной в отношении космического,
зависимой от случайностей, приключающихся с великими
единичными личностями, без внутренней надежности, без направляющей,
без смысла. С цезаризмом история вновь возвращается
к внеисторическому, в примитивный такт первобытности, и
к столь же бесконечным, как и лишенным значимости схваткам за
материальную власть, которые не слишком существенно отличают
то, что происходит во времена римских солдатских императоров
III в. и соответствующих им «шестнадцати государств» Китая
(265-420), от событий, разворачивающихся среди диких обитателей
леса.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:41 | Post # 162 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 3
Но отсюда следует, что подлинная история - это не «история
культуры» в антиполитическом смысле, как то воображается
философам и доктринерам всякой начинающейся цивилизации
(почему соответствующая идея и оживает именно сегодня). Как
раз наоборот: история - это история расы, история войн, дипломатическая
история, судьба потоков существования в образе
мужчины и женщины, судьба рода, народа, сословия, государства,
которые, то защищаясь, то нападая, борются друг с другом в
кипении прибоя великих фактов. Политика в высшем смысле-
это жизнь, и жизнь - это политика. Всякий человек, желает он
того или же нет, оказывается соучастником этих противоречивых
событий, будь то как субъект или же объект: третьего не дано.
Разумеется, царство духа не от мира сего, однако оно его предполагает,
как бодрствование предполагает существование; оно возможно
лишь в качестве постоянного словесного отрицания действительности,
наличествующей-таки, несмотря ни на что. Раса
может обойтись и без языка, однако уже сама речь - это выражение
расы*; и точно так же все происходящее в истории духа (что
таковая вообще существует, доказывается уже властью крови над
ощущением и пониманием): все религии, все искусства, все идеи,
поскольку они являются оформленным деятельным бодрствованием,
со всем их развитием, в полной их символике, со всею их
страстностью, - все это есть также и выражение крови, струящейся
сквозь эти формы в бодрствовании целых последовательностей
поколений. Герою нет нужды даже догадываться о существовании
этого второго мира - он сам является жизнью от начала и до
конца, тогда как святой, чтобы остаться лишь со своим духом,
может подавить в себе жизнь лишь посредством строжайшей
аскезы, но сила, потребная для этого, - это опять-таки сила жизни.
Герой презирает смерть, а святой презирает жизнь, но рядом с
героизмом великих аскетов и мучеников благочестие большинства-
это благочестие того рода, о котором в Библии говорится:
«Поскольку ты не холоден и не тепл, изблюю тебя изо рта моего
»463, и поэтому оказывается, что даже величие в религиозном
смысле предполагает расу, мощную жизнь, в которой присутствует
нечто нуждающееся в преодолении, все же прочее - чистая
философия.
Но вследствие этого знать во всемирно-историческом смысле
также представляет собой куда больше, чем о том свидетельствуют
уютные поздние времена, а именно не совокупность титулов,
прав и церемоний, но внутреннее обладание чем-то таким,
что трудно бывает завоевать и трудно удержать, но что, стоит
лишь его постигнуть, тут же представляется достойным того,
чтобы принести ему в жертву всю свою жизнь. Старинный род
означает не просто длинный ряд предков (деды-то есть у всякого
из нас), но таких предков, которые на протяжении всей последовательности
поколений обитали на вершинах истории и не только
обладали судьбой, но и являлись ею, и в чьей крови на протяжении
многовекового опыта форма происходящего была вымуштрована
до совершенства. Поскольку история в великом смысле
начинается одновременно с культурой, следует понимать, что,
когда, к примеру, Колонна464 прослеживали свою историю вплоть
до римских времен, это была всего лишь игра. Однако далеко не
бессмысленно то, что весьма благородным в поздней Византии
считалось происходить из рода Константина Великого, а сегодня
в Соединенных Штатах- возводить свою семью к одному из
прибывших сюда в 1620 г. на «Мейфлауэр»465. На самом деле
античная аристократия начинается с троянского времени, а не с
микенской эпохи, а западноевропейская - с готики, а не с франков
и готов, в Англии же - с норманнов, а не с саксов. История
наличествует лишь с этого момента, а потому лишь отсюда вместо
благородных и героев может появиться обладающая символическим
рангом протознать. В ней обретает свое завершение то,
что мы обозначили вначале как космический такт*. Ибо все, что
называем мы в зрелые времена дипломатическим и общественным
тактом, а сюда относятся и взгляд стратега и предпринимателя,
и зрение собирателя антиквариата, и тонкое чутье знатока
людей, вообще все то, чему не выучиваются, но чем обладают,
все, что возбуждает в прочих, неспособных, бессильную зависть
и в качестве формы руководит ходом событий, представляет собой
не что иное, как единичные случаи той космической и сновидческой уверенности, что достигает своего выражения в поворотах стаи птиц и в управляемых движениях благородной лошади.
Мир как природа окружает священника; священник углубляет
его картину, поскольку его продумывает. Знать живет в мире
как истории и углубляет его, поскольку изменяет его картину. И
то и другое развивается в великую традицию, однако первое есть
результат образования, второе - муштры. Это - фундаментальное
различие двух сословий, вследствие которого сословием фактически
оказывается только одно, второе же сословием лишь представляется-
лишь внешним образом противопоставляя себя
первому. Муштра, муштровка входят в саму кровь и переходят от
отцов к сыновьям. Образованием же предполагается дарование, и
потому подлинное и мощное духовенство - это всегда собрание
единичных дарований, община бодрствования, без учета происхождения
в расовом смысле, отрицающее тем самым время и
историю. Духовное родство и родство кровное - надо прочувствовать
все различие между двумя этими выражениями. Наследственное
духовенство - противоречие в самом себе. В ведической
Индии в его основе - тот факт, что это есть вторая знать, сохраняющая
священнические права за дарованиями из собственной
среды; в прочих же местах целибат кладет даже такому размыванию
границы конец. «Священник в человеке» (неважно, будет ли
это человек из знати или нет) означает центр священной каузальности
в мировом пространстве. Сама священническая сила обладает
каузальной природой, она вызывается высшими причинами
и уже как причина передает действие дальше. Священник - это
посредник во вневременном простирании, протянувшемся между
бодрствованием мирян и финальной тайной, и тем самым духовенство
во всех культурах определяется в своем значении пра-
символом соответствующих культур. Античная душа отрицает
пространство, а значит, не нуждается в посреднике; поэтому античное
священническое сословие исчезает уже в самом начале.
Фаустовский человек стоит лицом к лицу с бесконечным, и от
гнетущей мощи этого зрелища его ничто не защищает; поэтому-
то готическое духовенство и дошло до идеи папства.
Два воззрения на мир, две различные манеры того, как струится
кровь в венах и как мышление вплетается в ежедневные бытие
и деятельность. Дело кончается тем, что во всякой высокой культуре
возникают две морали, каждая из которых свысока смотрит
на другую: аристократические нравы и духовная аскеза, взаимно
друг друга отвергающие за светскость и за холопство. Уже было
показано то*, как первые происходят из замка, а вторая - из монастыря
и собора, одни- из полноты существования посреди
потока истории, другая - в стороне от него, из чистого бодрствования наполненной Богом природы. Мощи этих изначальных
впечатлений позднейшие эпохи даже представить себе не способны.
Светское и духовное сословное ощущение находятся
здесь на взлете и вырабатывают себе нравственный сословный
идеал, достижимый лишь для того, кто сюда принадлежит, да и
для него- лишь после длительной и строгой школы. Великий
поток существования ощущает себя как единство по отношению
ко всему прочему, в чем кровь течет вяло и без такта; великая
общность бодрствования знает о себе как о единстве по отношению
к остальным непосвященным. Ватага героев- и община
святых.
Великой заслугой Ницше навсегда останется то, что он первым
признал двойственную сущность всякой морали (*«По ту сторону добра и зла», § 260). Своими
понятиями «мораль господ» и «мораль рабов» он неверно обозначил
факты и слишком однозначно отнес к последней «христианство
как таковое», но что явственно и заостренно лежит в основе
всех его усмотрений, так это: хороший и плохой - аристократические
различия, благой и злой - священнические. «Хороший
» и «плохой», тотемные понятия уже первых человеческих
союзов и родов, обозначают не умонастроение, но человека, причем
в целостности его живого бытия. Хорошие - властные, богатые,
счастливые. «Хороший» означает сильный, храбрый, благородной
расы, причем это так в словоупотреблении всех ранних
времен. Плохие, продажные, бедствующие, низменные- это в
изначальном смысле бессильные, неимущие, несчастные, трусливые,
немногочисленные, «ничьи сыновья»466, как говорили в
Древнем Египте. «Благой» и «злой», понятия табу, оценивают
человека в отношении его ощущения и понимания, т. е. бодрствующего
умонастроения и сознательных действий. Прегрешение
против любовного этикета в расовом смысле - это низко; ослушаться
церковного запрещения любви- зло. Благородные нравы
- это совершенно бессознательный результат долгой и постоянной
,муштры. Им обучаются, вращаясь в обществе, а не из книг.
Они - чувствуемый такт, а не понятие. Прочая же мораль - это
инструкция, от начала и до конца расчлененная по причинам и
следствиям, а потому ее можно выучить: она есть выражение
убеждения.
Одни (т. е. нравы) - насквозь историчны и признают все ранговые
различия и преимущества как фактически данные. Честь -
это всегда сословная честь: чести сразу всего человечества в природе
нет. Кто не свободен, не может участвовать в поединке.
Всякий человек, будь он бедуин, самурай или корсиканец, крестьянин,
рабочий, судья или грабитель, имеет свои собственные,
обязывающие его понятия чести, верности, храбрости, мести,
которые неприложимы ни к какой иной разновидности жизни. У
всякой жизни есть нравы; иначе ее невозможно и мыслить. Они
имеются уже у играющих детей. Те сразу же и сами из себя знают,
что является подобающим. Хотя никто этих правил не диктовал,
они здесь присутствуют. Они возникают совершенно бессознательно
из «мы», образующегося из единообразного такта кружка.
Под этим углом зрения и всякое существование - «в форме».
Всякая толпа, по какому-либо поводу собирающаяся на улице,
мгновенно обретает также и нравы; кто их в себе не несет (слово
«следовать» предстает в таком контексте излишне рассудочным)
как нечто самоочевидное, тот плох, низок, он сюда не принадлежит.
Необразованные люди и дети обладают на этот счет удивительно
тонким чутьем. Однако детям необходимо бывает выучить
еще и катехизис. Там они узнают о благом и злом, которые установлены,
а нисколько не самоочевидны. Нравы - это не то, что
истинно, но просто есть. Они выращены, прирождены, прочувствованы,
происходят из органической логики. В противоположность
им мораль никогда не является действительностью (иначе
свят был бы весь мир), но является вечным требованием, нависающим
над сознанием, причем по идее - всех вообще людей, вне
зависимости от различий реальной жизни и истории. Поэтому
всякая мораль негативна, всякие нравы позитивны. В последнем
случае наихудший- это бесчестный, высший в первом- безгрешный.
Фундаментальное понятие всяких живых нравов - честь. Все
остальное- верность, покорность, храбрость, рыцарственность,
владение собой, решимость- собрано в ней. И честь- вопрос
крови, а не рассудка. Здесь не раздумывают: кто раздумывает,
уже бесчестен. Потерять честь - значит быть уничтоженным для
жизни, времени, истории. Честь сословия, семьи, мужчины и
женщины, народа и отчизны, честь крестьянина, солдата, даже
бандита: честь означает, что жизнь в данной личности чего-то
стоит, что она обладает историческим рангом, выделенностью,
знатностью. Она так же принадлежит к направленному времени,
как грех - к вневременному пространству. Наличие чести в крови
- все равно что обладание расой. Противоположность тому -
терситовские467 натуры, грязные душонки, чернь: «Хоть потопчи,
да жизнь сохрани». Снести оскорбление, забыть поражение, заскулить
перед врагами - все это говорит о жизни, сделавшейся
нестоящей и излишней, в которой, однако, нет ничего общего со
священнической моралью, которая не цепляется за жизнь, сделавшуюся
к тому же столь заподозренной, но вообще от нее абстрагируется,
а с ней - и от чести. Мы уже говорили: всякое нравственное
действие - это в глубочайшем смысле аскеза и умерщвление
существования. Именно потому оно находится вне жизни и
исторического мира.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:41 | Post # 163 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 4
Но здесь следует заранее условиться о том, что только и придает
мировой истории в поздние времена великих культур и начинающейся
цивилизации их красочное богатство, а событиям -
символическую глубину. Прасословия знать и духовенство - это
чистейшее выражение обеих сторон жизни, однако не единственное.
Еще на очень ранней стадии, многократно предвещаемые
в примитивную эпоху, наружу прорываются и иные потоки бытия
и связи бодрствования, в которых символика времени и пространства
достигает живого выражения, и лишь вместе с теми,
первыми, они образуют ту целостную полноту, которую мы называем
социальным членением или обществом.
Духовенство микрокосмично и животно, знать космична и
растительна - отсюда ее глубокая связь с землей. Она сама есть
растение, прочно укорененное в земле, привязанное к почве, и в
том числе и поэтому она - возвысившееся крестьянство. Из этого
рода связанности произошла идея собственности, совершенно
чуждая микрокосму как таковому, свободно двигающемуся в
пространстве. Собственность - это прачувство, это не понятие, и
оно принадлежит времени, истории и судьбе, а не пространству и
причинности. Его невозможно обосновать, однако оно налицо (*Напротив, его возможно опровергнуть, и это довольно часто делалось в китайской,
античной, индийской и западноевропейской философии, однако собственности
это не отменяет).
«Имение» начинается с растения и продолжается в истории высшего
человека до тех пор, пока в нем есть растительное, есть
раса. Поэтому собственность в наиболее непосредственном ее
значении - это земельная собственность, и стремление к тому,
чтобы превратить нажитое в землю и почву, всегда есть свидетельство
человека доброй породы. Растение владеет почвой, в
которой оно коренится. Она является его собственностью (**Куда новее и гораздо меньшей символической силой заряжено владение
движимыми предметами - пищей, утварью, оружием, широко распространенное
также и в животном мире. Напротив того, гнездо - растительная собственность
птицы), которую
оно обороняет с отчаянностью всего своего существования-
против чуждых ростков, против превосходящих мощью
соседних растений, против всей природы. Так птица защищает
гнездо, в котором высиживает птенцов. Наиболее ожесточенные
битвы за собственность разворачиваются не в поздние времена
высоких культур и не между богатыми и бедными - за движимое
имущество, но здесь, в начале растительного царства. Кто ощущает
в лесу, как вокруг него день и ночь идет молчаливая, не
знающая пощады схватка за почву, того охватывает ужас от глубины
этого импульса, почти неотличимого от жизни. Здесь происходит длящаяся годами, вязкая, ожесточенная борьба, безнадежное
сопротивление слабых сильным, продолжающееся столь
долго, что сломленным оказывается также и победитель, трагедии
наподобие тех, которые повторяются лишь у наиболее изначального
человечества, когда старинный крестьянский род сгоняют
с родного клочка земли, изгоняют из гнезда, или же деньги
в самом прямом смысле слова отрывают от почвы аристократическое
семейство (*Так что собственность в этом наиболее важном смысле, как срощенность с
чем-то, для отдельной личности значит куда меньше, чем для последовательности
поколений. Это с силой прорывается на поверхность в каждом раздоре как внутри
крестьянской семьи, так и царствующего дома: каждый нынешний глава является
собственником лишь во имя рода. Отсюда и страх смерти при отсутствии наследника.
Собственность является также и временным символом и потому глубоко
родственна браку, представляющему собой прочную, растительную срощенность
и взаимное владение друг другом, выражающиеся под конец во всевозрастающем
сходстве черт внешности). Наблюдаемые повсюду схватки в поздних городах
имеют совершенно иной смысл, ибо здесь, в коммунизме
всякого рода, речь идет не о переживании, но о понятии собственности
как чисто материального средства. Отрицание собственности
никогда не идет от расового импульса, но, напротив, это
есть доктринальный протест чисто духовного, городского, беспочвенного,
отрицающего растительное начало бодрствования
святых, философов и идеалистов. Монах-анахорет, каковым является
научный социалист, как бы его ни звали - Мо-цзы, Зенон или
Маркс, отвергает собственность по одному и тому же основанию,
люди расы ее защищают из одного и того же чувства. Также и
здесь факты и истины друг другу противостоят. «Собственность -
это кража»468 - вот высказанная в наиболее материалистической
форме старинная мысль: «Что пользы человеку, если он весь свет
приобретет, а душе своей повредит?»469 Отдавая собственность,
священник отказывается от чего-то опасного и чуждого, аристократия
же - от самой себя.
Начиная с этого момента происходит развитие двойственного
ощущения собственности: владение как власть и владение как
добыча. То и другое соседствует в изначальном человеке расы.
Всякий бедуин и викинг хочет и того, и другого. Морской герой -
это также и морской разбойник; всякая война идет также и за
владение, причем прежде всего за владение землей. Всего один
шаг- и рыцарь делается рыцарем-разбойником, искатель приключений
- завоевателем и королем, как норманн Рюрик на Руси
и многие ахейские и этрусские пираты в гомеровские времена. Во
всех героических сказаниях рядом с мощным и естественным
удовольствием от борьбы, от власти, от женщины, рядом с необузданными
вспышками счастья, боли, гнева и любви присутствует
также и мощная радость от «добра». Когда Одиссей высаживается
у себя на родине, он первым делом пересчитывает сокровища на корабле , а в исландской саге крестьяне Хьялмар и
Ёлварод сразу прерывают поединок, стоит каждому из них увидеть,
что в лодке противника нет никакого товара: дурак тот, кто
сражается из гордыни и ради чести. В индийском героическом
эпосе эпитет «радующийся битве» равен по значению «жадному
до скота», а греки-«колонизаторы» X в. были поначалу грабителями,
как и норманны. Чужой корабль на море - это безусловно
ценный приз. Однако междоусобицы южноаравийских и персидских
рыцарей 200 г. по Р. X. и guerre privees471 провансальских
баронов 1200 г., которые мало чем превосходили заурядный угон
скота друг у друга, с концом феодальной эпохи перерастают в
большую войну с целью завоевания земли и людей. Все это наконец
доводит высокую аристократическую культуру до вымуштрованности
и формы, внушающих презрение священникам и
философам.
С подъемом культуры эти первичные импульсы расходятся
далеко в разные стороны и вступают друг с другом в борьбу.
Всемирная история едва ли не сводится к истории этой борьбы.
Из ощущения власти происходят завоевание, политика и право,
из ощущения добычи- торговля, экономика и деньги. Право-
собственность имеющего власть. Его право - это право для всех.
Деньги - сильнейшее оружие приобретателя. С его помощью он
покоряет мир. Экономике желательно государство, которое было
бы слабым и служило бы ей; политика требует включения экономической
жизни в сферу власти государства: Адам Смит и Фридрих
Лист472, капитализм и социализм. В начале всех культур имеется
военная и купеческая знать, далее- земельная и денежная
знать, и в результате - военное и экономическое ведение войны и
беспрерывная борьба денег с правом.
По другую сторону происходит разделение духовенства и
учености. И то и другое направлено не на фактическое, но на
истинное, оба относятся к стороне жизни, являющейся табу, и к
пространству. Страх смерти- источник не только всякой религии,
но и всей философии и естествознания. Однако теперь священной
каузальности оказывается противопоставлена каузальность
профанная. Профанное - вот новое противоположное понятие
к религиозному, терпевшему ученость лишь в качестве
служанки. Профанной является вся целиком поздняя критика, ее
дух, ее метод и цель. Не является исключением из этого также и
поздняя теология; но, несмотря на это, ученость всех культур
продвигается всецело в формах предшествовавшего ей духовенства,
доказывая тем самым, что она возникла лишь из духа противоречия,
сохраняя зависимость от прообраза во всех частных и
общих моментах. Поэтому античная наука обитает в культовых
общинах орфического стиля, таких, как милетская школа, пифагорейский
союз, врачебные школы в Кротоне и на Косе, аттические школы Академии, перипатетиков и Стой, главы которых в
общем и целом относятся к типу жреца и провидца, - вплоть до
римских правовых школ сабинианцев и прокулианцев. Арабским
элементом является наличие священного писания также и в науке,
наличие в ней канона, каким был естественнонаучный канон
Птолемея («Альмагест»), медицинский Ибн-Сины, философский
корпус «Аристотеля» с множеством неподлинных сочинений.
Арабскими по духу являются и по большей части неписаные законы
и методы цитирования*, комментарий как форма дальнейшего
движения мысли, высшие школы как монастырские учреждения
(медресе), обеспечивавшие преподавателей и слушателей
кельей, питанием и одеждой, и научные направления как братства.
Ученый мир на Западе, особенно в протестантских областях,
устроен всецело по образу и подобию католической церкви. Переход
от ученого ордена готической эпохи к орденообразным
школам XIX в., таким, как школы Гегеля и Канта и историческая
школа права, однако также и многие английские колледжи, совершили
французские мавриниане и болландисты473, которые
начиная с 1650 г. господствовали во вспомогательных исторических
дисциплинах, а отчасти их и основывали. Во всех специальных
научных дисциплинах, включая сюда также и медицину и
катедерфилософию, существует развитая иерархия со своими,
школьными, папами, степенями и достоинствами (докторская
степень как священническое посвящение), таинствами и соборами.
Понятие «мирянин»474 сохраняется в строгой ненарушимости,
а право всеобщего священства верующих в форме популярной
науки, такой, как дарвинизм, с величайшей страстностью оспаривается.
Изначально гелертерским языком была латынь; теперь
повсюду оформились языки частных специальностей, как, например,
те, что бытуют в области радиоактивности или обязательственного
права, понятные лишь тому, кто дошел до высших ступеней
посвящения. Существуют основатели сект, какими явились
многие ученики475 Канта и Гегеля, миссионерство среди неверующих,
как миссионерская работа монистов, еретики, такие, как
Шопенгауэр и Ницше, и великое отлучение, а в качестве Индекса476
- заговор молчания. Существуют здесь вечные истины, такие,
как подразделение объектов права на лица и вещи, и догматы,
например, относительно энергии и массы или теории наследственности,
есть ритуал цитирования правоверных писаний и
своего рода научное причисление к лику блаженных (**По смерти ересиархам бывает отказано в вечном блаженстве учебника: им
отводится чистилищное пламя примечаний, откуда они, отбеленные по заступническим
молитвам верующих, поднимаются в рай непосредственно параграфов).
Более того- тип западноевропейского ученого, достигший
высшего развития в середине XIX в. (тогда же, когда тип священника пребывал в величайшем упадке), придал законченность и
совершенство кабинету ученого, этой келье профанного монашества.
Имеются у этого монашества и свои неосознаваемые обеты:
бедность, исповедуемая как нелицемерное пренебрежение благополучием
и имуществом и обычно связанная с добросовестным
презрением к купеческим занятиям и к любому обращению научных
результатов в средство заработка; целомудрие вплоть до
академического целибата, в следовании которому образцом и
вершиной явился Кант; послушание вплоть до принесения себя в
жертву точке зрения школы. Наконец, к этому присоединяется
отчуждение от мира, как профанное эхо готического бегства от
него, что привело к пренебрежению почти всей общественной
жизнью и всеми формами светскости: всюду недостаток муштры
и через край образования. То, что для знати еще в поздних ее
побегах, для судей, помещиков и офицеров, оказывается источником
естественной радости - от продолжения рода, от владения
и чести, представляется ученому незначительным в сравнении с
тем, что он обладает чистой научной совестью или, в отдалении
от всей мировой суеты, продолжает чей-то метод или некое узре-
ние. И если сегодня ученый перестал быть чужд миру и наука,
зачастую с весьма значительным пониманием, встает на службу
технике и зарабатыванию денег, так это знак того, что чистый тип
находится на спаде, а значит, великая эпоха восторгов по поводу
рассудка, живым выражением которой он являлся, принадлежит
уже прошлому.
Все это создает естественное сословное строение, которое в
своем развитии и действии представляет собой основной каркас в
жизненном течении всякой культуры. Он не создавался ничьим
решением, и никакое постановление не в состоянии его изменить:
революции меняют его лишь в том случае, если они являются
формами развития, а не результатом частной воли. Каркас этот, в
его окончательном космическом значении, действующим и мыслящим
человеком даже не осознается, потому что заложен слишком
глубоко в человеческом существовании, а потому является
чем-то само собой разумеющимся; и лишь с поверхности заимствуются
лозунги и поводы, из-за которых происходят сражения в
той части истории, которую теория выделяет в качестве истории
социальной, но которую на самом деле отделять от прочей невозможно.
Знать и духовенство поначалу вырастают посреди сельской
местности и представляют собой чистую символику существования
и бодрствования, времени и пространства; впоследствии
по ту и другую сторону - в сферах овладевания добычей и размышления
соответственно, развиваются два типа, обладающие
меньшим символизмом и приходящие в поздние городские времена
к господству в виде экономики и науки. В этих двух потоках
существования бескомпромиссно и с враждебностью к традиции
оказываются продуманными до конца идеи судьбы и каузальности;
возникают силы, разделенные смертной враждой сословных
идеалов геройства и святости: деньги и дух. Оба относятся к этим
идеалам так же, как душа города - к душе земли. Начиная с этого
момента собственность зовется богатством, а мировоззрение-
знанием: лишенная святости судьба и профанная каузальность.
Однако также и наука вступает в противоречие со знатью. Знать
не доказывает и не исследует, она просто есть. De omnibus dubitandum
буржуазно-неблагородно, однако, с другой стороны, это
противоречит также и фундаментальному ощущению духовенства,
отводящего критике служебную роль. Далее, чистая экономика
наталкивается здесь на аскетическую мораль, отвергающую
денежный интерес, точно так же, как его презирает подлинная и
сидящая на своей земле знать. Даже старинная купеческая знать,
например в ганзейских городах, в Венеции и Генуе, зачастую
разорялась, поскольку, связанная с традицией, она не желала или
не могла Принимать участия в нещепетильных формах предпринимательства
большого города. И наконец, экономика и наука
враждебно противостоят друг другу и повторяют в борьбе между
прибылью и познанием, между конторой и кабинетом ученого,
предпринимательским и доктринерским либерализмом - старинное
великое противоборство действия и созерцания, замка и собора.
В том или ином виде такое членение повторяется в строении
всякой культуры, делая тем самым возможной сравнительную
морфологию также и в социальной области.
Особняком от подлинной сословной структуры стоят повсюду
профессиональные классы ремесленников, чиновников, художников
и рабочих, которые, как, к примеру, гильдии кузнецов (Китай),
писцов (Египет) и певцов (античность), уходят корнями в
седую древность и вследствие профессиональной обособленности
(так что даже не заключаются браки с посторонними) делаются в
полном смысле слова особыми племенами, как абиссинские фалаша (*Черные иудеи, все поголовно кузнецы) и многие классы шудр, перечисленные в сборнике законов
Ману. Их выделение основывается на чисто технических навыках,
а значит, не на символике времени и пространства; их традиции
также ограничиваются техникой, а не собственными нравами
или моралью, как то сплошь и рядом присутствует в экономике и
науке. Офицеры и судьи, поскольку они выводят себя от знати, -
сословия, чиновники - профессия; ученый, поскольку он вышел
из духовенства, принадлежит к сословию, художник же - профессия.
Честолюбие и совесть связываются в одном случае с сословием,
в другом- с достигнутым результатом. В совокупности
всех первых присутствует нечто символическое, как бы оно ни
было слабо, и оно отсутствует у вторых. Вследствие этого над
ними тяготеет некая отчужденность, лишенность правил, зачастую
- некая подозрительность; можно вспомнить палача, актера и
странствующего певца или об античной оценке художников в
области изобразительных искусств. Их классы и гильдии обособляются
от общества или же ищут защиты у других сословий (либо
у отдельных покровителей и меценатов), однако они не могут
в них влиться, что находит свое отражение как в шедших в старинных
городах цеховых войнах, так и в обнаруживаемых людьми
искусства всякого рода антисоциальных побуждениях и обыкновениях.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:42 | Post # 164 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 5
Таким образом, истории сословий нет до профессиональных
классов решительно никакого дела, она является отображением
метафизического момента в высшем человечестве. Момент этот
возвышается до великой символики в различных видах вечноте-
кущей жизни, и в этих-то видах, а также на них история культур и
осуществляется.
Уже резко выраженный тип крестьянина в самом начале представляет
собой нечто новое. В каролингскую эпоху и в царистской
России с ее «миром» (*Абсолютно примитивный «мир», в противоположность утверждениям социалистических
и панславистских мечтателей, возник лишь начиная с 1600 г., а
начиная с 1861 г. - упразднен. Земля здесь - это общинная земля, и обитатели
деревни по возможности удерживаются в прикрепленном состоянии, чтобы обеспечить
тем самым взнос налогов) были свободные и крепостные, занимавшиеся
земледелием, однако никакого крестьянства не было.
Лишь на основе глубокой инаковости перед лицом той и другой
символической «жизни» (если мы вспомним Фрейданка) жизнь
эта делается сословием, кормящим сословием в полном смысле
этого слова, а именно корнем великого растения культуры, глубоко
запустившим свои ответвления и волокна в материнскую
почву и с тупой прилежностью вытягивающим на себя все соки и
посылающим их наверх, туда, где на свету истории возвышаются
ствол и верхушка. Крестьянское сословие служит большой жизни,
не: только давая ей питание, добываемое им с земли, но также
и иным приношением Матери-Земли- своей собственной кровью,
которая на протяжении веков струится из деревень в высшие
сословия, принимает там их форму и поддерживает их жизнь.
Соответствующее сословное выражение для этого- крепостная
зависимость (какими бы ни были поводы для нее, коренящиеся в
поверхностном слое истории), развивающаяся в Западной Европе
в 1000-1400 гг. и «одновременно» во всех прочих культурах.
Спартанское илотство относится сюда точно так же, как и древнеримская клиентура, из которой начиная с 471 г. возникал сельский
плебс, т. е. свободное крестьянское сословие (*См. далее внизу). Поразительна
эта сила стремления к символической форме в пределах псевдоморфоза
«позднеримского» Востока, где основанное Августом
кастовое устройство принципата с его различием сенаторского и
всадничьего чиновничества постепенно свертывается до тех пор,
пока к 300 г. повсюду в тех местах, где первенствует магическое
мироощущение, оно не приходит к раннеготическому состоянию
1300г., а тем самым- к тому, что имелось в государстве Саса-
нидов**. Из чиновничества высокоцивилизованной администрации
развивается мелкая знать, декурионы, деревенские всадники
и городские патриции, которые телом и имуществом ответственны
перед своим господином за все взносы (возникшая в результате
попятного развития ленная повинность) и положение которых
постепенно делается наследственным, - совершенно как в V египетскую
династию, как в первые столетия Чжоу, когда уже И-ван
(934-909) был вынужден оставлять без внимания завоевания
вассалов, ставивших графов и фохтов по собственному выбору, и
как в эпоху крестовых походов. Наследственными становятся и
сословия офицеров и солдат (ленная повинность в отношении
армейской преемственности), что было затем в виде закона закреплено
Диоклетианом. Отдельный человек оказывается прочно
прикрепленным к сословию (corpori adnexus), и как цеховая принудительность,
например, в готическую и раннеегипетскую эпоху
этот же принцип распространяется на все вообще занятия. Но в
первую очередь из позднеантичной, использующей рабов лати-
фундийной экономики (***В эти столетия античный раб исчезает совершенно сам собой, что является
ярчайшим свидетельством угасания как античного мироощущения, так и
античного экономического чувства) с внутренней необходимостью возникает
колонат мелких наследственных арендаторов, между тем как
все поместье делается административной единицей, с возложенной
на хозяина обязанностью собирать взносы и выставлять контингент
солдат (****Велисарий выставил для войны с готами 7000 всадников со своих владений.
При Карле V на это оказались бы способны очень и очень немногие германские
государи). Между 250 и 300 гг. колон законодательно
прикрепляется к земле: glebae adscriptus - тем самым оказывается
достигнутым сословное различие феодалов и крепостных*****.
Знать и духовенство даются с каждой новой культурой как
возможность. И только недостаточность данных оказывается
подчас основанием для мнимых исключений из этого правила.
Сегодня мы знаем, что в древнем Китае имелось настоящее ду
ховное сословие, и для первых этапов орфической религиозности
в XI в. до Р. X. чем-то само собой разумеющимся представляется
допущение духовенства как сословия, намек на что имеется в
эпических образах Калханта и Тиресия. Развитие египетского
феодального государства также предполагает протознать еще для
III династии (**Вразрез с тем, что говорится у Ed. Meyer, Gesch. d. Altertums I, § 243). Однако как именно и с какой силой эти сословия
реализуются в действительности, после чего начинают вмешиваться
в последующую историю, творить ее, нести на себе и даже
воплощать в собственной судьбе, зависит от прасимвола, лежащего
в основании всякой культуры и языка ее форм в целом.
Знать, это растение от начала и до конца, во всем исходит от
земли как протособственности, с которой оно прочно срослось.
Повсюду она имеет своей основной формой род, в котором находит
свое выражение также и «другая» история, а именно история
женщины, посредством же воли к длительности, а именно длительности
крови, она находит в нем свое воплощение как великий
символ времени и истории. Обнаруживается, что раннее, основывающееся
на личном доверии высшее чиновничество феодального
государства повсюду, как в Китае и Египте, так и в античности
и в Западной Европе, от маршалка (по-китайски sse-ma), камергера
(chen) и стольника (ta-tsai) и до фохта (пап) и графа (peh) (***Китайские ранги у Schindler, Das Priestertum in alten China, S. 600, в точности
им соответствующие египетские - у Ed. Meyer, Gesch. d. Altertums I, § 222,
византийские- в «Notitia dignitatum»477, отчасти заимствованном из двора Саса-
нидов. В античных полисах некоторые происходящие из седой древности титулы
чиновников указывают на придворные должности (колакреты, пританы, консулы).
См. далее внизу),
поначалу создает ленные придворные должности и отличия, затем
стремится к наследственной связи с землей и наконец делается
исходным моментом аристократических родов.
Фаустовская воля к бесконечному находит свое выражение в
генеалогическом принципе, который, как ни удивительно это может
показаться, принадлежит этой культуре, и только ей одной, и
все исторические образования в ней, и прежде всего само государство,
пронизываются и формируются этим принципом вплоть
до самых глубинных слоев. Историческое чутье, желающее знать
судьбу своей крови на протяжении столетий и иметь на первоисточниках
доказательства всех «когда?» и «откуда?» вплоть до
пращуров, тщательное вычерчивание родового древа, способное
сделать нынешнее владение и его наследственный порядок зависимыми
от судьбы одного лишь брака, заключенного, быть может,
полтысячелетия назад, понятия чистоты крови, равенства по
происхождению, мезальянса, - все это проявления воли к направлению
во временную даль, как она, возможно, выработалась в
родственную этому, однако куда более слабую форму лишь у
одной египетской знати.
В противоположность этому знать античного стиля всецело
ориентируется на сиюминутное состояние агнатского рода, а
еще - на мифическое родовое древо, и в этом не обнаруживается
ни малейшего исторического чутья, но видна только нимало не
озабоченная историческим правдоподобием потребность в великолепном
фоне для «здесь» и «теперь» ныне живущего человека.
Отсюда- совершенно никак иначе не объяснимая наивность, с
которой отдельный человек непосредственно за своим дедом
усматривает Тезея и Геракла и мастерит себе фантастическое
родовое древо, да по возможности не одно, как Александр, и
легкость, с которой римские семейства могли внести мнимых
своих пращуров в древние консульские списки. При погребении
римского нобилитета в погребальной процессии несли восковые
маски великих предков, однако важно было лишь их число и
звучание знаменитых имен и ни в малейшей степени - их генеалогическая
связь с современностью. Это характерная особенность478
всей вообще античной знати, которая, как и готическая,
также и по внутреннему строению и духу образует единство,
простирающееся от Этрурии и до Малой Азии. На этом основывается
сила, которой еще в начале позднего времени обладали
орденообразные родовые союзы по всем городам, эти филы,
фратрии и трибы, культивировавшие в сакральной форме исключительно
современный свой состав и спаянность - как три дорические
и четыре ионические филы и три этрусские трибы, появляющиеся
в древнейшем Риме как Титии, Рамны и Луцеры. В
Ведах претензию на культовое почитание предъявляют только
души «отцов» и «матерей» из трех ближайших и трех более отдаленных
поколений*, а далее они уходят в прошлое; античный
культ душ также никогда не уходил глубже в прошлое. Это величайшая
из всех, какие только возможны, противоположность
культу предков у китайцев и египтян, который по идее не прекращается
вообще никогда, поддерживая тем самым род в определенном
порядке также и за пределами смерти. В Китае сегодня
еще живет герцог Кунг в качестве потомка Конфуция, а также
потомство Лао-цзы, Чжан Лу и других. О широко разветвленном
древе речи не идет, линия, дао существа, продолжается здесь и
через усыновление, и иными средствами. Усыновление, в связи с
тем что усыновленный принимает на себя определенные обязательства,
включает его, в плане душевном, в культ предков.
Века расцвета этого своеобразнейшего сословия, от начала и
до конца являющего собой направление, судьбу и расу, проникнуты
необузданной радостью жизни. Женщина, поскольку она
есть история, и борьба, поскольку она создает историю, находятся
безусловно в центре его мышления и деятельности. Северной
поэзии скальдов и южному миннезингерству соответствуют
древние песни в «Шицзин» из китайской рыцарской эпохи*, преподававшиеся
в би юн, месте благородной муштры, сяо. И точно
так же торжественная стрельба из лука, устраивавшаяся публично,
совершенно в духе античного агона или готического и персидско-
византийского турнира принадлежит гомеровской стороне
китайской жизни.
Противоположность ей составляет сторона орфическая, в стиле
духовенства которой находит выражение пространственное
переживание культуры. Эвклидовскому характеру античной протяженности,
не нуждающейся ни в каком посреднике для того,
чтобы вступить в общение с близкими телесными богами, соответствует
такое положение духовенства, при котором это сословие
с самого начала низводится до совокупности городских
должностей. Китайскому дао - положение, при котором на место
изначального наследственного духовенства впоследствии приходят
лишь профессиональные классы молельщиков, письменников
и жрецов при оракулах, сопровождающих культовые действия
властей и глав семей предписанными ритуалами. Теряющемуся в
безмерных далях мироощущению индуса соответствует то, что
духовное сословие становится там второй знатью, которая с колоссальной
энергией, вмешиваясь во все стороны жизни, помещается
между народом и дикой чащобой его богов. Наконец,
ощущению пещеры соответствует священник магического стиля
в собственном смысле: им оказывается (причем с постоянно возрастающей
непреложностью) монах и отшельник, между тем как
мирское духовенство все больше и больше теряет значимость.
Напротив того, фаустовское духовенство, еще ок. 900 г. не обладавшее
ни глубокой значимостью, ни достоинством, теперь
стремительно завладевает той колоссальной посреднической
ролью, которую исполняет - по идее - меж человечеством в целом
и далью макрокосма, простершегося со всей мощью пафоса
третьего измерения. Фаустовское духовенство, исключенное из
истории целибатом, а из времени - character indelebilis, обретает
свое высшее завершение в папстве, являющемся величайшим из
всех мыслимых символов священного динамического пространства;
в протестантской же идее всеобщего священства верующих
папство оказывается не упраздненным, но лишь перемещенным
из одной точки и одной личности - в грудь каждого отдельного
верующего.
Наличное во всяком микрокосме противоречие между существованием
и бодрствованием с внутренней необходимостью
приводит в столкновение также и оба сословия. Время желает
подчинить себе пространство, пространство - время. Духовная и
светская власть - величины столь различного порядка и тенденции,
что примирение или хотя бы взаимопонимание между ними
представляются чем-то немыслимым. Однако во всех иных культурах
борьба эта не приводила ко всемирно-историческому взрыву:
в Китае господство было сохранено за знатью ради дао, в
Индии - за духовенством, по причине бесконечно расплывающегося
пространства; внутри арабской культуры включение зримо-
мирской солидарности правоверных в великий духовный consensus
задается непосредственно магическим мироощущением, чем
предполагается также и единство светских и духовных государства,
права, властительства. Это не препятствовало возникновению
трений между обоими сословиями, а в державе Сасанидов дело
доходило до кровавой междоусобицы знати динкан и партии магов
и даже до убийства некоторых государей; в Византии же весь
V в. наполнен борьбой между императорской властью и духовенством,
борьбой, которая неизменно пребывает на заднем плане
монофизитских и несторианских разногласий (*Примером чего является жизнь Иоанна Хризостома), однако само фундаментальное
соотношение под сомнение при этом не берется.
В античности, отвергающей бесконечное во всех его смыслах,
время было сведено к настоящему, протяжение- к осязаемому
телу, а тем самым сословия великой символики лишаются значения
до такой степени, что вообще не рассматриваются как самостоятельная
сила перед лицом города-государства, воплощающего
в себе античный прасимвол в наиболее мощной форме из всех
мыслимых. Напротив того, в истории египетского человечества, в
котором мощный глубинный порыв с одинаковой силой устремляется
как во временную, так и в пространственную даль, оказывается
возможным проследить борьбу обоих сословий и их символику
вплоть до выраженного феллахства. Ибо переход от IV к
V династии был связан также и с явным триумфом мироощущения
духовенства над рыцарским мироощущением: фараон становится
из тела и носителя высшего божества его слугой, а святилище
Ра превосходит погребальный храм государя как по архитектонической,
так и по символической мощи. Новое царство,
сразу же после первых великих Цезарей, делается свидетелем
установления политического всемогущества фиванского жречества
Амона, а с другой стороны, явно имевшего политическую
подоплеку переворота царя-еретика Аменофиса IV, - пока, наконец,
после бесконечных борений между военными и жреческими
кастами история египетского мира не завершается чужеземным
господством.
Та же борьба двух в равной степени могущественных символов
ведется в фаустовской культуре в близких этому в духовном
плане формах, однако с куда большей страстностью, так что,
начиная с наиболее ранней готики, мир между государством и
церковью делается возможным лишь как вооруженное перемирие.
В этой борьбе, однако, находит свое выражение обусловленность
бодрствования, которое желало бы быть независимым от
существования, однако на это не способно. Ум без крови не
обойдется, а кровь без ума- вполне. Война относится к миру
времени и истории (в духовной сфере возможна лишь борьба доводов,
дискуссия), Церковь сражающаяся перемещается из царства
истин в царство фактов, из царства Иисуса в царство Пилата;
она превращается в момент внутри истории расы и оказывается
всецело подлежащей формирующей силе политической стороны
жизни; она сражается мечом и пулей, ядом и кинжалом, подкупом
и предательством - всеми средствами сиюминутной партийной
борьбы от эпохи феодализма до современной демократии;
она приносит догматы в жертву мирским преимуществам и вступает
с еретиками и язычниками в союз против правоверных властей.
У папства как идеи - особая история, однако вне зависимости
от этого папы VI и VII вв. были византийскими наместниками
сирийского и греческого происхождения, далее- могущественными
землевладельцами с многочисленными крепостными; в
конце концов в начале готики patrimonium Petri479 становится
некоего рода герцогством во владении великих аристократических
родов Кампаньи (прежде всего Колонна, Орсини, Савелли,
Франджипани), которые пап попеременно назначают, пока также
и здесь господствующей не становится общая западноевропейская
ленная система и престол Петра не начинает сдаваться напрокат
внутри семейств римских баронов, так что новый папа,
как и всякий немецкий и французский король, должен был подтверждать
права своих вассалов. В 1032 г. тускуланские графы
провозгласили папой 12-летнего мальчика. В пределах города,
среди древних руин и прямо на них, высилось тогда восемьсот
башен-замков. В 1045 г. сразу трое пап окопались в Ватикане,
Латеранском дворце и в церкви Санта Мария Маджоре, а благородная
свита их обороняла.
К этому еще прибавляется город с его душой, которая вначале
отделяется от души земли, затем с нею уравнивается и в конце
концов пытается ее подавить и изничтожить. Однако такое развитие
происходит в разновидностях эюизни, а значит, принадлежит
к истории сословий. Стоит появиться городской эюизни как таковой,
а с ней возникнуть духу общности среди обитателей этих
небольших поселений, духу, воспринимающему собственную
жизнь в качестве чего-то особого, непохожего на жизнь снаружи,
как начинает действовать волшебство личностной свободы, вовлекая
внутрь городских стен все новые потоки существования.
Бытие горожанином и распространение городской жизни заключают
в себе некую страсть. Именно в ней, а не в материальных
предпосылках коренится лихорадка эпохи античных оснований
городов, которая известна нам в ее последних представителях, а
потому не вполне правильно обозначается колонизацией. Это
творческий энтузиазм городского человека, который в античности,
начиная с X в., и «одновременно» в других культурах покоряет
все новые последовательности поколений чарам новой жизни,
в которой впервые посреди человеческой истории появляется
идея свободы. Идея эта не политического и тем более не абстрактного
происхождения, однако она обнаруживает, что внутри
городских стен приходит конец растительной связанности с землей,
так что скрепы, пронизывающие всю деревенскую жизнь,
оказываются разорваны. Поэтому в самой сути этой идеи всегда
присутствует нечто отрицающее. Она освобождает, высвобождает,
защищает: человек бывает извечно свободен от чего-то. Выражением
этой-то свободы и является город; городской дух-
это сделавшееся свободным понимание, и все, что в поздние времена
возникает под именем свободы в плане духовных, социальных
и национальных движений, восходит к этому протофакту
освобожденного от земли бытия.
Однако город старше «буржуа»480. Поначалу он привлекает
профессиональные классы, которые находятся вне символического
сословного порядка и приобретают здесь форму цехов, а затем
уже - сами прасословия, которые переносят в городские границы
свои замки - как мелкая знать, и свои монастыри - как францисканцы,
не особенно изменяясь при этом внутренне. Не только
папский Рим, но и все итальянские города этой эпохи уставлены
укрепленными родовыми башнями, из которых на улицы выплескиваются
междоусобные стычки. На известном, относящемся к
XIV в. изображении Сиены481 башни высятся вокруг рынка все
равно как фабричные трубы, а флорентийские палаццо Возрождения
являются не только наследниками провансальских благородных
дворов (по великолепию протекающей внутри жизни), но
еще и (своими рустованными фасадами) отпрысками готических
замков, которые французское и немецкое рыцарство еще длительное
время продолжало строить на скалах. Обособление новой
жизни происходит лишь очень неспешно. В 1250-1450 гг. по всей
Западной Европе все переселившиеся в города роды сливаются в
противовес цехам в патрициат и именно в силу этого также и
духовно отделяются от земельной аристократии. Абсолютно то
же самое происходило в раннем Китае, Египте и Византийской
империи, и лишь исходя из этого можно понять древнейшие античные союзы городов, такие, как этрусский, а быть может, еще и
латинский, и священную связь колониального дочернего города с
метрополией: происходящие здесь события исходят не от полиса
как такового, но от патрициата фил и фратрий. Первоначальный
полис тождествен со знатью, как это было в Риме до 471 г. и в
Спарте и этрусских городах постоянно; знать инициирует синой-
кизм и формирование города-государства, однако также и в других
культурах различие между земельной и городской аристократией
поначалу совершенно не имеет значения в сравнении с резким
и глубоким контрастом между знатью как таковой и всеми,
кто к ней не принадлежит.
Буржуазия возникает лишь из принципиального противоречия
между городом и селом, заставляющего «рода и цехи», как бы
остро они ни враждовали друг с другом в иное время, ощутить
собственное единство перед лицом протознати и феодального
государства, а также перед лицом феодальной по своей сути
церкви. Понятие третьего сословия, tiers, если воспользоваться
знаменитым словцом Французской революции, являет собой
единство исключительно противоречия, так что содержательным
образом определено быть не может; не будет здесь и собственных
нравов и символики, ибо благородное буржуазное общество походит
на знать, а также имеет многое от городского благочестия
раннего духовенства. И уже одна только мысль о том, что жизнь
должна служить не практической цели, но в первую очередь
должна служить выражению символики времени и пространства,
причем всем своим ведением, и лишь это наделяет ее правом
претендовать на высокий ранг, вовлекает городской разум в горчайшее
противоречие. Этот разум, к вотчине которого относится
вся вообще политическая литература позднего времени, предпринимает,
базируясь на городе, новую перегруппировку сословий.
Поначалу это всего лишь теория, но постепенно, в силу господства
рационализма, она делается практикой, и даже кровавой
практикой революций. Знать и духовенство, поскольку они еще
здесь имеются, представляются, и даже с некоторой выпуклостью,
привилегированными сословиями, в чем находит негласное
выражение то, что их претензии на гарантированные преимущества
в соответствии с историческим рангом оказываются перед
лицом вневременного разумного или естественного права устарелыми
и бессмысленными. Центром этих сословий оказывается
теперь столица (важное понятие позднего времени), и лишь с
этих пор аристократические формы развиваются до того благородства,
которое внушает благоговение и которое изливается на
нас, к примеру, с портретов Рейнольдса и Лоуренса. Им навстречу
выступают духовные силы добившегося господства города-
экономика и наука. В союзе с массой ремесленников, чиновников
и рабочих эти силы ощущают себя партией, не сплоченной, однако объединяющейся, стоит начаться борьбе свободы, т. е. городской
несвязанности, против великих символов прежнего времени
и проистекающих из них прав. Во все поздние времена всех культур
все они, как составные части третьего сословия, где берут не
рангом, а числом, так или иначе «либеральны», а именно свободны
от внутренних сил негородской жизни: экономика свободна в
приобретательстве, наука свободна в критике, причем во всех
великих решениях, в книгах и собраниях застрельщиком оказывается
дух (демократия), но преимущества отсюда извлекают деньги
(плутократия), и заканчивается все ни в коем случае не победой
идей, но - победой капитала. Однако это опять-таки противоположность
истин и фактов, как она развивается из городской
жизни.
Из протеста против седых символов жизни, связанной с землей,
город выставляет теперь в качестве противовеса родовой
знати понятия знати финансовой и духовной. Первую из них чистой
воды претензией никак не назовешь, поскольку она представляет
собой в высшей степени весомый факт, вторая же, бесспорно,
является истиной, однако и не более того, глазу же при взгляде
на нее открывается довольно сомнительное зрелище. Во всякое
позднее время на сцену является подлинная смена протознати
(«знать крестовых походов» - слова, полные глубокого смысла),
воплотившей в своих форме и такте определенный фрагмент
колоссальной истории, но зачастую хиреющей при великих дворах.
Так, в IV в. вследствие проникновения великих плебейских
родов, как conscripti, в римский сенат patres482 возникает нобилитет
как владеющая землей служивая знать внутри сенаторского
сословия. В папском Риме аналогичным образом оформляется
непотовская знать: ок. 1650 г. здесь едва ли можно было насчитать
пятьдесят семейств, родовое древо которых насчитывало
больше трехсот лет. В южных штатах США, начиная с позднего
барокко, складывается та плантаторская аристократия, которая
была уничтожена в Гражданской войне 1861-1865 гг. финансовыми
силами Севера. Древняя купеческая знать в стиле Футтеров,
Вельзеров, Медичи483 и великих домов Венеции и Генуи, к которой
следует причислить также и почти весь патрициат греческих
колониальных городов 800 г., всегда имела в себе нечто аристократическое-
расу, традицию, хорошие манеры и естественное
стремление восстановить связь с почвой через приобретение земли
(хотя вовсе недурной заменой этого являлся старинный родовой
дом в городе). Однако новая финансовая знать дельцов и
спекулянтов с ее стремительно приобретенным вкусом к благородным
формам в конечном счете проникает и в родовую знать (в
Риме- как equites484 начиная с 1-й Пунической войны, во Франции при Людовике XIV (* Мемуары герцога Сен-Симона обнаруживают эту тенденцию с величайшей
наглядностью)), потрясает ее и разлагает, между тем
как духовная знать Просвещения осыпает ее насмешками. У конфуцианцев
древнекитайское понятие шм485, принадлежащее аристократии,
сделалось абстрактной духовной добродетелью, а би
юн они превратили из мест рыцарских ристалищ в «школы духовной
борьбы», в гимназии - совершенно в духе XVIII в.
С окончанием позднего времени всякой культуры к своему
более или менее насильственному завершению приходит также и
история сословий. Это победа чистой воли к свободной неукоре-
ненной жизни над великими и обязывающими культурными символами,
которых более не понимает и не переносит человечество,
всецело теперь подпавшее под власть города. Из финансов улетучивается
всяческое чутье на укорененные, недвижные ценности,
из научной критики- все остатки почтительности. Победой над
символическими порядками является отчасти также и освобождение
крестьян: с крестьянина снимается гнет крепостной зависимости,
однако он оказывается отданным на откуп власти денег,
которые превращают теперь землю в движимый товар. У нас это
происходит в XVIII в., в Византии - ок. 740 г. посредством «Земледельческого
закона» законодателя Льва III**, с принятием
которого колонат медленно исчезает, в Риме - в связи с образованием
плебса в 471 г. Тогда же в Спарте Павсаний вознамерился
освободить илотов, но потерпел неудачу.
Плебс - это признанное в конституционном порядке в качестве
единства tiers, которое представляют пользующиеся правом
неприкосновенности трибуны, т. е. не чиновники, а уполномоченные.
Существует тенденция рассматривать события 471 г. (***Это соответствует нашему XVII в)
(заменившие, сверх того, три древние этрусские аристократические
родовые трибы четырьмя городскими трибами (округами),
что позволяет догадаться о смысле многого из того, что последовало
дальше) как чистой воды освобождение крестьян**** или же
еще как организацию купечества*****. Однако плебс как третье
сословие, как остаток, может быть определен лишь отрицательно:
сюда принадлежит все, что не есть земельная аристократия или
обладатели высших жреческих должностей. Картина получается
столь же пестрой, как и для tiers 1789 г. Его удерживает вместе
лишь протест. Здесь были торговцы, ремесленники, наемные
рабочие, писцы. Род Клавдиев имеет в своем составе патрицианские
и плебейские, т. е. помещичьи и кулацкие, семейства (как,
например, Клавдии Марцеллы). Внутри города-государства плебс
представляет собой то же, что в западноевропейском барочном
государстве крестьяне и буржуа, вместе взятые, когда на сословной
ассамблее они протестуют против всесилия государя. За
пределами политики, а именно в отношении общественном, плебс
в отличие от знати и духовенства не существует абсолютно: он
сразу же распадается на обособленные профессии, имеющие совершенно
различные интересы. Плебс- партия, и в качестве
таковой он отстаивает свободу в городском смысле. Это становится
еще более наглядным вследствие успеха, которого земельной
аристократии удается добиться в скором времени, когда она
присоединяет к четырем городским трибам, представлявшим
горожан в собственном смысле слова, т. е. деньги и дух, шестнадцать
сельских, названных по родам, в которых у нее был неоспоримый
перевес. Лишь в великой борьбе сословий во время
самнитских войн, в век Александра, борьбе, которая всецело соответствует
Французской революции и завершилась в 287 г. lex
Hortensia486, понятие сословий было в правовом смысле упразднено,
что завершило историю сословной символики. Плебс становится
populus Romanus совершенно в том же значении, как tiers
конституировал себя в 1789 г. в качестве нации. То, что начиная с
этого момента происходит во всех культурах под видом социальной
борьбы, имеет принципиально иной смысл.
Знать всех ранних времен была сословием в изначальнейшем
смысле, воплощенной историей, расой в высшей ее потенции.
Духовенство выступало рядом с ней как противосословие487, говорящее
«нет» во всех тех случаях, когда знать говорила «да», и
тем самым посредством великого символа оно выявляло иную
сторону жизни.
Третье сословие, как мы видели, не обладающее никаким внутренним
единством, было несословием, чистым протестом против
сословности в сословной форме, причем не против той или иной
формы, но против символической формы жизни вообще. Третье
сословие отвергает все различия, не оправдываемые разумом и
пользой, и тем не менее что-то означает и само по себе, причем с
полнейшей ясностью: оно есть городская жизнь как сословие,
противопоставленная жизни сельской; оно есть свобода как сословие
против связанности. Однако рассмотренное изнутри самого
себя, оно оказывается нисколько не остатком, каковым представляется
на взгляд прасословий. У буржуазии имеются границы;
она принадлежит культуре; она охватывает в лучшем смысле
этого слова всех к ней относящихся, причем под именем народа,
populus, STJ/LCO?, между тем как знать и духовенство, деньги и дух,
ремесленничество и наемный труд оказываются ей подчинены
как отдельные составные части.
Цивилизация застает это понятие в готовом виде и уничтожает
его понятием четвертого сословия, массы, принципиально отвергающей
культуру с ее органическими формами. Это нечто абсолютно
бесформенное, с ненавистью преследующее любого рода
форму, все различия в ранге, всякое упорядоченное владение,
упорядоченное знание. Это новые кочевники мировых столиц*, и
в их глазах раб и варвар античности, индийский шудра - в общем
все, что есть человек, представляется чем-то в равной мере текучим,
всецело утратившим корни: оно не признает своего прошлого
и не обладает будущим. Тем самым четвертое сословие делается
выражением истории, переходящей во внеисторическое.
Масса - это конец, радикальное ничто.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:43 | Post # 165 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | II. Государство и история
6
Внутри мира как истории, в которую мы своей жизнью включены,
так что наши ощущение и понимание постоянно повинуются
чувствованиям, космические течения представляются тем, что
мы называем действительностью, действительной жизнью, потоками
существования в телесной оболочке. Они характеризуются
направлением, и их можно рассматривать различным образом: с
точки зрения движения или движимого. Первое зовется историей,
второе - родом, племенем, сословием, народом, однако одно
делается возможным и существует лишь через другое. Бывает
лишь история чего-то. Если мы имеем в виду историю великих
культур, движимым оказывается нация. Государство, status означает
«состояние»488. Впечатление государства возникает в нас
тогда, когда в протекающем в подвижной форме существовании
мы обращаем внимание на форму как таковую, как на нечто протяженное
во вневременной оцепенелости и совершенно игнорируем
направление, судьбу. Государство - это история, мыслимая
остановленной, история- государство, мыслимое текучим. Реальное
государство- это физиономия исторического единства
существования; системой может быть лишь государство, измышленное
теоретиком.
Движение имеет форму, движимое «находится в форме», или
же, вновь используя исполненное глубокого смысла выражение
из области спорта, движимое завершенным образом находится в
совершенной спортивной форме4 . Это справедливо как применительно к скаковой лошади или борцу, так и к армии или народу.
Абстрагированная от жизненного потока народа форма - это
его конституция (Verfassung) применительно к его борьбе в истории
и с ней самой. Однако абстрагировать ее в рассудочной форме
удается лишь в очень незначительной части. Всякая действительная
конституция, рассмотренная сама по себе и записанная на
бумаге, неполна. Превосходство здесь на стороне неписаного,
неописуемого, привычного, воспринимаемого чувством, самоочевидного,
причем превосходство столь безоговорочное (теоретикам
никогда этого не понять), что описание государства или конституционный
первоисточник никогда не воспроизводят даже
тени того, что лежит в основе живой действительности государства
как сущностная его форма, так что единство его существования
оказывается вконец искаженным для истории, если мы всерьез
вознамеримся подчинить движение государства писаной конституции.
Единичный род- это наименьшая, народ- наибольшая единица
в потоке истории*. Причем пранароды осуществляют такое
движение, которое является в высшем смысле внеисторическим:
оно может быть долговременным или бурным, однако в нем нет
органической струи, нет глубинного значения. И все же пранароды
исключительно подвижны, подвижны до такой степени, что
поверхностному наблюдателю они могут представиться совершенно
лишенными формы. Напротив того, феллахские народы
являются закостенелыми объектами приходящего извне движения,
упражняющегося на них без всякого смысла, случайными
толчками. К первым принадлежат «status» микенской эпохи и
эпохи тинитов, китайская династия Шан приблизительно до переселения
в Инь (1400), Франкское государство Карла Великого,
Вестготское государство Эйриха и петровская Русь - государственные
формы, зачастую обладающие величайшей эффективностью,
однако пока еще без символики, без необходимости; к последним
- Римская, Китайская и другие империи, форма которых
более не обладает выразительным содержанием.
В промежутке же между тем и другим простирается история
высоких культур. Народ в стиле культуры, т. е. исторический
народ, называется нацией**. Нация, поскольку она живет и борется,
обладает государством не только как состоянием движения,
но прежде всего как идеей. Пускай даже государство в простейшем
его смысле имеет тот же возраст, что и свободно движущаяся
в пространстве жизнь вообще, так что рои и стада даже
очень примитивных видов животных пребывают в той или иной
«конституции», которые у муравьев, пчел, многих рыб, перелетных
птиц и бобров достигают поразительного совершенства. Все
же государство большого стиля насчитывает не больше лет от
своего возникновения, чем прасословия знать и духовенство: они
возникают с культурой, с ней же они и гибнут, их судьбы в значительнейшей
мере тождественны. Культура - это существование
наций в государственной форме.
Народ находится «в форме» как государство, род - как семья.
Как мы видели, это есть различие политической и космической
истории, общественной и частной жизни, res publica и res privata.
Причем оба - символы попечения490. Женщина - это всемирная
история. Через зачатие и рождение она печется о длительности
крови. Мать с ребенком, приложенным к груди, является величайшим
символом космической жизни. Если подходить с этой
стороны, жизнь мужчины и женщины находится «в форме» как
брак. Однако мужчина творит историю, которая является никогда
не прекращающейся борьбой за поддержание той, другой
жизни. К материнскому попечению присоединяется еще и отцовское.
Мужчина с оружием в руках - это другой великий символ
воли к длительности. Народ «в хорошей форме» («in Verfassung»)- это изначально воинство, глубоко прочувствованная
внутренним образом общность способных носить оружие. Государство
- мужское дело, это значит печься о сохранении целого и
о том душевном самосохранении, которое обыкновенно обозначают
как честь и самоуважение, предотвращать нападения, предвидеть
опасности, но прежде всего - нападать самому, что является
чем-то естественным и само собой разумеющимся для всякой
находящейся на подъеме жизни.
Если бы вся жизнь была одним единообразным потоком существования,
мы бы никогда не узнали таких слов, как «народ»,
«государство», «война», «политика», «конституция». Однако
извечная и бьющая в глаза разнохарактерность жизни, которая
бывает доведена творческой одаренностью культур до резкого
контраста, - это факт, просто данный нам исторически со всеми
вытекающими из него следствиями. Жизнь растительная существует
лишь по отношению к животной; два прасословия обусловливают
друг друга; точно так же и народ действителен лишь в
соотнесении с другими народами, и эта действительность состоит
из естественных и неснимаемых противоположностей- из нападения
и защиты, вражды и войны. Война - творец всего великого491.
Все значительное в потоке жизни возникло как следствие
победы и поражения.
Народ формирует историю постольку, поскольку он находится
«в хорошей форме» (in Verfassung). Он переживает внутреннюю
историю, которая приводит его в то состояние, в котором он
только и делается творцом, и историю внешнюю, которая состоит
в творчестве. Поэтому народы как государства и являются в
собственном смысле движущими силами всех человеческих со-
бытии. В мире как истории выше их нет ничего. Они и есть судьба.
Res publica, общественная жизнь, «сторона меча» человеческого
потока существования, в реальности незрима. Чужаку видны
одни только люди, но не их внутреннее сопряжение. Оно же
коренится преимущественно в глубинных слоях потока жизни и в
большей степени там ощущается, нежели понимается. Точно так
же в реальности мы видим не семью, но лишь нескольких людей,
чью спаянность во вполне определенном смысле мы устанавливаем
и постигаем из внутреннего опыта. Однако для каждого из
перечисленных образований имеется круг к ним принадлежащих,
которые по причине одинаковой конституции внешнего и внутреннего
бытия связываются в жизненное единство. Форма эта, в
которой происходит протекание существования, называется обычаем,
если она непроизвольно возникает из его такта и поступи и
лишь после этого доходит до сознания, и правом, если она установлена
преднамеренно и после доведена до того, чтобы ее признали.
Право - произвольная форма существования вне зависимости
от того, было ли оно признано на уровне чувств, импульсивно
(неписаное право, обычное право, equity492) или абстрагировано
посредством обдумывания, углублено и приведено в систему (закон).
Вот они - двоякого рода факты из области права, обладающие
временной символикой, два вида заботы, обеспечения и попечения493,
однако уже из фундаментального различия связанного
с ними сознания явствует, что на протяжении всего течения реальной
истории два этих вида права должны враждебно друг
другу противостоять: право отцов, традиции, гарантированное,
унаследованное, органическое, обеспеченное право, которое священно,
потому что оно существует испокон веку, происходя из
опыта крови и потому ручаясь за успех, - и измышленное, спроектированное,
право разумное, естественное и общечеловеческое,
проистекшее из размышления и потому родственное математике,
возможно, и не успешное, но «справедливое». В них обоих противоположность
сельской и городской жизни, жизненного опыта
и опыта книжного дозревает до той революционной высоты
ожесточения, когда человек сам присваивает себе то право, которого
ему не дают, и разбивает вдребезги то, которое не желает
уступать.
Право, устанавливаемое общиной, означает обязанность для
каждого, кто к ней принадлежит, однако вовсе еще не является
доказательством силы494 данного человека. Вопрос о том, кто
устанавливает право и для кого оно устанавливается, - это скорее
вопрос судьбы. Бывают субъекты и объекты регулирования
права, хотя любой из них является объектом применимости права,
причем это справедливо для всякого без исключения внутреннего права семей, цехов, сословий и государств. У государства
как высшего наличного в исторической действительности субъекта
права сюда добавляется еще и внешнее право, враждебно
налагаемое им на чужаков. К первому относится гражданское
право, ко второму- мирный договор. Однако в любом случае
право сильного- это и право слабого. Обладание правом- это
выражение силы. Это есть исторический факт, удостоверяемый
ежесекундно, однако в царстве истины (которая не от мира сего)
он не признается. Существование и бодрствование, судьба и каузальность
непримиримо противостоят друг другу также в соответствующих
им представлениях о праве. К священнической и
идеологической морали благого и злого относится нравственное
различие правды и неправды, к расовой морали хорошего и плохого
относится различие в ранге того, кто право дает, и того,
кто его воспринимает. Абстрактный идеал справедливости проходит
через умы и писания всех людей, у которых дух благороден
и силен, а кровь слаба, через все религии, через все философии,
однако мир фактов истории знает только успех, делающий из
права сильного право для всех. Мир фактов беспощадно ступает
по идеалам, и если когда бы то ни было случалось, что человек
или же народ ради справедливости отказывался от сиюминутного
могущества, то хоть в том, втором мире мыслей и истин им несомненно
и бывала обеспечена теоретическая слава, так же несомненно
было для них и наступление мгновения, когда они оказывались
побеждены другой жизненной силой, лучше их разбиравшейся
в реальности.
Поскольку историческая власть настолько же превосходит
включенные в нее и ей подчиненные единства, как государство и
сословие чаще всего превосходят семьи или профессиональные
классы или же главы семей - детей, возможно справедливое право
между слабейшими, даваемое им всемогущественной непредвзятой,
рукой. Однако сословия редко чувствуют наличие над
собой такой власти, а государства - практически никогда, так что
в отношениях между ними с непосредственной насильственно-
стью господствует право сильнейшего, как то обнаруживается в
односторонне установленных договорах, а еще больше в их истолковании
и соблюдении победителем. Этим различаются внутренние
и внешние права исторических жизненных единств. В
первых о себе заявляет воля мирового судьи, направленная на то,
чтобы быть беспристрастным и справедливым, хотя зачастую
люди очень сильно обманываются насчет степени непредвзятости,
присутствующей даже в лучших в истории кодексах, в том
числе и в тех, которые сами себя называют гражданскими (burgerlich)
495, намекая уже этим на то, что они были составлены для
всех одним сословием, воспользовавшимся своим решающим
перевесом (*Поэтому они отвергают права знати и духовенства и защищают права денег
и духа с совершенно явной предвзятостью в пользу движимого имущества
перед недвижимым). Внутренние права являются результатом строго ло-
гическо-каузального, направленного на истину мышления, однако
как раз по этой причине их применимость всякий раз оказывается
зависящей от материальной власти их автора, будь то государство
или сословие. Революция тут же уничтожает с этой властью и
власть закона. Права остаются истинными, однако они уже недействительны.
Внешние же права, как все мирные договоры, по
сути своей никогда не бывают истинными, однако они неизменно
действительны, действительны зачастую в устрашающем смысле
этого слова, между тем как никогда не претендуют на то, чтобы
быть справедливыми. Довольно того, чтобы они были действенны.
Из них вещает жизнь, не обладающая вовсе никакой каузальной
и нравственной логикой, но имеющая тем более последовательную
логику органическую. Она сама, эта жизнь, желает обладать
значимостью; она с внутренней уверенностью ощущает,
что для этого необходимо, и с учетом этого она знает, что справедливо
для нее, а потому должно быть справедливо и для других.
Эта логика заявляет о себе во всяком семействе, а именно в
старинных, обладающих подлинной расой крестьянских родах,
как только там оказываются потрясены авторитеты и кто-то новый
желает в качестве главы определять, «что почем». Она проявляется
во всяком государстве, как только господствующей
становится одна партия. Всякая феодальная эпоха наполнена
борьбой между сеньорами и вассалами за «право на право». Эта
борьба заканчивается в античности почти повсеместно безусловной
победой первого сословия, которое отбирает у царской власти
законодательство и делает ее саму объектом своего правового
регулирования, как это с несомненностью доказывается происхождением
и значением архонтов в Афинах и эфоров в Спарте. На
западноевропейской почве то же самое на некоторое время устанавливается
во Франции с учреждением Генеральных штатов
(1302) и навсегда- в Англии, где норманнские бароны и высшее
духовенство навязали королю в 1215 г. Великую хартию, из которой
возник фактический суверенитет парламента. По этой причине
древнее норманнское сословное право длительное время сохраняло
здесь свою действенность. Напротив того, слабая императорская
власть в Германии, обороняясь от притязаний крупных
феодалов, призвала себе на помощь юстиниановское римское
право как право безусловной центральной власти против ранне-
германских земских прав (**С. 78 слл. Соответствующая попытка абсолютистски настроенных Стюартов
ввести римское право в Англии была отбита в первую очередь пуританским
юристом Коуком (+ 1634): еще одно доказательство того, что дух права- неизменно
партийный дух).
Конституция Драконта, тгатрюд iroXnela олигархов, была,
точно так же как и строго патрицианские XII таблиц, создана
знатью* уже в глубине античного позднего времени при полностью
развитой власти города и денег, и, поскольку они были направлены
против того и другого, уже очень скоро их вытеснило
право третьего сословия, право «иных» (Солона и трибунов),
являвшееся в не меньшей степени сословным правом. Борьба
двух прасословий за право регулирования права наполняет всю
западноевропейскую историю от раннеготической борьбы вокруг
приоритетности светского или канонического права и до не завершившейся
еще и сегодня- в отношении гражданского брака (**Прежде всего в сфере развода, в отношении которого государственные и
церковные представления имеют параллельное хождение).
Схватки, кипевшие вокруг конституции начиная с конца
XVIII в., тем не менее доказывают, что третье сословие, которое,
согласно знаменитому замечанию Сьейеса (1789)496, «было ничем,
однако могло быть всем», во имя всех прочих взяло законодательство
на себя, сделав его буржуазным совершенно в том же
смысле, в каком готическое законодательство было аристократическим.
Как уже указывалось, право как выражение силы выступает
в наиболее неприкрытой форме в правовом межгосударственном
регулировании, в мирных договорах и в том праве народов,
о котором еще Мирабо отозвался, что это есть право сильного,
соблюдение которого возлагается на бессильного. В права
такого рода отливается весьма значительная часть всемирно-исторических
решений. Права эти и оказываются конституцией (Verfassung),
в которой сражающаяся история продвигается вперед,
поскольку она не возвращается к наиболее первоначальной форме
борьбы при помощи оружия, духовным продолжением которой
является всякий имеющий силу договор с теми следствиями,
что в него закладывались. Если политика - это война, проводимая
иными средствами, то «право на право» является добычей партии,
одержавшей победу.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:43 | Post # 166 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 7
В соответствии с этим становится ясно, что на высотах истории
за превосходство борются две великие жизненные формы -
сословие и государство, оба являющиеся потоками существования
с великой внутренней формой и символической силой, оба
исполненные решимости сделать свою собственную судьбу судьбой
всего в целом. Вот в чем смысл противоречия между социальным и политическим руководством историей, если рассматривать
его из глубины, совершенно оставляя в стороне повседневные
представления о народе, экономике, обществе и политике.
Социальные и политические идеи разделяются лишь с началом
великой культуры, причем на первых порах- в явлении
подходящего к своему завершению феодального государства, где
сеньор и вассал представляют собой социальную, государь и
нация- политическую сторону. Однако как ранние социальные
силы, знать и духовенство, так и поздние - деньги и дух, а также
восходящие в растущих городах до колоссальной силы профессиональные
группы ремесленников, чиновников и рабочих - все
желают, всякий для себя, подчинить государственную идею собственному
сословному идеалу или, чаще, - сословным интересам.
И так разгорается, начинаясь от национального организма в целом
и доходя до сознания каждого отдельного человека, борьба за
границы и притязания, исход которой в крайних случаях полностью
превращает одну величину в игрушку другой (*Это формы государства-«ночного сторожа» и «казарменного» государства,
как их в насмешку и без понятия окрестили противники. Мыслившиеся схожими
обозначения мы находим также в китайских и греческих теориях государства:
О. Franke, Studien zur Geschichte des konfuzianischen Dogmas, S. 211 ff.; R. v. Polmann,
Geschichte der sozialen Frage und des Sozialismus in der antiken Welt, 1912.
Напротив того, политический вкус, например, Вильгельма фон Гумбольдта,
который, будучи классицистом, противопоставляет государству индивидуума,
относится вообще не к политической истории, но к истории литературы. Ибо в
таком случае принимается в расчет не жизнеспособность государства внутри
реально существующего мира государств, но частное существование само по себе
и не проявлено даже минимального беспокойства в отношении того, сможет ли
такой идеал просуществовать хотя бы мгновение перед лицом упущенного из
виду внешнего положения дел. В этом и состоит коренная ошибка идеологов, что
перед лицом частной жизни и всецело ориентированного на нее внутреннего
строения государства они совершенно упускают из виду позиции государства во
внешней расстановке сил, которая на деле всецело определяет свободу внутренних
форм. Так, различие между Французской и Германской революциями заключается
в том, что первая с самого начала сохраняла господство над внешним
положением, а тем самым и над внутренним, вторая же- нет. Поэтому она и
была с самого начала лишь фарсом).
Как бы то ни было, государство является той формой, которая
определяет внешнее положение, так что исторические связи между
народами всегда имеют политический, а не социальный характер.
Внутриполитическое же положение оказывается до такой
степени во власти сословных противоречий, что социальная и
политическая тактика представляются здесь на первый взгляд
неразделимыми, и в уме человека, который свой собственный,
например буржуазный, сословный идеал приравнивает к исторической
действительности и потому внешнеполитически мыслить
не в состоянии, то и другое понятие даже тождественны. Во
внешней борьбе государство ищет союзов с другими государствами;
во внутренней борьбе оно постоянно оказывается вынужденным заключать союзы с сословиями, так что античная тирания
VI в. основывалась на солидарности государственной идеи с интересами
третьего сословия - против прасословной олигархии, а
Французская революция сделалась неизбежной в тот миг, когда
tiers, т. е. дух и деньги, оставило без поддержки вступавшуюся за
него корону и перешло на сторону двух первых сословий (начиная
с первого собрания нотаблей в 1787 г.). В этом проявляется
вполне верное восприятие различия государственной и классовой
истории (*Нисколько не совпадающей с экономической историей в смысле исторического
материализма. Об этом - в следующей главе), политической (горизонтальной) и социальной (вертикальной)
истории, войны и революции, однако великим заблуждением
современных доктринеров оказывается принятие духа
внутренней истории за историю вообще. Всемирная история-
это государственная история, и всегда ею останется. Внутренняя
конституция (Verfassung) нации всегда и повсюду имеет целью
«быть в форме» («in Verfassung») для внешней борьбы, будь
то борьба военная, дипломатическая или экономическая. Тот, кто
занимается конституцией как самоцелью и идеалом в отрыве от
всего прочего, лишь губит своей деятельностью тело нации. Однако,
с другой стороны, это вопрос внутриполитического такта
правящего слоя, к какому бы сословию, третьему или же четвертому,
он ни принадлежал, - так обходиться с сословными противоречиями,
чтобы силы и идеи нации определялись не результатами
партийной борьбы и измена родине не представлялась ultima
ratio497.
И здесь делается очевидно, что государство и первое сословие
как жизненные формы родственны между собой уже с самых
древних корней, причем не только своей символикой времени и
попечения, общим отношением к расе, к фактам последовательности
поколений, к семье, а тем самым к изначальным импульсам
всего крестьянства, на котором в конечном счете основываются
любое долговременное государство и долговременная знать, т. е.
родственны не только крестьянской привязанностью к почве, к
родовому гнезду, отчему наделу или отчизне (лишь для наций магического
стиля все это отступает на задний план, потому что
преимущественнейшим моментом их спаянности является правоверность).
Нет, прежде всего это родство сказывается в великой
практике посреди всех реалий исторического мира, в органическом
единстве такта и устремления, в дипломатии и знании людей,
в искусстве приказывать, в человеческой воле к поддержанию
и расширению власти, той воле, что в изначальные времена
из воинской сходки произвела на свет знать и народ, и, наконец, в
чувстве чести и храбрости, так что вплоть до самых последних
времен прочнее всего оказывается то государство, в котором
знать или созданная ею традиция всецело ставится на службу
общему делу, как это было со Спартой в противоположность
Афинам, с Римом в противоположность Карфагену, с китайским
государством Цинь в противоположность даосски настроенному
Чу.
Разница в том, что сословно замкнутая знать, как и всякое сословие,
воспринимает остальную нацию по отношению к себе
самой и потому желает воспользоваться властью лишь в этом
смысле, государство же по своей идее есть попечение обо всех и
лишь в меру этого - попечение также и о знати. Однако подлинная
и древняя знать приравнивает себя государству и печется обо
всех как о собственности. Это относится к ее благороднейшим и
глубже всего укоренившимся в ее сознании обязанностям. Она
ощущает даже прирожденное преимущественное право на эту
обязанность и рассматривает службу в армии и администрации
как свое подлиннейшее призвание.
Совершенно иным оказывается различие между идеей государства
и идеей прочих сословий: все они внутренне удалены от
государства как такового и, исходя из своей жизни, отливают
собственный идеал государства, который произрос не из духа
фактической истории и ее политических сил и который именно
по этой причине вполне можно, и даже нужно, обозначить как
социальный. Причем расстановка сил в раннее время такова, что
государству как просто историческому факту противостоит церковная
община - желая осуществления религиозного идеала, между
тем как позднее время привносит еще и предпринимательский
идеал свободной экономической жизни, и утопические
идеалы мечтателей и фантазеров, в которых должны находить
свое воплощение какие угодно абстракции.
Однако в исторической действительности никаких идеалов
нет, имеются только факты. Нет никаких истин, имеются только
факты. Нет никаких резонов, никакой справедливости, никакой
мировой, никакой конечной цели - имеются только факты, и тот,
кто этого не понимает, пускай пишет книги про политику, но
никакой политики он не сделает. В реальном мире нет никаких
построенных в соответствии с идеалами государств, но лишь
государства, органически произросшие, являющиеся не чем иным,
как живыми народами, находящимися «в форме». Разумеется, это
есть «запечатленный лик живой природы»49 , однако запечатленный
кровью и тактом существования, совершенно импульсивно и
непроизвольно, и развиваемый либо талантом государственного
деятеля в том направлении, что заложено в крови, либо идеалистами
- в направлении их собственных убеждений, т. е. в никуда.
Однако для государства, действительно имеющегося в наличии,
а не спроектированного в умах, судьбоносным является вопрос
не об идеальных задачах и структуре, но о внутреннем авторитете, который в долговременной перспективе должен поддерживаться
не материальными средствами, но верой в его реальную
мощь, причем этой верой должны проникнуться даже его
противники. Главное - не в том, чтобы составить конституцию,
но в том, чтобы организовать хорошо работающее правительство;
не в том, чтобы распределить политические права в соответствии
с принципами «справедливости», которые, как правило, являются
не чем иным, как представлением одного сословия насчет законности
собственных притязаний, но в том, чтобы сообщить рабочий
такт всему в целом («работа» вновь понимается здесь в спортивном
смысле, как работа мускулов и жил лошади, скачущей
карьером и приближающейся к финишу), такой такт, который заставляет
мощные дарования поддаться своим чарам, и, наконец,
не в том, чтобы навязывать миру чуждую ему мораль, но в том,
чтобы заботиться о постоянстве, твердости и превосходстве политического
руководства. Чем в большей мере все это оказывается
осуществленным как что-то самоочевидное, чем меньше обо
всем этом говорят или даже из-за этого враждуют, тем выше и
ранг, и историческая мощность, а значит, и судьба нации. Суверенность,
суверенитет - жизненный символ высшего порядка. Им
различаются субъекты и объекты политических событий не
только внутренней, но и, что гораздо важнее, внешней истории.
Сила руководства, проявляющаяся в четком различении этих
факторов, является несомненным признаком жизненной силы
политического единства, причем до такой степени, что потрясение
существующего авторитета, например, приверженцами противоположного
конституционного идеала практически неизменно
не только делает этих приверженцев субъектом внутренней политики,
но превращает всю нацию в объект чужой политики, причем
очень часто навсегда.
По этой причине во всяком здоровом государстве буква писаной
конституции (Verfassung) имеет меньшее значение в сравнении
с использованием живой «формы» («Verfassung») в спортивном
смысле, которую нация исподволь, совершенно сама собой,
черпает из времени, из собственного положения, но в первую
очередь из своих расовых свойств. Чем крепче скроенной оказывается
эта естественная форма государственного организма, тем
с большей надежностью он функционирует во всякой непредусмотренной
ситуации, причем в конечном итоге оказывается
совершенно безразлично, будет ли фактический вождь именоваться
королем, министром, партийным лидером или вообще не
будет состоять с государством в каких-либо определенных отношениях,
как Сесил Роде499 в Южной Африке. Римского нобилитета,
который господствовал в политике в эпоху трех Пунических
войн, в государственно-правовом отношении не существовало.
Так что государственному организму приходится обходиться тем
меньшинством, которое обладает инстинктом государственного
деятеля и которое представляет всю прочую нацию в исторической
борьбе.
И потому необходимо сказать без околичностей: существуют
лишь сословные государства, т. е. лишь государства, в которых
правит одно-единственное сословие. Только не следует это путать
с сословием-государством, входить в которое отдельный
человек может лишь в силу своей принадлежности к определенному
сословию. Последнее характерно для древнего полиса, норманнских
государств в Англии и Сицилии, но и для Франции по
конституции 1791 г. и для советской России. Первое же, напротив,
принадлежит общеисторическому опыту, свидетельствующему,
что в наличии всегда имеется один-единственный социальный
слой, от которого вне зависимости от того, определяется это
конституцией или же нет, исходит политическое руководство. Те,
кто представляют собой всемирно-историческую тенденцию государства,
всегда пребывают в решительном меньшинстве, внутри
которого опять-таки существует более или менее замкнутое
меньшинство, в меру своих способностей фактически удерживающее
руль в своих руках, причем довольно часто в противоречии
с духом конституции. И если отвлечься от периодов революционного
межвременья и цезаристских состояний, которые как
исключения только подтверждают правило (т. е. когда отдельный
человек или случайные группы закрепляют за собой власть чисто
материальными средствами, зачастую не обладая никакими дарованиями),
то обычно это меньшинство внутри какого-то сословия
правит на основе традиции, и в подавляющем большинстве
случаев меньшинство внутри знати: так, gentry500 формирует парламентский
стиль Англии, нобилитет - римскую политику в эпоху
Пунических войн, купеческая аристократия- дипломатию
Венеции, получившая иезуитскую выучку барочная знать (*Ибо высшие церковные должности были в эти столетия переданы исключительно
европейской знати, поставившей им на службу свои природные политические
дарования. Из этой школы вышли в свою очередь такие государственные
деятели, как Ришелье, Мазарини и Талейран) - дипломатию
римской курии. Наряду с этим политический талант
проявляется у ограниченного меньшинства духовного сословия, а
именно в римской курии, но кроме того - в Египте и Индии, а
еще больше в Византии и в государстве Сасанидов. Напротив,
чрезвычайно редко доводится обнаруживать его в третьем сословии,
никакого жизненного единства не образующем. И все же
такие таланты попадаются- например, в отличавшемся купеческой
образованностью римском плебсе III в., в юридически образованных
кругах Франции после 1789 г. (в этих случаях, как и во
всех остальных, это обеспечивается замкнутым кружком близких
по своему характеру практических дарований, постоянно пополняющимся извне и хранящим в неприкосновенности арсенал
неписаной политической традиции и опыта).
Такова организация действительных государств в отличие от
той, что возникает на бумаге и в кабинетных головах. Не существует
никакого лучшего, истинного, справедливого государства,
которое было бы спроектировано и когда-либо осуществлено.
Всякое возникающее в истории государство может существовать
лишь раз, и оно незаметно каждую минуту меняется даже под
плотной скорлупой конституции, с какой бы неколебимостью она
ни была установлена. Поэтому такие слова, как «республика»,
«абсолютизм», «демократия», означают в каждом случае нечто
иное и делаются фразой, стоит только, как это чаще всего у философов
с идеологами и бывает, попытаться их применять как понятия,
установленные раз и навсегда. История государств- это
физиогномика, а не систематика. Она призвана не показывать то,
как «человечество» постепенно двигалось вперед к завоеванию
своих вечных прав, к свободе и равенству, а также построению
мудрейшего и справедливейшего государства, но описывать реально
имеющиеся в мире фактов политические единства, как они
расцветают, зреют и увядают, являясь не чем иным, как действительной
жизнью «в форме». Попробуем же теперь это сделать -
именно в таком смысле.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:44 | Post # 167 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 8
В каждой культуре история большого стиля начинается с феодального
государства, которое не есть государство в будущем его
смысле, но является ориентированным на одно сословие порядком
жизни в целом. Благороднейшая поросль почвы, раса в наиболее
величественном смысле этого слова, выстраивает здесь
себе табель о рангах - от простого рыцарства до primus inter pares,
сеньора среди его пэров. В это же время возникает архитектура
великих соборов и пирамид: в последнем случае камень, в первом-
кровь оказываются возвышены до символа; в последнем
случае это - значение, в первом - бытие. Главная идея феодализма,
господствовавшая во всех ранних временах, - это переход от
первобытного, чисто практического и фактического отношения
повелителя к подданным (вне зависимости от того, был ли он ими
выбран или же их покорил) к частноправовым и именно потому
глубоко символическим отношениям сеньора к вассалам. Отношения
эти основываются всецело на благородстве нравов, на
чести и верности свиты, что порождает жесточайшие конфликты
между приверженностью господину и собственному роду. Трагическим
примером этого служит отпадение Генриха Льва.
«Государство» существует здесь лишь постольку, поскольку у
феодального союза имеются границы, оно расширяется территориально
посредством перехода чужих вассалов. Служение правителю
и даваемые им поручения, поначалу персональные и временные,
очень скоро делаются постоянным леном, который в
случае падения царствующего дома должен вручаться вассалу
заново (уже ок. 1000 г. в Западной Европе действует принцип
«нет земли без хозяина»), а в конце концов становится наследственным
леном, в Германии - через закон о ленах Конрада II от
28 мая 1037 г. Тем самым феодалы, когда-то бывшие непосредственно
подданными государя, от него отодвигаются, опосредуются
- теперь они являются его подданными лишь как подданные
вассала. Только мощная общественная связь внутри сословия
обеспечивает то сопряжение, которое продолжает называться
государством даже при таких условиях.
Здесь обнаруживается классическая связь понятий «власть» и
«добыча». Когда в 1066 г. норманнское рыцарство под предводительством
герцога Вильгельма завоевало Англию, вся земля и
пашня стали собственностью короля и ленами, и номинально
считаются его собственностью и сегодня. Вот она, неподдельная
радость викинга от «добра», и потому первая забота возвращающегося
домой Одиссея - пересчитать свои сокровища. Из этого
вкуса ловких завоевателей к добыче совершенно внезапно рождаются
способные изумить хоть кого счетоводство и чиновничество
ранних культур. Правда, этих чиновников не следует смешивать
с обладателями высших доверенных должностей, возникших
на основе личного призвания*; они- clerici, писцы, а не «ми-
нистериалы» или «министры», что также означает «слуги», но в
горделивом смысле - «служители господина». Занимающаяся исключительно
счетом и письмом чиновничья братия есть выражение
попечения и развивается в полном соответствии с династическим
принципом. Поэтому прямо в начале Древнего царства в
Египте она изведала поразительный расцвет**. Описываемое в
«Чжоули» раннекитайское чиновничье государство весьма громоздко
и усложнено - это даже ставит под сомнение подлинность
книги (***Также и со стороны китайской критики. Против этого Schindler, Das Priestertum
in alten China I, S. 61 ff.; Conrady, China, S. 533), однако по духу и предназначению оно вполне соответствует
государству Диоклетиана, создавшего из форм колоссальной
налоговой системы феодальный сословный строй****. В
ранней античности ничего подобного нет, причем нет принципиально.
Сагре diem501 - вот девиз античного финансового хозяйства
до самого последнего его дня. Беспечность, автаркия стоиков
возвышена до принципа также и в данной области. Никаким исключением
в этом смысле не оказываются даже лучшие счетоводы,
как Эвбул502, хлопотавший ок. 350 г. в Афинах по части излишков,
чтобы все затем разделить между гражданами.
Величайшей противоположностью этому оказываются бух-
галтерствующие викинги ранней Западной Европы, заложившие в
финансовом управлении своими норманнскими государствами
основу для фаустовского рода денежной экономики, распространившегося
ныне по всему миру. От стоявшего в счетной палате
Роберта Дьявола Норманнского503 (1028-1035) стола, инкрустированного
как шахматная доска, происходят название английской
казначейской службы (Exchequer) и слово «чек»504. Здесь же возникли
слова «счет» (conto), «контроль», «квитанция», «запись»
(record) (*Compotus, contrarotulus (сохраняемый для проверки дубликат свитка), quittancia,
recordatum). Именно отсюда в 1066 г. Англия организуется как
«добыча», что сопровождалось бесцеремонным порабощением
англосаксов норманнами, и отсюда же организуется норманнское
государство на Сицилии, которое Фридрих II Гогенштауфен застал
уже в готовом виде, так что в Конституции Мельфи (1231),
его собственном творении, он его не создал, но лишь усовершенствовал
с помощью методов арабской, т. е. высокоцивилизованной,
денежной экономики. А уже отсюда финансово-технические
методы и термины проникают в ломбардское купечество, и далее
от него - во все торговые города и администрации Западной Европы.
Однако взлет и упадок феодализма сменяют друг друга довольно
быстро. Посреди пышущего избыточными силами расцвета
прасословий о себе начинают заявлять будущие нации, а тем
самым - идея государства в собственном смысле слова. В противоречия
между мощью знати и духовенства, между короной и ее
вассалами то и дело вклинивается противоречие между немецкой
и французской народностью (уже при Отгоне Великом) или же
между немецкой и итальянской, расколовшее сословия на гвельфов
и гибеллинов и уничтожившее германскую императорскую
власть, а также противоречие между английской и французской
народностью, приведшее к английскому господству над Западной
Францией. Между тем в сравнении с великими решениями, принимавшимися
внутри самого феодального государства, которому
понятие нации неведомо, все это отступает далеко на задний
план. Англия была разделена на 60 215 ленов, зафиксированных в
1084 г. в цитируемой подчас еще и сегодня «Domesday Book»505, и
жестко организованная центральная власть заставила обязаться
клятвой верности также и вассалов, подчиненных пэрам, но, несмотря
на это, в 1215 г. была проведена Великая хартия, передавшая
фактическую власть короля парламенту вассалов (в верхней палате - нобилитет и церковь, в нижней - представители gentry
и патрициата), который начиная с этого момента сделался
носителем национального развития. Во Франции бароны в союзе с
духовенством и городами заставили короля в 1302 г. пойти на
созыв Генеральных штатов; по Генеральной привилегии, данной
в Сарагосе в 1283 г., Арагон сделался едва ли не управляемой
кортесами аристократической республикой, а в Германии за несколько
десятилетий до того группа крупных вассалов, как курфюрсты,
сделали королевскую власть зависящей от своего выбора506.
Наиболее грандиозным выражением (не только в западноевропейской
культуре, но и во всех культурах вообще) идеи феодализма
явилась борьба между императорской властью и папством.
В качестве окончательной цели этой борьбы брезжило превращение
всего мира в колоссальный феодальный союз, и обе силы настолько
сроднились с таким идеалом, что с падением феодализма
они в одно и то же время низверглись со своих вершин в бездну.
Идея государя, чья власть распространяется на весь исторический
мир, чья судьба- это судьба всего человечества, пока что
являлась в истории трижды: в первый раз- в представлении о
фараоне как Горе*, затем- в величественном китайском представлении
о срединном правителе, держава которого- тянь-ся,
«все лежащее под Небом» (**«Для государя Срединной не существует заграницы» (Кун Ян, Kung Yang).
«Небо не говорит; оно допускает, чтобы его мысли возвещались через одного человека
» (Дун Чжуншу). Совершенные им ошибки отдаются по всему космосу и
ведут к потрясениям в природе (О. Franke, Studien zur Geschichte des konfuzianischen
Dogmas, S. 212 ff., 244 ff.). Античному и индийскому государственному
мышлению этот мистически-универсалистский момент бесконечно чужд.), и, наконец, в раннеготическую эпоху,
когда в 962 г. Оттон Великий, движимый глубоким мистическим
чувством, которое ощущалось тогда во всем мире, и стремлением
к исторической и пространственной бесконечности, воспринял
идею Священной Римской империи германской нации.
Однако еще до него папа Николай I (860), стоявший всецело на
позициях августиновского, т. е. магического, мышления, грезил о
папском граде Божьем, который должен стоять над государями
этого мира, а с 1059 г. Григорий VII со всей первозданной мощью
своей фаустовской натуры приступил к установлению папского
мирового господства в форме всеобщего феодального союза с
королями как вассалами. Правда, само папство представляло
собой, если смотреть изнутри, небольшое феодальное государство
в Кампанье, от ее аристократических родов полностью зависели
выборы папы, и уже очень скоро они преобразовали кардинальскую
коллегию, на которую в 1059 г. была возложена роль
папских выборщиков, в некоего рода аристократическую олигархию. Однако вовне Григорий VII достиг сеньорских прав в отношении
норманнских государств в Англии и Сицилии: и то, и
другое были основаны при его поддержке, и он действительно
вручал королевскую корону, как Оттон Великий некогда вручал
тиару. Однако Штауфену Генриху VI немногими годами позже
удалось противоположное: сам Ричард Львиное Сердце давал ему
вассальную клятву от имени Англии, и всеобщая императорская
власть уже была близка к тому, чтобы осуществиться, когда величайший
из всех пап, Иннокентий III (1198-1216), на краткое
время сделал реальностью свой сеньорский суверенитет в отношении
всего мира. В 1213 г. папским леном стала Англия, а далее
последовали Арагон, Леон, Португалия, Дания, Польша, Венгрия,
Армения, только что основанная Латинская империя в Византии,
однако со смертью Иннокентия начался раскол в самой церкви,
причем произошел он из-за стремления высших лиц в духовной
иерархии через сословное представительство ограничить папу,
сделавшегося вследствие инвеституры507 также и их сеньором (*Не следует забывать о том, что колоссальные земельные владения сделались
наследными ленами епископов и архиепископов, которые менее всего были
расположены к тому, чтобы позволять папе как сеньору сюда вмешиваться).
Идея о том, чтобы над папой возвышался вселенский собор, не
религиозного происхождения, и поначалу она возникла из ленного
принципа. По тенденции она в точности соответствует тому,
чего достиг английский нобилитет с помощью Великой хартии.
На Констанцском (с 1414 г.) и Базельском соборах (с 1431 г.) была
в последний раз совершена попытка превратить церковь, по
мирскому ее смыслу, в феодальный союз духовенства, вследствие
чего кардинальская олигархия взамен римской аристократии
сделалась бы представительницей всего западноевропейского
клира. Однако феодальная идея к тому времени давно уже уступила
идее государства, так что победу там одержали римские
бароны, ограничившие избирательную кампанию максимально
суженным кругом соседних с Римом областей и именно в силу
этого обеспечившие избранному неограниченную власть внутри
организма церкви, между тем как императорская власть еще перед
этим, точь-в-точь как в Египте или Китае, сделалась лишь
досточтимой тенью.
В сравнении с колоссальным динамизмом этих свершений античный
феодализм распадается в высшей степени медленно, статично,
почти бесшумно, так что это оказывается возможным опознать
лишь по следам, которые такой переход оставляет по себе.
Если судить по гомеровскому эпосу в дошедшей до нас форме,
всякая местность имела своего басилевса, который, несомненно,
некогда был держателем лена, ибо в том, каким здесь предстает
Агамемнон, еще просматриваются отношения, при которых государь
отправлялся в поход в дальние края, сопровождаемый свитой своих пэров. Здесь, однако, имеет место распадение феодальной
власти в связи с возникновением города-государства, политической
точки. Следствием этого было то, что придворные наследственные
должности, apxat и тч/xcu508, как пританы, архонты,
быть может, проторимские преторы (*После свержения тирании ок. 500 г. оба правителя римского патрициата
носили титул praetor или judex509, однако именно в силу этого мне представляется
вероятным, что время их существования простирается еще за пределы тирании и
предшествовавшей ей олигархии - в эпоху подлинной королевской власти и в
качестве придворных должностей они имеют то же происхождение, что и герцог
(prae-itor, «страж войск», полемарх в Афинах) и граф (Dinggraf510, потомственный
судья, в Афинах - архонт). Обозначение «консул»511 (с 366 г.) в языковом отношении
всецело архаично, так что не является никаким новообразованием, а есть
лишь новый ввод в обращение титула («царский советник»?), который, быть
может, по причине олигархических настроений длительное время пробыл под
запретом), оказываются все городскими
по своему характеру, так что великие роды вырастают не поодиночке
в своих графствах, как это было в Египте, Китае и Западной
Европе, но внутри города, в теснейшем друг с другом
соприкосновении, что дает им возможность перевести в свое
ведение одно за другим все королевские права, пока правящему
дому не остается лишь то, что, беря в учет богов, и не могло у
него быть отобрано: титул, который он носит при совершении
жертвоприношений. Так и возник rex sacrorum512. В более поздних
частях эпоса (начиная с 800 г.) это аристократы приглашают
царя на заседание и даже его смещают. «Одиссее» царь известен,
собственно, лишь постольку, поскольку он является частью предания.
В реальных же событиях Итака предстает городом под
властью олигархов**. Спартиаты, точно так же как и заседавший
в куриатных комициях римский патрициат, вышли из феодальных
отношений (***В самые лучшие времена, в VI в., спартиаты насчитывали приблизительно
4000 способных носить оружие мужчин против общего населения, насчитывавшего
почти 300 000 илотов и периэков {Ed. Meyer, Gesch. d. Altertums III, § 264);
приблизительно такой же силой будут располагать и римские роды в сравнении с
клиентами и латинянами). В фидитиях513 еще проглядывают черты более
ранней придворной знати, однако власть царей низведена до призрачного
величия царя жертвоприношений в Риме (и Афинах) и
спартанских царей, которых эфоры в любую минуту могли сместить
и взять под стражу. Однотипность этих состояний заставляет
сделать допущение, что в Риме тирании Тарквиниев 500 г.
предшествовал определенный период олигархического засилья, и
это удостоверяется несомненно подлинной традицией, повествующей
об интеррексе514, которого совет сенатской знати выставлял
из своей среды на тот период, пока ему не заблагорассудится
снова избрать царя.
Здесь, как и повсюду, имеет место период, когда феодализм
уже пребывает в состоянии распадения, нарождающееся же государство
еще не вызрело, а нация еще не «в форме». Это время
ужасающего кризиса, который повсюду проявляется как междуцарствие
и образует границу между феодальным союзом и сословным
государством. В Египте около середины V династии феодализм
был полностью развит. Именно фараон Исеси по частям
передавал вассалам фамильное достояние, а к этому еще добавлялись
богатые феоды духовенства, которые, совершенно как в
эпоху готики, были освобождены от податей и постепенно сделались
неотчуждаемой собственностью храмов*. С V династией (ок.
2420) «Штауфеновская эпоха» завершается. В тени призрачного
правления VI династии государи (rpati) и графы (hetio) делаются
независимыми; наследственными становятся все высшие должности,
и все большей и большей гордостью веет от надписей гробниц
старинной знати. То, что позднейшие египетские историки
попытались прикрыть мнимыми VII и VIII династиями**, представляет
собой полвека полной анархии и беспорядочной борьбы
государей за свои области или за титул фараона. В Китае вассалы
вынуждают уже И-вана (934-909) раздать всю завоеванную землю
в качестве ленов, причем раздать низшим вассалам по их выбору.
В 842 г. Ли-ван оказывается вынужден бежать вместе с
наследником престола, после чего управление государством осуществляется
далее двумя областными правителями. С этого междуцарствия
начинается упадок дома Чжоу и снижение звания
императора до почетного, однако совершенно ничего не значащего
титула. Зеркальное повторение того ж е - безымператорское
время в Германии, начинающееся с 1254 г. и приходящее ок.
1400 г. при Венцеле515 к наибольшему упадку императорской
власти вообще, что имело место в одно время с возрожденческим
стилем кондотьеров и городских тиранов и полным развалом
папской власти. После смерти Бонифация VIII, который в 1302 г.
буллой «Unam sanctam» еще раз настоял на феодальных правах
папы, после чего его арестовали представители Франции516, папство
прошло через столетие изгнания, анархии и бессилия, между
тем как в следующем столетии норманнская знать Англии была
по большей части уничтожена в развернувшихся между домами
Ланкастеров и Йорков схватках за трон.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:46 | Post # 168 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 9
Это потрясение знаменует победу государства над сословием.
В основе феодализма было то чувство, что все на свете совершается ради провождаемой со значением «жизни». Вся история
исчерпывалась судьбой благородной крови. Ныне же зарождается
ощущение, что имеется еще нечто, чему подвластна также и
знать, причем заодно со всеми прочими, будь то сословие или
профессия, нечто неуловимое, идея. Ничем не ограничиваемая
частноправовая оценка событий переходит в государственно-
правовую. Пускай даже государство это остается до мозга костей
аристократическим, а таким оно остается без исключения почти
всегда, пускай переход от феодального союза к сословному государству,
если смотреть со стороны, переменяет очень мало, пускай
практически неизвестной остается мысль, что и помимо пра-
сословий у кого бы то ни было еще могут быть не только обязанности,
но и права, - все лее переменяется само ощущение, и
сознание того, что жизнь на вершинах истории существует для
того, чтобы ее провождать, уступает иному - что она содержит в
себе задание. Дистанция прослеживается очень явственно, если
сравнить политику Райнальда фон Дасселя (f 1167)517, одного из
величайших государственных деятелей Германии за все времена,
с политикой императора Карла IV (t 1378) и одновременно-
соответствующий переход от античной Фемиды рыцарской эпохи
к Дике оформляющегося полиса*. Фемида содержит лишь притязание,
Дике - также и задачу.
Изначальная государственная идея неизменно, с естественностью,
восходящей к самым глубинам животного мира, связана с
понятием единоличного властителя. Это - состояние, совершенно
само собой возникающее во всяком одушевленном множестве во
всех жизненно важных случаях, что доказывает и любая общественная
сходка518, и всякий миг внезапной опасности**. Такое
множество является единством, данным в чувствовании, однако
оно слепо. Оно приходит «в форму» для назревающих событий
лишь в руках вождя, который внезапно является непосредственно
из среды самого же множества и как раз в силу единства чувствования
в нем разом делается его главой, находящей здесь безусловное
повиновение. То же самое повторяется, только медленней
и значимей, и при образовании великих жизненных единств, называемых
нами народами и государствами; в высоких же культурах
этот процесс искусственно и ради символа заменяется подчас
иными видами существования «в форме», однако так, что в реальности
под оболочкой этой формы почти всегда имеет место
единоличная власть, будь то власть королевского советника или
партийного вождя, но при всяком революционном потрясении все
возвращается вновь к изначальному положению.
С этим космическим фактом связана и одна из наиболее глубинных
черт всякой направленной жизни: желание иметь наследника,
со стихийной силой заявляющее о себе во всякой мощной
расе и зачастую совершенно бессознательно принуждающее
даже выдвинувшегося на какой-то миг вождя утверждать свой
ранг на период своего собственного существования или уже за
его пределами - для своей крови, продолжающей течение дальше,
в детях и внуках. Одна и та же глубинная, насквозь растительная
черта одушевляет всякую настоящую свиту, усматривающую в
продлении крови ведущего ручательство и символическое представительство
также и для крови собственной. Именно в революциях
это проточувство заявляет о себе в полную силу, причем в
противоречии со всеми изначальными предпосылками. Потому в
Наполеоне и наследственном сохранении его положения Франция
1800 г. видела подлинное завершение революции. Теоретики,
которые, как Руссо и Маркс, отталкиваются от понятийных идеалов
вместо фактов крови, не замечали этой колоссальной силы
внутри исторического мира, а потому клеймили ее следствия как
презренные и реакционные. Однако они налицо, причем с такой
явственной силой, что сама символика высоких культур может их
одолеть лишь искусственно и на время, как это доказывает переход
античных выборных должностей в собственность отдельных
семейств и непотизм пап эпохи барокко. За тем обстоятельством,
что очень часто руководство передается из рук в руки свободно,
как и за высказыванием, что «первое место по праву принадлежит
лучшему», практически всегда кроется соперничество сильнейших,
которые в принципе против передачи по наследству не возражают,
но фактически ей препятствуют, поскольку всякий, как
правило, претендует на то, чтобы овладеть местом для своего
собственного рода. На состоянии общества, когда в нем господствует
тщеславие, сделавшееся творческой силой, и основываются
формы правления античной олигархии.
Все это, взятое вместе, создает понятие династии. Оно настолько
глубоко утверждено в космическом и так тесно сплетено
со всеми фактами исторической жизни, что государственные идеи
всех отдельных культур представляют собой вариации этого единого
принципа, от страстного «да!» фаустовской души до решительного
«нет!» души античной. Однако уже само вызревание
государственной идеи данной культуры привязано к подрастающему
городу. Нации, исторические народы - это народы градопо-
строяющие*. Резиденция вместо замка и крепости становится
центром великой истории, и в ней происходит переход от ощущения
применения силы (Фемида) к ощущению осуществления
управления (Дике). Феодальный союз оказывается здесь внутренне преодоленным нацией, причем также и в сознании самого
первого сословия, и простой факт властвования оказывается возвышенным
до символа суверенитета.
Так, с упадком феодализма фаустовская история делается династической
историей. Из маленьких центров, где пребывают
роды государей (где их «вотчина» - почвенное, напоминающее о
растении и собственности выражение), начинается формирование
наций, строго расчлененных по сословному принципу, однако
так, что существование сословия обусловливается государством.
Господствующий уже в феодальной знати и в крестьянстве генеалогический
принцип, это выражение чувства дали и воли к историчности,
делается таким мощным, что возникновение наций
становится зависимым от судьбы правящего дома помимо прочных
языковых и ландшафтных связей и поверх них: уложения о
наследовании, такие, как «Салическая правда»519, сборники актов,
в которых можно было прочесть историю крови, браки и смерти
разделяют или сплавляют вместе кровь целых народов*. Поскольку
до возникновения лотарингской и бургундской династий
дело так и не дошло, не развились и обе уже существовавшие в
зародыше нации. Фатальная судьба рода Гогенштауфенов превратила
императорскую корону, а с ней и саму единую итальянскую
и немецкую нацию в предмет страстного томления, существовавшего
на протяжении столетий, между тем как дом Габсбургов
создал не немецкую, но австрийскую нацию.
Совершенно иначе выглядит династический принцип исходя
из ощущения пещеры арабского мира. Античный принцепс, легитимный
наследник тиранов и трибунов, является олицетворением
демоса. Как Янус - это дверь, а Веста - очаг, так Цезарь - народ.
Он является последним творением орфической религиозности.
Магичным оказывается в этой связи dominus et deus, шах, сделавшийся
причастным небесному огню (хварно520 в маздаистском
государстве Сасанидов, а впоследствии - сияющей короне, ореолу
в языческой и христианской Византии), окружающему его
сиянием и делающему его pius, felix и invictus52 - официальный
титул со времени Коммода (**Cumont, Mysterien des Mithra, 1910, S. 74 ff. Правительство Сасанидов, ок.
300 г. перешедшее от феодализма к сословному государству, сделалось во всех
отношениях образцом для Византии: в церемониале, в рыцарском военном деле, в
администрации, и прежде всего в типе самого правителя. Ср. также A. Christensen,
L'empire des Sassanides, le peuple, l'etat, la cour, Kopenhagen, 1907). В III в. и в Византии тип правителя
изведал переход, тождественный имевшему место в инволюции
августовского административного государства в диоклетианов-
ское феодальное. «Новое произведение, начатое Аврелианом и
Пробом и на развалинах довершенное Диоклетианом с Константином,
ушло от принципата и античности почти так же далеко,
как и государство Карла Великого»*. Магический правитель
управляет видимой частью всеобщего consensus'a правоверных,
являющейся одновременно церковью, государством и нацией**,
как то было описано Августином в его «Граде Божьем»; западноевропейский
же правитель - это милостью Божьей монарх внутри
исторического мира: его народ подвластен ему потому, что вверен
ему Богом. Однако в вопросах веры он сам подданный, а
именно подданный либо земного представителя Бога или же своей
совести. Это есть разделение власти государства и власти
церкви, великий фаустовский конфликт между временем и пространством.
Когда в 800 г. папа короновал императора, он выбрал
себе нового повелителя, с тем чтобы развиваться самому. В Византии
император в соответствии с магическим мироощущением
был властителем папы и в духовной сфере; во Франкской империи
он был в религиозных вопросах его слугой, в светских же,
быть может, его рукой. Папство как идея могло возникнуть лишь
через выделение из халифата, поскольку в халифе уже содержится
папа.
Однако именно по этой причине выбор магического правителя
не может быть сделан через закон о генеалогической преемственности:
он свершается на основании consensus'a правящей кровной
общины, из которого, отмечая избранника, вещает святой Дух.
Когда в 450 г. умер Феодосии, его родственница, монахиня
Пульхерия, формально обвенчалась с престарелым сенатором
Маркианом, с тем чтобы через принятие этого государственного
деятеля в семейный союз обеспечить ему трон, а с ним и продолжение
«династии»***, и это, как и многочисленные другие действия
в том же роде, рассматривалось как мановение свыше также и
в домах Сасанидов и Аббасидов.
Неразрывно связанная с феодализмом идея императора, восходящая
к самому раннему периоду Чжоу, уже очень скоро стала
в Китае мечтой, в которой практически сразу же отразился весь
предшествовавший мир как последовательность трех династий и
целый ряд еще более древних легендарных императоров, и постепенно
это представление делалось все отчетливее (****Яркий свет на процесс формирования этой картины проливает тот факт,
что потомки якобы свергнутых династий Ся и Шан правили в государствах Ци и
Сун на протяжении всего периода Чжоу (Schindler, Das Priestertum in alten China I,
S. 39). Этим доказывается как то, что картина нынешнего состояния императорской
власти переносилась на более раннее, а возможно, даже на современное
положение, которое занимали, исходя из соотношения сил, именно эти государства,
так и, что еще важнее, то, что и в Китае династия не является той величиной,
которая обычна для нас, но предполагает совсем иное понятие семьи. С этим
можно сравнить условность, с которой немецкий король, который неизменно
избирался на франкской земле и короновался в надгробной часовне Карла Великого, считался «франком», на основании чего в иных условиях могло бы возникнуть
представление о Франкской династии от Карла до Конрадина522 (v. Amira,
German. Recht в Herm. Paul, GnindriB HI, S. 147 Anm.). Начиная с конфуцианского
просвещения картина эта сделалась фундаментом теории государства, и еще
впоследствии ею пользовались Цезари (с. 327)). Однако
для династий формировавшейся теперь системы государства, в
которой титул вана, царя, сделался в конце концов общепринятым,
возникли строгие правила престолонаследия, и абсолютно
чуждая раннему времени легитимность вырастает в силу*, делающуюся
теперь при пресечении отдельных линий, при усыновлениях
и мезальянсах, как и в западноевропейском барокко, поводом
для бесчисленных войн за наследство (**Характерным примером является оспариваемая в качестве противозаконной
личная уния государств Ци и Цзинь у Franke, S. 251). Нет сомнения в
том, что принцип легитимности является причиной также и того
факта, что правители XII династии в Египте, которой завершается
позднее время, еще при жизни коронуют своих сыновей***; внутреннее
родство этих трех династических идей опять-таки является
доказательством родственности существования в этих культурах
вообще.
Необходимо глубоко проникнуть в язык политических форм
ранней античности, чтобы установить, что развитие здесь происходило
совершенно в том же направлении, так что имелся не
только переход от феодального союза к сословному государству,
но даже и династический принцип. Однако античное существование
отвечало решительным «нет!» всему тому, что увлекало во
временном и пространственном отношении вдаль, а в мире фактов
истории окружало себя такими созданиями, с которыми связано
лишь нечто совершенно определенное. И тем не менее вся
эта обуженность и оборванность с необходимостью предполагают
именно то, что решительно им противится. В дионисийском
расточительстве тела и орфическом его отрицании уже содержится,
именно в самой форме такого протеста, аполлонический идеал
совершенного телесного бытия.
Единоличная власть и желание иметь наследника, вне всякого
сомнения, имели место в самую раннюю эпоху царства (****Busolt, Griech. Staatskunde, S. 319 ff. Если Виламовиц (U. v. Wilamowitz,
Staat und Gesellschaft der Griechen, 1910, S. 53) оспаривает патриархальное царство,
то он упускает из виду огромную дистанцию, отделяющую отражаемое в
«Одиссее» положение дел VIII в. от состояния X в), однако
уже ок. 800 г. они были поставлены под сомнение, как это
явствует из роли Телемаха в более древних частях «Одиссеи».
Титул царя часто носили также и крупные вассалы, и наиболее
видные представители знати. В Спарте и Ликии их было двое, в
городе феаков из эпоса523 и во многих реальных городах- еще
больше. Затем происходит размежевание должностей и почетных
достоинств. Наконец, сама царская власть становится должностью,
вручаемой знатью, поначалу, быть может, внутри древних
царских семейств, как в Спарте, где эфоры как представители
первого сословия никаким положением о порядке выбора не связаны,
и в Коринфе, где царский род Вакхиадов ок. 750 г. упраздняет
передачу по наследству и всякий раз выставляет из своих
рядов притана в царском ранге. Значительнейшие должности,
которые поначалу также были наследственными, становятся пожизненными,
затем срочными и наконец лимитируются одним
годом, причем так, что, когда лиц, пребывающих на должности,
несколько, между ними имеет место еще и упорядоченная передача
руководства, что, как известно, послужило причиной проигрыша
сражения при Каннах524. Эти годичные должности, начиная
с этрусской диктатуры* и до дорического эфорства, встречающегося
также в Гераклее и Мессане, тесно связаны с сущностью
полиса и окончательно формируются ок. 650 г., т. е. как раз тогда,
когда в западноевропейском сословном государстве, приблизительно
в конце XV в., династическая наследственная власть была
упрочена императором Максимилианом I525 и его матримониальной
политикой (в пику претензиям курфюрстов на свое право
выбора), как и Фердинандом Арагонским 26, Генрихом VII Тюдором5
и французским Людовиком XI528 (**Сословными партиями были также и два великих товарищества в Византии,
которые совершенно неверно принято называть «цирковыми партиями». Эти
«синие» и «зеленые» называли себя Ьгцхсн529 и имели свое руководство. Цирк, как
Пале-Рояль в 1789 г., был всего-навсего местом общественных демонстраций, а за
ним стояло сословное собрание, сенат. Когда Анастасий I встал в 520 г. на сторону
монофизитского направления, «зеленые» целый день распевали в цирке ортодоксальные
гимны и принудили императора принести публичные извинения. В
Западной Европе явлениями того же порядка были парижские партии при «трех
Генрихах» (1580)530, гвельфы и гибеллины во Флоренции при Савонароле и прежде
всего бунтовщические группировки в Риме при папе Евгении IV. Так что
разгром восстания «Ника» Юстинианом в 532 г. завершает утверждение государственного
абсолютизма, взявшего верх над сословиями).
Однако в то же самое время и античное духовенство, вплотную
подошедшее к тому, чтобы перерасти в сословие, вследствие
всевозраставшего сведения абсолютно всего к «здесь» и «теперь»,
сделалось совокупностью государственных должностей; резиденция
гомеровской царской власти, вместо того чтобы стать центром
устремленной вширь, во все стороны государственности, все
сжимается в своем заколдованном круге, пока государство и город
не делаются тождественными понятиями. Но тем самым реализуется
и совпадение знати с патрициатом, а поскольку и в готическую
эпоху в английской нижней палате и во французских
Генеральных штатах представительство ранних городов возлагается
исключительно на патрициев, то мощное античное сословное
государство представляет собой - не по идее, но фактически - в
чистом виде аристократическое государство, лишенное царской
власти. Эта выраженно аполлоническая форма пребывающего в
становлении полиса зовется олигархией.
И вот на исходе того и другого раннего времени друг подле
друга возвышаются фаустовско-генеалогический и аполлониче-
ски-олигархический принципы - два вида государственного права,
Дике. Первый опирается на безбрежное ощущение дали: следование
традиции первоисточных актов уходит далеко в глубь
прошлого, ему равна по мощи воля к длительности, с которой он
задумывается об отдаленнейшем будущем, в современности же
он осуществляет политические мероприятия на широких пространствах
с помощью планомерных династических браков и той
подлинно фаустовской, динамической, контрапунктической политики
дали, которую мы называем дипломатией. Второй же
всецело телесен и статуарен: ограниченный политикой автаркии
ближайшим к себе соседством и нынешнестью, он повсюду резко
отрицает в тех случаях, когда западноевропейское существование
утверждает.
Как династическое государство, так и город-государство уже
предполагают сам город, однако, между тем как местопребыванием
западноевропейского правительства далеко не всегда оказывается
самый крупный населенный пункт в стране, поскольку
главное - чтобы это был центр силового поля политических напряжений,
так чтобы всякое событие в сколь угодно удаленной
точке отзывалось вполне ощутимыми сотрясениями по всему
организму в целом, в античности жизнь сжимается все теснее,
приходя таким образом к гротесковому явлению синойкизма. Вот
вершина эвклидовского стремления к оформленности (Formwollen)
внутри политического мира. Государство оказывается здесь
чем-то совершенно немыслимым, если вся нация не собрана в
кучу, если она всецело материально не пребывает в одном месте
как одно тело: ее надо видеть, даже обозревать. И в то время как
фаустовская тенденция проявляется во все большем уменьшении
числа династических центров, так что уже Максимилиану I виделась
вдали генеалогически гарантированная вселенская монархия
его дома, античный мир распадается на бесчисленные крошечные
точки, которые, стоит им появиться, почти принуждены взаимно
уничтожать друг друга, что оказывается наиболее чистым выражением
автаркии для античного человека (*Отсюда - и двойственное понятие о поселении. Между тем как, например,
прусские короли призывают поселенцев, вроде зальцбургских протестантов и
французских беженцев, в свою страну, Гелон Сиракузский ок. 480 г. принудительно
сселил население целых городов в Сиракузы, которые в результате внезапно
сделались самым крупным городом античности).
Синойкизм, а тем самым и основание собственно полиса - дело
исключительно знати, которая представляла античное сословное государство лишь в своих интересах, так что она приводит
его «в форму» посредством собирания вместе сельской аристократии
и патрициата, между тем как профессиональные классы
уже и без того здесь имелись, а крестьяне в смысле сословном
могли не учитываться. Аристократические силы сосредоточились
в одной точке, и царство эпохи феодализма было сломлено.
На основании этих соображений можно попытаться с максимальной
осторожностью обрисовать предысторию Рима. Римский
синойкизм, собирание в одно место рассредоточенных благородных
родов, идентичен «основанию» Рима, этому этрусскому
предприятию, относящемуся, вероятно, к началу VII в. (*Так датируются найденные в погребениях на Эсквилине греческие леки-
фы), между
тем как еще задолго до этого на Палатине и Квиринале, напротив
царского замка на Капитолии, существовало два поселения. Первому
принадлежат древнейшая богиня Дива Румина** и этрусский
род Рума***, второму - бог Квирин Патер. Отсюда происходят
двойственное обозначение «римляне» и «квириты» и две
жреческие коллегии - салии и луперки, связывавшиеся с одним и
другим холмом соответственно. Поскольку три родовые трибы
Рамны, Титии и Луцеры, несомненно, прослеживались по всем
этрусским поселениям****, они должны были иметься в наличии
как в одном месте, так и в другом, и этим объясняется то, что
после реализации синойкизма всего оказалось по шесть: всаднических
центурий, военных трибунов и принадлежавших к высшей
знати весталок; но с другой стороны, отсюда возникли и оба претора
или консула, которые уже очень рано были приставлены к
царской власти как представители знати и постепенно перехватили
у нее все влияние. Уже ок. 600 г. государственное устройство в
Риме, видимо, сводилось к сильной олигархии patres, которую
царь-фантом (Schattenkonigtum) номинально возглавлял (*****Это выражается также и в отношении pontifex maximus к rex sacrorum.
Последний вместе с тремя великими фламинами принадлежит к царской власти;
понтифики и весталки относятся к знати).
Однако отсюда в свою очередь следует, что и древняя версия
изгнания царей и современная - медленного демонтажа царской
власти - вполне могут уживаться: первая относится к свержению
тирании Тарквиниев, которая ок. середины VI в., как и повсюду в
это время, была направлена против олигархии (в Афинах таким
тираном сделался Писистрат); вторая же имеет в виду происходившее
до «основания» сословным государством полиса медленное
распадение феодальной власти того, что можно было бы назвать
гомеровским царством, - кризис, в результате которого
преторы, быть может, появились здесь точно так же, как в других
местах - архонты и эфоры.
Этот полис строго аристократичен, как и западноевропейское
сословное государство (последнее- включая высший клир и
представителей городов). Остаток тех, кто сюда входит, есть
всего лишь объект, т. е. объект политической заботы, а в данном
случае соответственно беззаботности. Ибо carpe diem- лозунг
также и этой олигархии, достаточно ярким свидетельством чего
служат песни Феогнида и критянина Гибрия. Это относится и к
области финансового хозяйства, которое вплоть до самых поздних
времен античности оставалось более или менее беззаконным
грабежом с целью обеспечения средств, необходимых в данный
момент, от организованного пиратства Поликрата по отношению
к его же собственным подданным и до проскрипций римских триумвиров;
и к области правотворчества- вплоть до эдиктового
законодательства назначавшегося на год римского претора, которое
было, причем на редкость последовательно, нацелено на требования
момента; и наконец, к получавшему все большее распространение
обычаю занимать важнейшие военные, судебные и
административные должности по жребию - своего рода присяга
на верность Тихе, богине мгновения.
Исключений из такого способа политически пребывать «в
форме» не существует, как не бывает здесь и не соответствующих
ему ощущений и идей. Этруски подвластны ему точно так же, как
дорийцы и македоняне. Если Александр и его наследники
сплошь усыпали Восток эллинистическими городами, это произошло
совершенно бессознательно, в том числе и потому, что
представить себе другую форму политической организации они
не могли. Антиохия должна была быть Сирией, а Александрия -
Египтом. И в самом деле, Египет при Птолемеях, как и позже,
при Цезарях, был- не в правовом отношении, но фактически-
колоссальных масштабов полисом: давно уже сделавшаяся феллахской
и вновь лишившаяся городов страна расстилалась со
своей седой техникой управления перед воротами, как приусадебный
участок (***Это с однозначной ясностью усматривается из Wilcken, Grundziige der Papyruskunde,
1912, S. 1 ff). Римская империя представляет собой не что
иное, как последний и величайший город-государство, произросший
на почве колоссального синойкизма. Оратор Аристид с полным
правом мог сказать в правление Марка Аврелия (в своей
речи о Риме): «Рим свел весь этот мир воедино во имя одного
города. Где бы в мире ни родился человек, он все же обитает в
его центре»531. Однако также и покоренное население, племена,
кочующие по пустыне, и обитатели маленьких альпийских долин
конституируются как civitates . Ливии мыслит исключительно
формами города-государства, а для Тацита истории провинций
как таковой просто не существует. С Помпеем все было кончено
в 49 г., когда он отступил перед Цезарем и отказался от малозначительного
в военном отношении Рима, чтобы создать себе операционную
базу на Востоке. В глазах правящего общества он тем
самым отказался от государства. Рим - это было для них все*.
Эти города-государства по самой своей идее расширяться не
способны: может расти их количество, но не протяженность каждого.
Не правы те, кто рассматривает переход римских клиентов в
обладающий правом голоса плебс и создание сельских триб как
выход за пределы идеи полиса. Здесь происходило то же, что и в
Аттике: вся целиком жизнь города, жизнь res publica остается, как
и прежде, ограниченной одной точкой, а точка эта- агора или
римский форум. И сколько бы живущих в отдалении людей ни
получали права граждан (во времена Ганнибала повсеместно в
Италии, а позже по всему миру), все равно, чтобы воспользоваться
политической стороной этого права, необходимо личное присутствие
на форуме. Тем самым подавляющее большинство
граждан не по закону, но фактически лишаются влияния на политические
события (**Плутарх и Аппиан описывают толпы людей, идущих по всем дорогам
Италии в Рим для голосования по законам Тиберия Гракха. Однако из этого
вытекает, что ничего подобного еще никогда не бывало, и сразу же после принятия
насильственных мер против Октавия Гракха охватывает предчувствие поражения,
потому что толпы вновь растеклись по домам и собрать их во второй раз
невозможно. Во времена Цицерона комиции зачастую представляли собой совещание
лишь нескольких политиков, и, кроме них, никого здесь не было; однако
ни одному римлянину и в голову не приходило, что возможно голосовать там, где
живешь, как не помышляли об этом и сами сражавшиеся за права граждан италики
(90 г.), - настолько сильным было ощущение полиса). Так что право гражданина означает для них
исключительно воинскую повинность и пользование городским
частным правом (***В западноевропейском династическом государстве частное право распространяется
на его область, а значит, на всех, кто там пребывает, независимо от
гражданства. В городе-государстве же приложимость частного права к отдельному
человеку- это следствие прежде всего гражданского права. Поэтому civitas
означает несравнимо больше, чем современная государственная принадлежность,
ибо, не принадлежа к ней, человек бесправен и как личности его просто нет). Однако даже тот гражданин, что перебирается
в Рим, ограничен в своем политическом влиянии посредством
второго, искусственного синойкизма, произошедшего только
после освобождения крестьян и в связи с ним,- несомненно,
совершенно бессознательно, - с тем чтобы в строгости сохранить
идею полиса: новых граждан без всякого учета их количества
записывают в небольшое число триб, в соответствии с lex
Julia533 - в восемь, и потому на комициях они постоянно остаются
в меньшинстве перед лицом старинных граждан.
Ибо это гражданство воспринималось всецело как одно тело,
как осора. Всякий, кто сюда не принадлежит, бесправен, hostis534.
Боги и герои находятся над этой совокупностью лиц, раб, которого,
по Аристотелю, и человеком-то почти не назовешь, - снизу
нее. Отдельный человек, однако, является £<£ov TTOXITIKOV' ,
причем в том смысле, который нам, мыслящим и живущим исходя
из ощущения дали, показался бы воплощением самого рабства:
он существует лишь в силу своей принадлежности к данному
полису. Вследствие этого эвклидовского ощущения поначалу
знать, как тесно замкнутое в себе стЛ/za, была тождественна с
полисом до такой степени, что еще по законам XII таблиц брак
между патрициями и плебеями был запрещен, а в Спарте эфоры
при вступлении в должность, согласно древнему обычаю, объявляли
войну илотам. Это отношение оказывается перевернутым, не
поменяв своего смысла, как только в результате революции понятие
демоса оказывается равнозначным всем незнатным. И как
внутри, так и вовне политическое ашра представляет собой основу
всех событий на протяжении всей вообще античности. Эти
маленькие государства сотнями, всякое- насколько это вообще
возможно - политически и экономически замкнуто в самом себе,
выжидали в засаде настороже; кусачие, они нападали по любому
поводу и начинали схватку, цель которой не расширение собственного
государства, но уничтожение чужого: государство уничтожается,
граждан его перебивают или продают в рабство; и точно
так же революция кончается здесь тем, что проигравшие уничтожаются
или изгоняются, а их имущество достается победившей
партии. Естественные межгосударственные отношения в западноевропейском
мире - это густая сеть дипломатических связей,
прерываемых с войной. Античное же право народов предполагает
войну как нормальное состояние, на время прерываемое мирными
договорами. Так что объявление войны восстанавливает здесь
естественное политическое положение: лишь так могут быть
объяснены мирные договоры сроком на сорок и пятьдесят лет,
aiTovbai, как знаменитый Никиев мир 421 г., которые должны
были обеспечить лишь недолговечную безопасность.
Обе эти государственные формы, а тем самым и соответствующие
им стили политики оказываются окончательно утвержденными
с началом раннего времени. Государственная идея
одержала победу над феодализмом, однако представлять ее
должны сословия, так что нация существует в смысле политическом
лишь как их совокупность.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:47 | Post # 169 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 10
Решающий поворот происходит с началом позднего времени
там, где город и земля находятся в равновесии и подлинные силы
города - деньги и дух - так крепнут, что ощущают себя, как несословия,
сравнявшимися с прасословиями. Это мгновение, когда
государственная идея окончательно возвышается над сословиями,
чтобы заменить их понятием нации.
Государство отвоевало свое право на пути от феодального
союза к сословному государству. Сословия существуют в последнем
лишь благодаря ему, но не наоборот. И все же дело обстояло
так, что правительство могло противостоять управляемой им
нации лишь постольку, поскольку та была расчленена по сословному
признаку. К нации принадлежали все, к сословиям же-
только избранные, и лишь они-то и учитывались в политическом
отношении.
Чем ближе, однако, подходит сословие к своей форме, чем аб-
солютнее оно становится, а именно в отделении от всякого иного
идеала формы, тем больше прибавляет в весе в противоположность
понятию сословия понятие нации, так что приходит время,
когда управляемой оказывается нация как таковая, а сословия
лишь знаменуют собой общественные различия. Против такого
развития событий, являющегося одной из неизбежностей культуры,
а потому его нельзя предотвратить и обратить вспять, еще раз
восстают ранние силы, знать и духовенство. Для них здесь на кон
поставлено все- героическое и святое, древнее право, ранг,
кровь; и если смотреть на дело с их стороны, на что идет игра с
другой?
Эта борьба прасословий против государственной власти приобретает
в западноевропейском мире форму фронды, в античности
же, где никакая династия будущее не представляет и знать
пребывает в политическом отношении в одиночестве, оформляется
нечто династическое, олицетворяющее собой государственную
идею и, опираясь на несословную часть нации, таким образом
поднимающее ее до силы в государстве. Это есть миссия
тирании.
В этом переходе от сословного государства к абсолютному,
которое допускает все прочее лишь постольку, поскольку оно с
ним соотносится, династии Западной Европы, а также Египта и
Китая призывали себе на помощь несословие, «народ» как таковой,
признавая его тем самым политической силой. В этом и состоит
смысл борьбы против фронды, и поначалу силы большого
города могли усматривать в этом исключительно одни преимущества
для себя. Правитель выступает здесь от имени государства,
т. е. идеи попечения обо всех, и он борется со знатью, потому
что она желает сохранить сословие как политическую величину.
В полисе же, где государство пребывало исключительно «в
форме», не находя никакого наследственного олицетворения ни в
каком верховном правителе, вследствие потребности поднять
несословие на выступление за государственную идею возникает
тирания, через которую одна семья или какая-то часть знати принимала
на себя династическую роль, без чего вызвать активность
третьего сословия было бы невозможно. Позднеантичным историкам
смысл этого процесса был уже неясен, так что они сосредоточивали
свое внимание на внешних подробностях частной
жизни. На деле же тирания - это государство, и олигархия борется
с ней во имя сословия. Поэтому тирания опирается на крестьян
и буржуазию; в Афинах ок. 580 г. это были партии диакриев и
паралиев. Поэтому они в пику аполлоническому поддерживали
дионисийские и орфические культы: в Аттике Писистрат распространял
среди крестьян культ Диониса*; примерно в то же время
в Сикионе Клисфен запретил исполнение гомеровских поэм**; в
Риме, несомненно еще при Тарквиниях, был введен культ триады
богов: Деметры (Цереры), Диониса и Коры (***С.293, 318. Фронда и тирания так же глубинным образом связаны с пуританством
(они являются той же эпохой, нашедшей проявление не в религиозном,
но в политическом мире), как Реформация - с сословным государством, рационализм
- с буржуазной революцией и «вторая религиозность» - с цезаризмом). Их храм был освящен
в 483 г. Спурием Кассием, который сразу же после этого
погиб, попытавшись вновь ввести тиранию. Этот храм Цереры
был святыней плебса и его лидеров, эдилов, этих доверенных лиц
плебса до введения трибунов****. Тираны, как и государи западноевропейского
барокко, были либералами в великом смысле
этого слова, что при позднейшем правлении третьего сословия
уже не было возможно. Однако и в античности в ходу была поговорка,
что деньги делают человека, ургцхат* avrjp5*6 *****. Тирания
VI в. привела идею полиса к завершению и создала государственно-
правовое понятие гражданина, тгоХ1тг)д, civis, совокупность
которых вне зависимости от сословия образует асЬца
города-государства. И когда олигархия все-таки снова взяла верх,
причем взяла верх по причине пристрастия античности к нынеш-
нести, из-за которого античность страшилась и ненавидела сказывавшуюся
в тирании склонность к длительности, понятие гражданина
уже прочно устоялось, и те, кто патрициями не были,
научились ощущать себя сословием, находящимся в оппозиции
всем прочим. Они становятся политической партией (слово «демократия
» приобретает теперь, в специфически античном смысле,
весьма чреватое значением содержание) и перестают оказывать
поддержку государству, но делаются, как раньше знать, государством.
Они начинают считать, считать как по деньгам, так и по
головам, ибо и денежный ценз, и всеобщее избирательное право -
оружие буржуазии; знать не считает, но оценивает: она голосует
по сословиям. Как абсолютное государство вышло из фронды и
первой тирании, так с Французской революцией и второй тиранией
оно приходит к концу. В этой второй схватке, являющейся уже
обороной, династия снова переходит на сторону прасословий,
чтобы защитить государственную идею против нового сословного
господства, а именно буржуазного.
Между фрондой и революцией пролегает также и история
Среднего царства в Египте. Здесь XII династия (2000-1788), и в
первую очередь Аменемхет1 и Сесострис I537, в тяжелых схватках с
баронами основала абсолютное государство. Как сообщает знаменитое
стихотворение, относящееся к этому времени, первый из
государей едва избежал придворного заговора. То, что после его
смерти, которую поначалу держали в тайне, могло вспыхнуть восстание,
обнаруживается из жизнеописания Синухета*; третий был
убит дворцовыми чиновниками. Из надписей в фамильном склепе
графа Хнумхотепа мы узнаём (**Там же, § 280 ff), что города сделались богатыми и
почти независимыми и вели между собой войны. Нет сомнения в
том, что они были тогда не меньше, чем античные города ко времени
персидских войн. Династия опиралась на них и на некоторое
число сохранявших верность вельмож (***Относительно обеспечения престолонаследия ср. с. 400). Наконец Сесострис
III (1876-1842) смог полностью упразднить феодальную знать.
С этого момента и впредь существовала лишь придворная знать и
целостное, образцово упорядоченное бюрократическое государство****,
однако тут же начинают раздаваться жалобы, что благородные
бедствуют, а «ничьи сыны» повышаются в ранге и добиваются
почестей*****. Начинается демократия, подготавливая
великую социальную революцию периода гиксосов.
В Китае этому же соответствует эпоха Мин-чжу (или Ба, 685-
591). То были протекторы царских кровей, обладавшие фактической,
но никак не обоснованной в правовом отношении властью
над всем этим погрузившимся в дикую анархию миром государств:
они созывали конгрессы государей, с тем чтобы установить
порядок и добиться признания определенных принципиальных
политических положений, даже приглашали сюда не имевшего
совершенно никакого веса «правителя Срединной» из дома
Чжоу. Первым здесь был Гуань Чжун из Ци (+645), созвавший
конгресс государей в 659 г. Конфуций писал, что Гуань спас Китай
от отката обратно к варварству. Обозначение «Мин-чжу»
впоследствии стало бранным, как и слово «тиран», потому что и в
том, и в другом усматривали лишь силу без права, однако эти
великие дипломаты, несомненно, являются тем элементом, который,
полный попечения о государстве, обращается против старых
сословий, опираясь при этом на молодые, на дух и деньги. Из
того немногого, что знаем мы о них по китайским источникам, к
нам обращается высокая культура. Некоторые были писателями,
другие призывали философов в качестве министров. Не имеет
значения, станем ли мы при этом вспоминать Ришелье, Валлен-
штейна или Периандра, - в любом случае с ними на сцене впервые
появляется «народ» как политическая величина*. Это в полном
смысле умонастроение барокко и дипломатия высокого
уровня. Абсолютное государство смогло себя утвердить в идее в
противоположность сословному государству.
Именно здесь проявляется близкое родство с западноевропейской
эпохой фронды. С 1614 г. королевская власть во Франции
более ни разу не созывала Генеральные штаты, после того, как те
обнаружили, что превосходят по силе объединенные силы государства
и буржуазии. В Англии Карл I также пытается начиная с
1628 г. править без парламента. Тридцатилетняя война в Германии,
которая ведь также, совершенно независимо от ее религиозного
значения, должна была внести ясность в отношения императорской
власти с крупной курфюрстовской фрондой, с одной стороны,
и отдельных государей с мелкой фрондой их земельных
сословий - с другой, так вот, война эта вспыхнула из-за того, что
в 1618 г. богемские сословия сместили дом Габсбургов, после
чего их власть была в 1620 г. уничтожена чудовищными репрессиями.
Однако центр мировой политики находился тогда в Испании,
где вместе с общественной культурой как таковой также
возник - а именно в кабинете Филиппа II — и дипломатический
стиль барокко и где нашел свое наиболее мощное оформление
династический принцип (причем в борьбе с домом Бурбонов), в
котором олицетворялось абсолютное государство в противовес
кортесам. Попытка генеалогически включить в испанскую систему
также и Англию провалилась, потому что уже возвещенный
наследник от брака Филиппа с Марией Английской на свет так и
не появился539. Ныне, при Филиппе IV, идея властвующей на всех
океанах универсальной монархии является еще раз- уже не в
форме той мистической императорской власти ранней готики,
Священной Римской империи германской нации, но как вполне
осязаемый идеал мирового господства дома Габсбургов, который
должен был, пребывая в Мадриде, опираться на вполне реальное
обладание Индией и Америкой и на делающуюся теперь уже
ощутимой власть денег. Стюарты попытались тогда подкрепить
свое пошатнувшееся положение браком наследника престола с
какой-нибудь испанской инфантой, однако в Мадриде в конце
концов предпочли установить связь с собственной боковой линией
в Вене, и Яков I (также безрезультатно) обратился с предложением
брачного союза к противной стороне, к Бурбонам. Неудача
этой семейной политики более, чем что-то еще, способствовала
тому, чтобы связать пуританское движение с фрондой в одну
великую революцию.
Как это уже было в «одновременном» Китае, в ходе этих великих
решений сами венценосцы всецело отступают на задний
план перед отдельными государственными деятелями, в руках
которых десятилетиями находится судьба западноевропейского
мира. Граф Оливарес в Мадриде и испанский посланник Оньяте в
Вене были тогда наиболее могущественными лицами в Европе;
как защитник идеи империи им противостоял Валленштейн, как
защитник идеи абсолютного государства - Ришелье во Франции,
позднее во Франции же явился Мазарини, в Англии - Кромвель, в
Швеции - Оксеншерна. Лишь в Великом Курфюрсте5 мы вновь
видим монарха, обладающего значением как государственный
деятель.
Валленштейн, сам того не сознавая, вновь приступает к делу
там, где остановились Гогенштауфены. После смерти Фридриха
II (1250) мощь имперских сословий сделалась безусловной, и
именно против нее, за абсолютное императорское государство
выступил Валленштейн во время своего первого командования
армией. Будь он крупнее как дипломат, обладай он большей ясностью
взгляда, но главное, будь он сильнее духом (решения его
страшили), пойми он, как Ришелье, необходимость прежде всего
взять под свой контроль личность императора- с имперскими
государями, возможно, было бы покончено. Он усматривал в этих
государях бунтовщиков, которых надо сместить, а земли конфисковать,
и на самой вершине своего могущества (в конце 1629 г.),
когда он прочно удерживал всю Германию в своих руках в плане
военном, он как-то проронил в разговоре, что император должен
быть хозяином своей империи, как короли Франции и Испании.
Его армия, «продовольствовавшая сама себя»541 и, кроме того,
имевшая достаточно силы, чтобы оставаться независимой от сословий,
была первой за историю Германии императорской армией
европейского значения: предводительствуемую Тилли армию
фронды, поскольку именно ею являлась Лига542, нельзя с нею
даже сравнивать. Когда в 1628 г. Валленштейн осадил Штраль-
зунд, желая утвердить габсбургскую морскую мощь на Балтике,
откуда можно было ударить в спину бурбонской системе (между
тем как Ришелье в то же самое время с куда большим успехом
осаждал Ла-Рошель), возникновение вражды между ним и Лигой
сделалось практически неизбежным. На рейхстаге в Регенсбурге
он отсутствовал, потому что, как он сказал, следующим местом
его созыва должен был бы оказаться Париж543. То была грубейшая
политическая ошибка всей его жизни, ибо фронда курфюрстов
одержала над императором победу, угрожая ему переизбранием
и тем, что вместо него императором станет Людовик XIII, и
добилась отставки генерала. Тем самым центральная власть Германии,
не осознавая всей важности этого шага, утратила контроль
над собственной армией. Начиная с этого момента Ришелье поддерживал
большую германскую фронду, с тем чтобы поколебать
здесь позиции Испании, между тем как, с другой стороны, Оли-
варес и вновь ставший командующим Валленштейн вступили в
союз с сословной партией во Франции, после чего та, предводительствуемая
королевой-матерью544 и Гастоном Орлеанским,
перешла в наступление. Однако великий миг был императорской
властью упущен. В обоих случаях победа осталась за кардиналом.
В 1632 г. он казнил последнего Монморанси и привел католических
немецких курфюрстов к открытому союзу с Францией. Начиная
с этого момента Валленштейн, довольно туманно представляя
свои конечные цели, начинает все больше противостоять
испанским идеям, которые, как ему казалось, возможно отделить
от идей имперских, а тем самым он как бы непроизвольно сблизился
с сословиями (что случилось и с маршалом Тюренном во
Франции). Это решительный поворот в поздней немецкой истории.
Лишь после этого отпадения абсолютное имперское государство
сделалось невозможным. Убийство Валленштейна в 1634 г.
ничего тут не изменило, поскольку никакой замены ему найдено
не было.
Однако именно теперь обстоятельства сложились благоприятно
еще раз, ибо в 1640 г. в Испании, Франции и Англии разразилась
решающая схватка между государственной властью и сословиями.
Почти во всех провинциях кортесы поднялись против
Оливареса. Португалия, а тем самым и Индия с Африкой оказались
утраченными Испанией навсегда; Неаполь и Каталонию удалось
снова покорить лишь годы спустя545. Происходившую в
Англии конституционную борьбу между королевской властью и
господствовавшим в нижней палате gentry необходимо тщательно
отделять (точно так же как следует это делать и в отношении
Тридцатилетней войны) от религиозной стороны революции, как
ни глубоко две эти тенденции пронизывали друг друга. Однако
постоянно нараставшее сопротивление, которое Кромвель встретил
именно в низшем классе, сопротивление, абсолютно против
воли подтолкнувшее его к военной диктатуре, а затем народный
дух возвратившейся королевской власти доказывают, до какой
степени падение династии было вызвано именно сословными интересами, пересиливавшими все разногласия по религиозным вопросам.
Когда Карл I был казнен, восстание, вынудившее бежать королевскую
семью, произошло также и в Париже. Народ начал
возводить баррикады и кричать «Республика!» (1649). Будь в кардинале
де Реце поболее от Кромвеля, победа сословной партии
над Мазарини оказалась бы вполне возможной. Однако исход
этих великих западноевропейских кризисов всецело определяется
значимостью и судьбой немногих личностей, а потому он оказался
таким, что только в Англии представленная в парламенте
фронда покорила своему руководству государство и королевскую
власть, и «Славная революция» 1688 г. закрепила это положение
дел на постоянной основе, так что значительные фрагменты норманнского
государства по праву сохраняются еще и сегодня. Во
Франции и Испании королевская власть одержала безусловную
победу. В Германии по Вестфальскому миру оказались реализованными:
для высшей фронды имперских государей по отношению
к императору- английский вариант, для малой фронды по
отношению к земельным государям- французский. В империи
правят сословия, в ее областях - династии. Начиная с этого момента
от императорской власти, как и от королевской власти в
Англии, осталось только имя в обрамлении остатков испанского
великолепия раннего барокко; отдельные государи, как и ведущие
семейства английской аристократии, капитулировали перед
парижским образцом, и их абсолютизм малого формата сделался
как в политическом, так и в социальном плане подражанием версальскому
стилю. Тем самым была одновременно предрешена
победа дома Бурбонов над домом Габсбургов, что было обнаружено
перед всем миром по результатам Пиренейского мира
1659 г.
В эту эпоху реализовалось государство, в возможности заложенное
в существовании всякой культуры, в результате чего оказалась
достигнута та высота политической оформленности, превзойти
которую было невозможно, однако и сохраняться в таком
виде еще какое-то время она не могла. Легким дыханием осени
веет уже от обедов, которые Фридрих Великий устраивал в Сан-
суси. Это также и годы, в которые своей последней, наинежнейшей,
наидуховнейшей зрелости достигают великие отрасли искусства:
рядом с ораторами афинской агоры - Зевксид и Пракси-
тель, рядом с филигранной кабинетной дипломатией- музыка
Баха и Моцарта.
Сама эта кабинетная политика сделалась высокой культурой,
артистическим наслаждением для всякого, кто к ней причастен,
изумительной по тонкости и элегантности, светской, изысканной,
жутковатым образом действующей на огромном расстоянии-
там, где намечаются теперь Россия, североамериканские колонии
и даже государства Индии, - с тем чтобы в совсем иных регионах
Земли спровоцировать определенные решения, которые в результате
проведенной ошеломительной комбинации принимаются как
бы сами собой. Это игра по строгим правилам, с вскрытыми
письмами и тайными доверенными лицами, с альянсами и конгрессами
внутри системы правительств, названной тогда с глубоким
смыслом «концертом держав», полная noblesse и esprit546,
если воспользоваться словами того времени, такой вид удержания
истории «в форме», о возникновении подобного которому где-
либо еще невозможно даже и помыслить.
В западноевропейском мире, сфера влияния которого теперь
почти совпадает со всей поверхностью Земли, время абсолютного
государства охватывает насилу полтора столетия, от 1660 г., когда
в Пиренейском мире дом Бурбонов одержал верх над Габсбургами
и Стюарты вернулись в Англию, до войн Коалиции против
Французской революции, в которых Лондон победил Париж,
или же до Венского конгресса, на котором старинная дипломатия
крови, а не денег в последний раз дала всему миру грандиозное
представление. Это соответствует эпохе Перикла посредине первой
и второй тирании, и «Чунь цю», «Вёсны и осени», как китайцы
называют время в промежутке от протекторов до «борющихся
царств».
После того как одна за другой вымирают обе линии Габсбургов,
в фокусе дипломатической и военной истории оказываются
события, сосредоточивающиеся в 1710 г. вокруг испанского наследства,
а в 1760 г. вокруг австрийского (*Разделяющая эти критические точки дистанция в пятьдесят лет, с особенной
четкостью проступающая на фоне прозрачного исторического строения барокко,
дистанция, которую можно различить также и в трех Пунических войнах, вновь
указывает на то, что космические потоки, принявшие на поверхности маленькой
планеты облик человеческой жизни, не есть нечто обособленное, но находятся в
глубинном созвучии с бесконечной подвижностью мироздания. В небольшой
весьма примечательной книге: R. Mewes, Die Kriegs- und Geistesperioden im Volkerleben
und Verkundigung des nachsten Weltkrieges, 1896, устанавливается родство
этих периодов войны с погодными циклами, с появлением солнечных пятен и определенными
планетными констелляциями, и на основании этого на 1910-1920 гг.
здесь предсказывается большая война. Однако эти и бесчисленные иные взаимозависимости,
делающиеся доступными нашим чувствам (ср. с. 7 слл.), скрывают в
себе тайну, которую нам следует уважать, а не насиловать своими каузальными
объяснениями или мистическими мыслительными хитросплетениями). Это была кульминация
последней эпохи благородной политики, которая сохраняет традицию
дистанции. Это высшая точка также и генеалогического
принципа. Bella gerant alii, tu felix Austria nube547 - то действительно
было продолжение войны иными средствами. Фраза эта
некогда была пущена в обращение с намеком на Максимилиана I,
однако только теперь принцип этот достигает своей высшей действенности.
Войны фронды переходят в войны за наследство,
решения о которых принимаются в кабинете, а ведут их небольшие армии галантными методами и по строгим правилам. Речь
здесь идет о наследстве в полмира, собранном габсбургской
брачной политикой раннего барокко. Государство все еще пребывает
«в хорошей форме»; знать, сделавшаяся служилой и придворной
знатью, лояльна: она ведет войны короны и организует
управление. Подле Франции Людовика XIV в Пруссии возникает
шедевр государственной организации. Путь, по которому она
двигалась от борьбы Великого Курфюрста с его сословиями
(1660) до смерти Фридриха Великого, который еще в 1786 г., за
три года до взятия Бастилии, принял Мирабо, - совершенно тот
же, и он привел к созданию государства, которое, как и французское,
в каждом своем моменте представляет противоположность
английскому устройству.
Ибо в Империи все иначе, чем в Англии, где фронда одержала
победу и нация управляется не абсолютистски, но сословно. Однако
колоссальное различие между ними заключается в том, что в
силу островного существования большая часть забот оказалась с
государства снята и господствующее первое сословие, пэры
верхней палаты, как и gentry, наметило самоочевидной целью
своей деятельности величие Англии, между тем как в Империи
верхний слой земельных государей (с Рейхстагом в Регенсбурге в
качестве верхней палаты) стремился к тому, чтобы выпестовать в
«народы» подвластные им случайные обломки нации и как можно
резче отграничить эти свои «отчизны» друг от друга. Вместо
мирового горизонта, имевшегося в наличии в эпоху готики, здесь
сформировался- как в действии, так и в мышлении- горизонт
провинциальный. Сама идея нации стала добычей царства мечтаний,
этого иного мира, мира не расы, но языка, не судьбы, но
причинности. В представлении, а в конце концов и фактически
возник «народ» поэтов и мыслителей, основавших свою республику
в облачном царстве стихов и понятий, а напоследок уверовавших
в то, что политика состоит в идеальных писаниях, чтении
и разговорах, а не в деяниях и решениях, так что еще и сегодня ее
путают с выражением чувств и умонастроений.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:48 | Post # 170 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | В Англии и в самом деле с победой gentry и «Биллем о правах» 1689 г. государство было упразднено. Парламент назначил
тогда королем Вильгельма Оранского, а позже помешал отставке
Георгов I и И, причем то и другое было сделано в сословных интересах.
Бывшее в ходу еще при Тюдорах слово state548 выходит
из употребления, так что сегодня уже не перевести на английский
слова Людовика XIV «L'etat c'est moi»549 и Фридриха Великого
«Я первый слуга моего государства». Напротив того, укореняется
слово society 50 - как выражение того, что нация «находится в
форме» сословным образом, а не государственным, - слово, которое
с весьма показательным непониманием было перенято Руссо
и континентальными рационалистами, чтобы служить ненависти
третьего сословия, направленной против авторитетов (*Сюда и к последующему - «Пруссачество и социализм»531, S. 31 ff). Однако
авторитет как government552 выражен в Англии с величайшей
выпуклостью, и его здесь понимают. Начиная с Георга I, его
центр пребывает в правящей комиссии господствующей в настоящий
момент фракции знати553, т. е. вовсе по конституции не
существующем кабинете. Абсолютизм имеется в наличии, однако
это абсолютизм сословного представительства. Понятие
«оскорбления величества» перенесено на парламент, как неприкосновенность
римских царей - на трибунов. В наличии и генеалогический
принцип, однако он находит свое выражение в семейных
отношениях внутри высшей знати, которые оказывают воздействие
на положение в парламенте. Руководствуясь семейными
интересами Сесилов, в 1902 г. Солсбери предложил в качестве
своего преемника вместо Чемберлена собственного племянника
Бальфура554. Аристократические фракции тори и вигов разделяются
со все большей отчетливостью, причем очень и очень часто
внутри одной семьи, в зависимости от перевеса точки зрения
власти или добычи, т. е. в соответствии с тем, что оценивается
выше- земельная собственность или же деньги (**Landed и funded interest (J. Hatschek, Engl. Verfassungsgeschichte, 1913,
S. 589 ff.). P. Уолпол, основатель партии вигов (с 1714), имел обыкновение называть
себя и государственного секретаря Таунзенда «фирмой», которая, находясь в
руках различных владельцев, безраздельно властвовала до 1760 г), что еще в
XVIII в. породило на свет в среде высшей буржуазии понятия respectable
и fashionable555 как два противопоставленных друг другу
представления о джентльмене. Государственное попечение обо
всех всецело заменяется сословными интересами, преследуя которые
отдельный человек предъявляет претензии на свободу (это
и есть английская свобода), однако островное существование и
структура society создали такие условия, в которых всякий, кто
сюда относится (важное понятие в условиях сословной диктатуры),
в конечном счете обнаруживает, что его интересы представлены
одной из двух партий знати.
Античности отказано в таком связанном с историческим
ощущением западного человека постоянстве последней, глубочайшей
и наиболее зрелой формы. Тирания исчезает. Жесткая
олигархия исчезает. Демос, созданный политикой VI в. в качестве
совокупности всех относящихся к полису людей, хаотическими
биениями распадается на знать и не-знать и вступает в проходящую
внутри государств и между государствами борьбу, в которой
каждая партия старается извести другую, дабы не оказаться
изведенной самой. Когда в 511 г., еще в эпоху тирании, Сибарис
был уничтожен пифагорейцами, это событие, как первое такого
рода, произвело на весь античный мир потрясающее впечатление.
Люди облачились в траур даже в далеком Милете. Теперь же «зачистка» полиса или противной партии становится столь обыкновенной,
что вырабатываются устойчивые обычаи и методы, соответствующие
схемам западноевропейского заключения мира
позднего барокко. Все очень четко: жителей убивают или же
продают в рабство, их дома сносят до основания или же делят как
добычу. Воля к абсолютизму налицо, причем со времени греко-
персидских войн - повсюду, в Риме и Спарте нисколько не больше,
чем в Афинах, однако намеренная обуженность полиса, этой
политической точки, и намеренная кратковременность здешних
должностей и целей делают невозможным упорядоченное решение
вопроса о том, кому «быть государством»*. Мастерство напоенной
традицией западноевропейской кабинетной дипломатии, с
одной стороны, и античный дилетантизм - с другой, дилетантизм,
вызванный недостатком не в личностях (личности-то имелись),
но исключительно недостатком политической формы. Путь, который
проделала эта форма от первой до второй тирании, не оставляет
сомнений и всецело соответствует развитию событий во
всяком позднем времени, однако специфически античным стилем
оказывается беспорядочность, случайность, и иначе оно и не
могло быть в этой цепляющейся за мгновение жизни.
Важнейший пример этого являет собой развитие Рима в течение
V в., которое вплоть до настоящего времени продолжает
вызывать столь много споров также и потому, что в нем искали
постоянства, какого там, как и во всех вообще античных государствах,
быть не может. Кроме того, развитие это трактовалось как
что-то совершенно примитивное, между тем как на самом деле
государство Тарквиниев должно было пребывать в уже чрезвычайно
продвинутом состоянии, оставив примитивный Рим в далеком
прошлом. То, что существовало в V в., невелико по размаху,
если сравнивать с эпохой Цезаря, однако не ветхозаветно. Поскольку,
однако, письменное предание отличалось здесь скудостью
(как и повсюду, за исключением Афин), литературный вкус,
начиная с Пунических войн, заполнил пробелы поэтическим вымыслом,
причем, поскольку ничего иного в эпоху эллинизма
ожидать не приходилось, в духе идиллической патриархальности;
достаточно вспомнить Цинцинната. Современная наука в эти
истории больше не верит, однако она находится под впечатлением
стилистики, по законам которой они были придуманы, и смешивает
ее с реальными обстоятельствами эпохи, причем это еще
усугубляется тем, что греческая и римская история рассматриваются
как два разделенных мира и, по дурному обыкновению,
начало истории приравнивается ко времени удостоверенного о
ней свидетельства. Однако положение, существовавшее в 500 г., с
гомеровским не имеет ничего общего. Как это доказывается протяженностью стен, Рим при Тарквиниях был наряду с Капуей
самым большим городом Италии, большим, чем Фемистокловы
Афины (*Ed. Meyer, Gesch. d. Altertums V, § 809. Если латынь становится литературным
языком лишь очень поздно, после Александра Великого, то отсюда следует
только то, что при Тарквиниях во всеобщем употреблении находились греческий
и этрусский, что совершенно само собой разумеется для города такой величины и
имеющего такое положение, для города, состоящего в отношениях с Карфагеном,
ведущего общие войны с Кумами и пользующегося дельфийской сокровищницей
Массалии, для города, чья система мер и весов была дорической, а военное дело
сицилийским, наконец, для города, в котором имелась большая колония иноземцев.
Ливии (IX 36) отмечает, ссылаясь на старинные сведения, что еще ок. 300 г.
римские мальчики получали этрусское воспитание совершенно так же, как впоследствии
- воспитание греческое. Прадревняя форма имени Одиссей - Улисс -
доказывает, что гомеровское сказание о героях было здесь не только известно, но
даже и вошло в народное сознание (ср. с. 295). Не только в содержательном плане,
но и стилистически положения законов XII таблиц (ок. 450) настолько совпадают
с относящимися приблизительно к тому же времени законами Гортины, что
трудившиеся над ними римские патриции наверняка были коротко знакомы с
юридическим греческим языком). Город, с которым Карфаген заключает торговые договоры,
- это уж никак не крестьянская община. Однако отсюда следует,
что население, входившее в четыре городские трибы в
471 г., было весьма могуче, быть может, превосходило по численности
все вместе взятые шестнадцать незначительных, рассеянных
в пространстве сельских триб.
Великий успех земельной знати, заключавшийся в свержении
несомненно в высшей степени народной по духу тирании и в
установлении неограниченного господства сената, был сведен на
нет целым рядом сопряженных с насилием событий ок. 471 г.:
заменой родовых триб четырьмя большими городскими округами,
учреждением трибунов как их представителей, пользующихся
правом неприкосновенности, т. е. обладающих царским правом,
которого не удостаивается ни одна из аристократических административных
должностей, и, наконец, освобождением мелкого
крестьянства от положения клиентуры знати.
Трибунат- наиболее удачное создание этого времени, а тем
самым и античного полиса вообще. Это тирания, возведенная на
уровень интегрирующей составной части государственного
устройства, причем существует она наряду с олигархическими
должностями, которые все без исключения сохраняются и дальше.
Тем самым, однако, социальная революция оказывается переведенной
в легитимные формы, и, в то время как повсюду в иных
местах она разряжается дикими конвульсиями, здесь она становится
борьбой, которая протекает на форуме и, как правило,
удерживается в рамках ораторской полемики и голосований. Не
надо было провозглашать никакого тирана, потому что тиран
имелся уже налицо. Трибун обладал суверенными правами, не
имея никаких административных, и в силу своей неприкосновенности мог претворять в жизнь столь революционные акты, что в
любом другом полисе без уличных боев они были бы немыслимы.
Он появился на свет случайно, однако никакое другое создание
Рима не способствовало его возвышению так, как это. Только
здесь переход от первой тирании ко второй и дальнейшее развитие,
еще и после Замы, происходят без катастроф, хотя и не без
потрясений. Через трибуна пролегает путь от Тарквиниев к Цезарям.
По lex Hortensia 287 г. он становится всесильным: это есть
вторая тирания в конституционной форме. Во II в. трибуны
арестовывали консулов и цензоров. Гракхи были трибунами,
Цезарь принял на себя постоянный трибунат, и эта почетная
должность является существенной составляющей в принципате
Августа, единственной, сообщающей ему суверенитет.
Кризис 471 г. был общеантичным, и направлен он был против
олигархии, которая также и теперь, уже среди созданного тиранией
демоса, желала играть первую скрипку. Олигархия здесь - это
уже не противостояние ее как сословия несословию, как в эпоху
Гесиода, но как партии - другой партии, причем внутри имеющегося
здесь абсолютного государства. В Афинах в 487 г. произошло
свержение архонтов и передача их прав коллегии стратегов (*Это мероприятие - узурпация административных функций народной армией
- соответствует введению военных трибунов с консульской властью в результате
армейских беспорядков 438 г).
В 461 г. был свергнут соответствующий сенату ареопаг. На
Сицилии, находившейся с Римом в тесных отношениях, демократия
победила в Акраганте в 471 г., в Сиракузах - в 465 г., в Регии
и Мессане- в 461 г. В Спарте цари Клеомен (488) и Павсаний
(470) безуспешно пытались освободить илотов, говоря по-
римски - клиентуру, придав тем самым царской власти в оппозиции
олигархическим эфорам значение римского трибуната. Здесь
и в самом деле нет в наличии того, что в Риме наукой просто
упускается из виду, - населения торгового города, придающего
таким движениям направление и размах, и по этой причине в
конце концов потерпело крушение также и большое восстание
илотов 464 г., по модели которого, быть может, и была сочинена
римская легенда об удалении плебса на Священную гору556.
В полисе земельная аристократия и городской патрициат друг
с другом совпадают (в этом, как мы видели, и заключается цель
синойкизма), буржуазия же и крестьяне- нет. В борьбе против
олигархии они сливаются в одну-единственную партию, а именно
демократическую, в иных же случаях их тут две. Это проявляется
в следующем же кризисе, в котором римский патрициат ок. 450 г.
совершает попытку восстановить свою власть как партии. Ибо
именно так следует понимать и учреждение децемвиров, в результате
чего трибунат оказался упраздненным, и право
XII таблиц, по которому только-только добившемуся политического существования плебсу было отказано в праве на conubium и
commercium557, но в первую голову- создание маленьких сельских
триб, где древние роды пользовались безоговорочным влиянием
не только в правовом смысле, но и фактически и которые
имели безусловное большинство- 16 против 4 - в трибутных
комициях, появившихся теперь наряду с центуриатными. Тем
самым крестьянство лишило буржуазию прав, и это, несомненно,
был результат проведенной партией патрициата комбинации, где
таким нанесенным совместно ударом заявило о себе разделяемое
патрициатом отвращение села к городскому денежному хозяйству.
Ответная реакция последовала очень быстро, ее можно усматривать
в увеличении - именно до десяти - количества трибунов,
появляющихся после сложения децемвирами своих полномочий (*Согласно В. Niese. Современная наука права в том, что поначалу децемвират
мыслился в качестве временной должности; спрашивается, однако, какие цели
преследовала новым распределением должностей стоявшая за этим партия, а
кризис разразился наверняка именно из-за этого),
однако как логическое продолжение этого события следует рассматривать
попытку установления тирании Спурием Мелием
(439), введение армией военных трибунов с консульской властью
взамен гражданских чиновников (438) и lex Canuleja558 (445),
вновь отменивший запрет на conubium между патрициями и плебеями.
Не может быть никакого сомнения в том, что в это время как
среди римских патрициев, так и среди плебеев существовали
фракции, желавшие покончить с противостоянием сената и трибуната
и (в зависимости от своей принадлежности к тому или
иному лагерю) упразднить одну из этих сил, однако форма эта
настолько удалась, что серьезно под вопрос не ставилась никем.
После того как армия настояла на том, чтобы плебс был допущен
к высшим государственным должностям (399), борьба принимает
совершенно иное направление. V столетие во внутриполитическом
смысле можно обозначить как борьбу вокруг легитимной
тирании; начиная с этого момента биполярное устройство государства
оказывается признанным и партии борются уже не за
упразднение высших должностей, но за обладание ими. Вот к
чему сводится содержание революции эпохи самнитских войн. В
287 г. плебс добивается доступа ко всем должностям, и одобренные
им предложения, внесенные трибунами, тут же приобретают
силу закона; с другой стороны, начиная с этого момента сенат
практически всегда с помощью того же подкупа получает возможность
побудить хотя бы одного из трибунов к интерцессии559
и тем самым упраздняет мощь трибуната. В борьбе двух полномочий
юридическое чутье римлян было отшлифовано до утонченности.
Между тем как повсюду вне Рима обыкновенны решения,
проводимые с помощью кулаков и палок (техническое выражение
для этого - хирократия560), здесь в классическую эпоху римского
государственного права, в IV в., выработалась привычка к соперничеству
понятий и интерпретаций, когда решающее значение
могло оказаться за тончайшим оттенком в словесной формулировке
закона.
Однако Рим со своим равновесием сената и трибуната пребывал
в античности в полном одиночестве. Повсеместно в прочих
местах вставал вопрос не о «больше-меньше», но об «или-или»,
причем именно в вопросе о выборе между олигархией и охлократией.
Абсолютный полис и тождественная с ним нация имелись в
наличии, однако, что касается внутренних форм, ничего-то устоявшегося
здесь не наблюдалось. Победа одной партии влекла за
собой также и уничтожение всех учреждений другой, так что
выработалась привычка: ничто на свете не почитать столь достойным
уважения и целесообразным, чтобы его следовало поставить
превыше злободневной схватки. Спарта пребывала, если
позволительно так выразиться, в сенатской форме, Афины- в
трибунской, и к началу Пелопоннесской войны (431) альтернативы
до такой степени сложились в устоявшиеся мнения, что, кроме
радикальных решений, мы здесь больше ничего не встречаем.
Тем самым будущее Рима было гарантировано. То было единственное
государство, в котором политические страсти обращались
против лиц, а уже не против учреждений, единственное,
пребывавшее «в прочной форме» - senatus populusque Romanus561,
т. е. сенат и трибунат, та отлитая из одного куска форма, на
которую больше не покушается ни одна партия, между тем как
все прочие государства- самими пределами, положенными раскрытию
их сил внутри мира античных государств, - доказывают
вновь и вновь, что внутренняя политика существует исключительно
для того, чтобы делать возможной политику внешнюю.
|
| |
| |
