|
Освальд Шпенглер - Закат Европы
|
|
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:49 | Post # 171 |
 Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 11
И в этот-то момент, когда культура нахбдится в стадии перехода
в цивилизацию, несословие решительным образом вмешивается
в события, причем впервые в качестве самостоятельной силы.
При тирании и фронде государство призывало его себе на
помощь против сословий в собственном смысле, но лишь теперь
оно начинает ощущать себя как силу. Теперь оно использует эту
свою силу уже для себя, причем как сословие свободы - против
всех остальных, усматривая в абсолютном государстве, в короне,
в сильных учреждениях естественных союзников прасословии, а
также подлинных и последних представителей символической
традиции. Вот в чем разница между первой и второй тиранией,
между фрондой и буржуазной революцией, между Кромвелем и
Робеспьером.
Государство с его великими требованиями, предъявляемыми
каждому, воспринимается городским разумом как обуза, и точно
так же обузой начинают казаться великие формы искусства барокко,
так что все теперь делаются классицистами или романтиками,
т. е. принимаются хромать по части формы или вообще ее
теряют: немецкая литература после 1770 г. - сплошь революция
отдельных сильных личностей против строгой поэзии. Идея
«пребывания в форме для чего-то» становится невыносимой сразу
для всей нации, потому что «в форме» больше не находится ни
один индивидуум. Это относится к нравам, это относится к искусствам
и мыслительным построениям, но в первую очередь это
относится к политике. Отличительный признак всякой буржуазной
революции, местом действия которой оказывается исключительно
большой город, - отсутствие понимания древних символов,
на место которых теперь заступают вполне очевидные интересы,
пускай то будут всего только пожелания воодушевленных
мыслителей и миросовершенствователей увидеть свои представления
реализованными. Ценностью обладает лишь то, что в состоянии
оправдаться перед разумом; однако, лишенная величия
насквозь символической и именно в силу этого метафизически
действенной формы, национальная жизнь утрачивает силу, необходимую
для того, чтобы самоутвердиться посреди исторических
потоков существования. Проследим за отчаянными попытками
французского правительства удержать страну «в форме», предпринятыми
при ограниченном Людовике XVI очень малым числом
способных и дальновидных людей после того, как внешнее
положение после смерти Верженна562 стало складываться очень и
очень серьезно (1787). Со смертью этого дипломата Франция на
годы выбывает из европейских политических игр; в то же время
широкомасштабная реформа, проведенная короной несмотря на
все оказанное сопротивление, и в первую голову всеобщая административная
реформа этого года на основе самого свободного
самоуправления, остается абсолютно безрезультатной, поскольку
ввиду уступчивости государства во главу угла для сословий внезапно
выдвинулся вопрос о власти (*A. Wahl, Vorgesch. der franz. Revolution, 1907, Bd. II, - единственное изображение
со всемирно-исторических позиций. Все французы, в том числе и современнейшие,
такие, как Оляр и Сорель, взирают на предмет с точки зрения той или
иной партии. Говорить об экономических причинах этой революции - материалистическая
околесица. Даже положение крестьян (от которых-то возбуждение как
раз и не исходило) было лучше, чем в большинстве других стран. Катастрофа
начинается скорее среди образованных кругов, причем всех сословий, среди аристократии
и духовенства даже раньше, чем среди высшей буржуазии, между тем
как ход первого собрания нотаблей 1787 г. обнаружил возможность радикально
преобразовать правительство в соответствии с пожеланиями сословий). Как столетие назад и как
столетие спустя с неумолимой неизбежностью приближалась
европейская война, которая разразилась на этот раз в форме революционных
войн, однако на внешнее положение страны никто
больше внимания не обращал. Знати как сословию редко доводится
мыслить внешнеполитически и всемирно-исторически,
буржуазии как сословию- никогда: вопросом о том, сможет ли
государство в новой форме удержаться на плаву среди других
государств, не задается абсолютно никто; главное для всех и каждого
- обеспечить свои «права».
Однако буржуазия, сословие городской «свободы», как ни
сильно оставалось ее сословное чувство на протяжении многих
поколений (в Западной Европе еще и после Мартовской революции563),
вовсе не всегда бывала способна контролировать собственные
действия. Ибо во всяком критическом положении на первый
план выступает то обстоятельство, что единство ее чисто
негативно, т. е. реально существует лишь в моменты сопротивления
чему-то иному («третье сословие» и «оппозиция»- почти
синонимы), но всегда в тех случаях, когда необходимо выстроить
что-то свое, интересы отдельных групп далеко расходятся друг от
друга. Быть от чего-то свободными желают все; однако перед
лицом насилия исторических фактов дух желал государства как
реализации «справедливости», или всеобщих прав человека, или
свободы критики господствующей религии; а деньги желали себе
свободы ради экономических успехов. Очень много было и таких
людей, кто требовал покоя и отказа от исторического величия или
же настаивал на благоговении перед теми традициями и их воплощениями,
которыми они (телесно или же душевно) жили.
Однако начиная с определенного момента возникает еще один
элемент, которого в сражениях фронды, а значит, Английской
революции и первой тирании вовсе не было, теперь же он представляет
собой силу, - я говорю о том, что во всех цивилизациях
совершенно однотипно обозначается как «подонки», «сброд» или
«чернь». В больших городах, которые единолично все теперь и
определяют (как это доказывают события всего XIX в., село способно
в лучшем случае на то, чтобы занять какую-то позицию по
отношению к уже произошедшим событиям (*Даже в высокой степени провинциальная Мартовская революция в Германии
свершилась как дело рук исключительно города и потому разыгрывалась
среди исчезающе малой части населения)), собираются отряды
населения, утратившего почву, находящегося вне каких-либо
общественных связей. Оно не ощущает своей принадлежности ни
к какому бы то ни было сословию, ни к какому бы то ни было
профессиональному классу, в глубине души даже к рабочему
классу оно не принадлежит, хотя оказывается вынуждено работать;
по своему инстинкту сюда могут относиться члены всех
сословий и классов - стронутые с земли крестьяне, литераторы,
разорившиеся деловые люди, но прежде всего сбившаяся с пути
аристократия, что с ужасающей ясностью обнаружила эпоха Ка-
тилины. Их сила далеко превосходит их численность, потому что
они всегда тут как тут, всегда поблизости великих решений, готовые
на все и лишенные какого-либо благоговения перед всем
упорядоченным, пускай даже то будет порядок внутри революционной
партии. Лишь они и сообщают событиям ту разрушительную
мощь, которая отличает Французскую революцию от Английской
и вторую тиранию от первой. Буржуазия с неподдельным
страхом уклоняется от этой толпы, более всего желая, чтобы
ее с ней не путали (одной из таких самозащитных реакций,
13 вандемьера564, Наполеон обязан своим восхождением), однако
под напором событий провести границу оказывается невозможно,
и всюду, где буржуазия наносит старым порядкам свои пустяш-
ные, если сопоставить их с численностью ее самой, удары - пус-
тяшные потому, что всякий миг на карту оказывается поставленным
ее внутреннее единство, толпа эта пробивается в ее ряды и
на самую верхушку, в преобладающем большинстве случаев
только и решая успех дела и очень часто оказываясь способной
утвердиться в достигнутом положении, причем нередко это происходит
с моральной поддержкой со стороны образованных слоев,
привлеченных сюда рассудочными построениями, или же
поддержкой материальной со стороны власти денег, которая переводит
опасность с себя на аристократию и духовенство.
Однако для этой эпохи важно еще и то, что здесь абстрактные
истины впервые пытаются вмешаться в область фактов. Столицы
сделались так велики, а городской человек обладает таким превосходством
в своем влиянии на бодрствование всей культуры в
целом (влияние это зовется общественным мнением), что прежде
абсолютно неприкосновенные силы крови и заложенной в крови
традиции оказываются теперь подорванными. Ибо необходимо
вспомнить, что как раз барочное государство и абсолютный полис
в финальном завершении их формы представляют собой от
начала и до конца живое выражение расы и история, как она
осуществляется в этой форме, обладает совершенным тактом
этой расы. Если здесь появляется теория государства, она абстрагирована
от фактов и преклоняется перед их величием. Идея государства
обуздала наконец кровь первого сословия и всецело,
без остатка, поставила его себе на службу. «Абсолютно»- это
означает, что великий поток существования находится «в форме»
как единство, что он обладает одной разновидностью такта и
инстинкта вне зависимости от того, как он будет проявляться-
как дипломатический или стратегический такт, как благородные
нравы или же как изысканный вкус в искусствах и мыслях.
И вот в противоречии с этим великим фактом, распространение
получает ныне рационализм, эта общность бодрствовани
образованных слоев*, религия которых состоит в критике, a numina
их - не божества, но понятия. Книги и общие теории приобретают
теперь влияние на политику - в Китае времени Лао-цзы
точно так же, как в софистических Афинах и в эпоху Монтескье,
- и сформированное ими общественное мнение как политическая
величина совершенно нового рода встает на пути у дипломатии.
Противоестественным было бы предположение о том, что
Писистрат или Ришелье, или даже Кромвель принимали свои
решения под воздействием абстрактных систем, однако со времени
победы Просвещения именно так и обстоит дело.
Разумеется, историческая роль великих цивилизованных понятий
не имеет ничего общего со свойствами, которыми они обладают
в пределах самих ученых идеологий. Воздействие истины
не имеет ничего общего с ее тенденцией. В мире фактов истины -
это лишь средства, поскольку они властвуют умами и тем самым
определяют действия. Их исторический ранг определяется не тем,
глубоки ли они, верны или даже хотя бы логичны, но тем, что они
действенны. Не имеет совершенно никакого значения, верно ли
их поняли и поняли ли их вообще. Все это уже содержится в слове
«лозунг»565. То, что было для ранних религий несколькими
сделавшимися переживанием символами,- как Гроб Господень
для крестоносцев или существо Христа для эпохи Никейского
собора - во всякой цивилизованной революции находит выражение
в двух-трех воодушевленных выкриках. Но лозунги- это
факты; все прочее содержание философской или социально-
этической системы историю не интересует. Однако в качестве
таковых они оказываются наидейственнейшими силами на протяжении
приблизительно двух столетий, обнаруживая свое превосходство
над тактом крови, приглушенно звучащим внутри
каменного мира раскинувшихся городов.
И все же, все же - критический дух является лишь одной из
двух тенденций, обнаруживаемых неупорядоченной массой несословия.
Рядом с абстрактными понятиями на сцену являются
абстрактные, отвлеченные от изначальной ценности земли деньги,
рядом с мыслильней - контора в качестве политической силы.
Это все та же ранняя противоположность духовенства и знати, с
неослабевшей остротой в городской своей редакции продолжающаяся
внутри буржуазии**. Причем деньги как чистый факт обнаруживают
свое безусловное превосходство над идеальными
истинами, которые, как сказано, существуют лишь в качестве
лозунгов, средств для мира фактов. Если понимать под демократией
форму, которую третье сословие как таковое желает придать
всей вообще общественной жизни, то следует прибавить, что по
значению демократия и плутократия равны меж собой. Они относятся друг к другу, как желание - к действительности, теория - к
практике, познание - к успеху. Сущей трагикомедией оказывается
отчаянная борьба, которую мироусовершители и исповедники
свободы ведут также и против действия, производимого деньгами,
поскольку как раз этим-то они его и поддерживают. К сословным
идеалам несословия относятся как благоговение перед
большими числами - как оно проявляется в понятиях всеобщего
равенства, естественных прав человека и, наконец, в принципе
всеобщего избирательного права, - так и свобода общественного
мнения, прежде всего свобода печати. Это идеалы, однако в реальности
свобода общественного мнения включает и обработку
этого мнения, которая стоит денег, свобода печати- владение
печатным станком, являющееся вопросом денег, а избирательное
право - избирательную агитацию, зависящую от пожеланий того,
кто дает деньги. Представители идей усматривают лишь одну
сторону, представители денег работают с другой. Все понятия
либерализма и социализма были приведены в движение лишь
деньгами, причем в интересах денег. Народное движение Тиберия
Гракха стало возможным лишь благодаря партии крупных финансистов,
equites, и оно завершилось, стоило ей убедиться в том,
что сулившая ей выгоды часть законов гарантирована, и отойти в
сторону. Цезарь и Красе финансировали движение катилинариев
и перенацеливали его с собственности на сенат. В Англии видные
политики уже ок. 1700 г. установили, «что на бирже выборами
оперируют так же, как ценными бумагами, и что цена одного
голоса известна так же хорошо, как и акра земли». Когда сообщение
о Ватерлоо достигло Парижа, курс французской ренты там
поднялся: якобинцы уничтожили старинные кровные связи, дав
тем самым свободу деньгам, которые выступили теперь на сцену
и захватили господство над страной (**Однако даже во время террора прямо в Париже имелось заведение д-ра
Бельома, в котором столовались и танцевали представители высшей знати, находившиеся
вне всякой опасности, пока они были в состоянии платить (G. Lenotre,
Das revolutionare Paris, S. 409)). Нет на свете ни пролетарского,
ни даже коммунистического движения, которое бы не
действовало в интересах денег (причем так, что идеалистами
среди его руководства это никогда не осознается), в том направлении,
которое деньгам желательно и постольку, поскольку того
желают деньги (***Великое движение, пользующееся лозунгами Карла Маркса, не сделало
предпринимательский класс зависящим от рабочих, но тех и других поставило в
зависимость от биржи). Дух мудрит, а деньга велит - таков порядок во
всех клонящихся к закату культурах, с тех пор как большой город
сделался господином над всем прочим. Однако в конечном счете
никакой несправедливости к духу здесь нет. Ведь тем самым он-
таки победил, а именно победил в царстве истин, царстве книг и
идеалов, - того, что не от мира сего. Его понятия сделались священны
для начинающейся цивилизации. Однако ими-то и побеждают
деньги в своем царстве, царстве лишь от этого мира.
В рамках западноевропейского мира государств обе стороны
буржуазной сословной политики- как идеальная, так и реальная-
прошли свою высшую школу в Англии. Здесь, и только
здесь, третьему сословию не было нужды выступать против абсолютного
государства, с тем чтобы его разрушить и на обломках
возвести собственное господство; напротив, третье сословие
вросло здесь в крепкую форму первого, где оно нашло уже сформированную
в готовом виде политику интересов, а в качестве ее
методов - тактику с древней традицией, такую, что ни о чем лучшем
в собственных целях ему и мечтать не приходилось. Здесь
подлинный и совершенно неподражаемый парламентаризм находится
у себя дома, - парламентаризм, предполагающий взамен
государства островное существование, а также обыкновения не
третьего, но первого сословия. Кроме того, важно то, что данная
форма выросла еще в самый расцвет барокко, так что она музыкальна.
Парламентский стиль совершенно тождествен с кабинетной
дипломатией (*Обе партии в Англии возводят свои традиции и нравы к 1680 г.); на этом-то антидемократическом происхождении
и основывается тайна его успеха.
Однако также и все сплошь рационалистические лозунги возникли
на английской почве, причем в тесном контакте с фундаментальными
положениями Манчестерской школы566: учителем
Адама Смита был Юм. Liberty567 означает как что-то само собой
разумеющееся духовную свободу и свободу предпринимательства.
В Англии противоречие между реальной политикой и мечтаниями
на почве абстрактных истин так же немыслимо, как оно
было неизбежно во Франции Людовика XVI. Впоследствии Эдмунд
Бёрк мог настаивать в пику Мирабо: «Мы требуем своих
свобод не как прав человека, но как прав англичан». Все без исключения
революционные идеи Франция переняла от Англии,
точно так же как она восприняла от Испании стиль абсолютной
королевской власти; она придала тому и другому блестящее и
соблазнительное оформление, оставшееся образцовым далеко за
пределами континента, однако в практическом их применении
она ничего не смыслила. Использование буржуазных лозунгов (**Также и в Англии нравственно-политическое Просвещение является продуктом
третьего сословия (Пристли, Пейли, Пейн, Годвин) и потому не имеет с
благородным вкусом Шефтсбери абсолютно ничего общего)
в целях политического успеха предполагает, что благородный
класс обладает взглядом знатока на духовную конституцию того
слоя, который желал бы теперь достичь господства, господствовать
не умея, и потому взгляд этот выработался в Англии. Но
отсюда же пошло бесцеремонное использование денег в политике - не тот подкуп отдельных занимающих высокое положение
личностей, какой был характерен для испанского и венецианского
стиля, но обработка самих демократических сил. Здесь в
XVIII в. впервые планомерно с помощью денег организуются
парламентские выборы, а затем - ими же - проводятся и постановления
нижней палаты (*Канцлер казначейства Пелем, преемник Уолпола, передавал в конце каждой
сессии через своего секретаря членам нижней палаты по 500-800 фунтов в зависимости
от ценности услуг, оказанных ими правительству, т. е. партии вигов.
Партийный агент Додингтон писал в 1741 г. относительно своей парламентской
деятельности: «Я никогда не присутствовал на дебатах, если мог их избежать, и
никогда не отсутствовал на голосовании, на котором мог присутствовать. Мне
довелось выслушать много доводов, которые меня убеждали, но никогда и ни
одного такого, который бы повлиял на мое голосование»), а что до идеала свободы печати, то
здесь же, причем одновременно с его осуществлением, был открыт
и тот факт, что пресса служит тому, кто ею владеет. Она не
распространяет «свободное мнение», но его создает.
Вместе то и другое либерально, а именно свободно от оков
связанной с землей жизни, будь то права, формы или чувства: дух
свободен для любого рода критики, деньги свободны для любого
гешефта. Однако оба они без стеснения ориентированы на господство
одного сословия, не признающего над собой суверенитета
государства. Совершенно неорганичные дух и деньги желают
государства не как естественно произросшей формы, обладающей
великой символикой, но как учреждения, служащего одной цели.
В этом и заключается их отличие от сил фронды, которые лишь
защищали готический способ пребывания «в живой форме» от
барочного, но теперь, когда обе формы - и готическая и барочная
- принуждены к обороне, их едва можно отличить друг от
друга. Только в Англии, подчеркиваем это еще и еще раз, фронда
в открытой борьбе разоружила не только государство, но и - в
силу внутреннего превосходства- третье сословие, а потому
достигла единственного в своем роде демократического пребывания
«в форме», которое не было спроектировано или скопировано,
но вызрело, является выражением древней расы и непрерывного
и надежного такта, способного управиться с любым новым
средством, какое уготавливает ему время. Поэтому английский
парламент и участвовал вместе с абсолютными государствами в
войнах за наследство, однако вел он их как войны экономические
с чисто деловой конечной целью.
Недоверие к высокой форме во внутренне бесформенном несословии
настолько велико, что оно всегда и повсюду оказывалось
готовым к тому, чтобы спасти свою свободу- от всякой
формы! - с помощью диктатуры, которая беспорядочна, а потому
чужда всему органически произросшему, однако как раз механизированным
моментом своей действенности отвечает вкусу духа
и денег. Достаточно вспомнить хотя бы возведение французской
государственной машины, начатое Робеспьером и завершенное
Наполеоном. Руссо, Сен-Симон, Родбертус и Лассаль желали
диктатуры в интересах одного сословного идеала точно так же,
как античные идеологи IV в.: Ксенофонт- в «Киропедии» и Исо-
крат - в «Никокле» (*То, что такой идеал персональной власти фактически означает здесь диктатуру
в интересах буржуазных и просвещенных идеалов, выявляет его противоречие
со строгим государственным идеалом полиса, над которым, по Исократу,
тяготеет проклятие неспособности умереть).
В известном высказывании Робеспьера: «Революционное правительство
- это деспотизм свободы против тирании» - находит
выражение глубинный страх, охватывающий всякую толпу, чувствующую
неуверенность в своей форме перед лицом серьезности
событий. Войско с пошатнувшейся дисциплиной по своей
воле предоставляет случайным, подвернувшимся вдруг вождям
такие полномочия, которые и по объему их, и по сути были недоступны
законному командованию, да и вообще непереносимы в
легитимном порядке. Однако таково же, если только соответственно
увеличить масштабы, и положение в начале всякой цивилизации.
Нет ничего более характерного для упадка политической
формы, чем появление лишенных формы сил, которые по
наиболее знаменитому своему примеру можно обозначить как
бонапартизм. С какой полнотой существование Ришелье и Вал-
ленштейна связано еще с неколебимой традицией их времени!
Как исполнена формы Английская революция при всем кажущемся
ее нестроении! Теперь же все наоборот. Фронда борется за
форму, абсолютное государство - в ней, буржуазия - против нее.
Новость не в том, что вдребезги разбит отживший свое порядок, -
это делали и Кромвель, и вожди первой тирании. А вот то, что
позади зримых руин больше не возвышается никакой невидимой
формы, что Робеспьер и Бонапарт не находят в себе и вокруг себя
ничего такого, что оставалось бы само собой разумеющимся основанием
нового оформления, что на место правительства с великой
традицией и опытом к руководству неизбежно приходят случайные
люди, будущее которых уже не обеспечено качествами
неспешно вымуштрованного меньшинства, но всецело зависит от
того, .найдется ли значительный преемник, - вот что является
характерной особенностью этого эпохального перелома и дает
государствам, которые оказываются в состоянии поддерживать
традицию дольше других, колоссальное, длящееся поколениями
превосходство.
С помощью не-знати первая тирания довела полис до совершенства;
не-знать с помощью второй тирании его разрушила. С
буржуазной революцией IV в. полис гибнет как идея, пускай даже
он продолжает существовать дальше как учреждение, как привычка,
как инструмент наличной в данный момент власти. Античный человек никогда не прекращал политически думать и
жить в формах полиса, однако для толпы полис больше не был
символом, почитаемым со священным трепетом, точно так же как
и западноевропейская монархия милостью Божьей, с тех пор как
Наполеон оказался близок к тому, чтобы «сделать свою династию
старейшей в Европе».
В этой революции, как и вообще всегда бывает в античности,
оказываются возможными лишь местные и мгновенные решения,
ничего общего не имеющие с той великолепной дугой, по которой
взлетает Французская революция при взятии Бастилии, с тем
чтобы завершиться Ватерлоо; и разворачивающиеся здесь действа
оказываются тем более жуткими, что лежащее в основе этой
культуры эвклидовское ощущение представляет в качестве возможных
лишь чисто телесные столкновения сторон и вместо
функционального включения потерпевших поражение в одержавших
победу - лишь их искоренение. На Керкире (427) и в Аргосе
(370) зажиточных убивают массами, в Леонтинах же (422) они изгоняют
низший класс из города и хозяйничают с рабами, пока из
страха возможного возвращения изгнанников вообще не отказываются
от города и не переселяются в Сиракузы. Люди, спасшиеся
бегством от сотен таких революций, наводняли все античные
города, из них комплектовалась наемническая армия второй тирании;
они же делали небезопасным транспортное сообщение по
суше и по морю. В условиях мира, предлагавшихся диадохами, а
позже римлянами, неизменно появляется требование принять обратно
изгнанные группы населения. Однако сама же вторая тирания
опиралась на акции в таком роде. Дионисий I (405-367) обеспечил
свое господство над Сиракузами, высшее общество которых
образовывало наряду с аттическим и независимо от него
центр наиболее зрелой эллинской культуры (Эсхил ставил здесь
ок. 470 г. свою трилогию «Персы»5 8), массовыми казнями образованных
людей и конфискацией всего их имущества. Затем он
подверг состав жителей радикальной переделке: сверху - передав
огромные владения своим приверженцам, снизу - сделав гражданами
массы рабов, среди которых, как бывало и в других местах,
распределялись жены и дочери искорененного верхнего слоя (*Диодор XIV 7. Тот же сюжет разыгрывается вновь в 317 г., когда Агафокл,
бывший гончар, направляет банды своих наемников и толпу на новый верхний
слой. После учиненной бойни «народ» «очищенного города» собрался на сходку и
вручил «спасителю истинной и подлинной свободы» диктатуру- Диодор XIX
6 слл. Обо всем движении в целом см.: Busolt, Griech. Staatskunde, S. 396 ff. и
Polmann, Geschichte d. soz. Frage I, S. 416 ff).
Для античности опять-таки характерно то, что тип этих революций
допускает лишь рост их числа, но не распространение.
Они происходят в массовом порядке, однако каждая развивается
совершенно сама по себе, в одной точке, и только одновременность их всех сообщает им характер цельного явления, составляющего
эпоху. То же относится и к бонапартизму, с которым
бесформенное правление впервые возвышается над структурой
города-государства, не будучи в состоянии от нее полностью внутренне
освободиться. Он опирается на армию, которая начинает
себя ощущать перед лицом утратившей форму нации самостоятельной
политической величиной. Это - короткая дорожка от Робеспьера
до Бонапарта: с падением якобинцев центр тяжести перемещается
с гражданской администрации на честолюбивых
генералов. Как основательно этот новый дух пронизал все государства
Запада, показывают не только жизненные пути Бернадота
и Веллингтона, но и история воззвания «К моему народу» от
1813г.: когда бы король не принял решения о разрыве с Наполеоном,
дальнейшее существование династии было бы поставлено
под вопрос военными569.
Вторая тирания возвещает о себе также и в том ниспровергающем
внутреннюю форму полиса положении, которое обрели в армиях
своих городов Алкивиад и Лисандр к концу Пелопоннесской
войны. Первый, при том что был изгнан, а значит, не состоял
в должности, тем не менее начиная с 411 г. против воли своей
родины осуществлял фактическое руководство флотом; второй,
хотя даже спартиатом не был, ощущал свою полную независимость,
стоя во главе лично преданной ему армии. В 408 г. борьба
двух держав превратилась в борьбу за господство двух этих людей
над миром эгейских государств*. Вскоре после этого Дионисий
Сиракузский организовал крупную профессиональную армию
(он ввел также военные машины и орудия**), чем придал античной
войне новую форму, которая послужит образцом еще и
диадохам, и римлянам. Начиная с этого момента дух армии становится
самостоятельной политической силой, и это в высшей
степени непростой вопрос - в какой степени государство является
господином или орудием солдат. То, что в 390-367 гг. (***Т. е. до года смерти Дионисия, что, возможно, вовсе не случайно) правительство
Рима возглавлялось исключительно военным комитетом (****Трое-шестеро tribuni militares consulari potestate вместо консулов. Как
раз тогда, должно быть, вследствие введения жалованья и длительного срока
службы внутри легионов возникло племя настоящих профессиональных солдат,
избиравших центурионов и определявших дух войска. Поэтому начиная с этого
момента совершенно бессодержательны все наши рассуждения о призыве еще и
крестьян. Более того, четыре большие городские трибы поставляли значительную
часть рядового состава, а влияние этой части еще превосходило численность.
Даже грешащие патриархальщиной описания Ливия и других позволяют с полной
ясностью увидеть, какое влияние оказывали на борьбу партий постоянные войсковые
соединения),
достаточно четко выявляет обособленность политики армии. Известно, что Александр, романтик второй тирании, попал
во всевозраставшую зависимость от воли своих солдат и генералов,
которые не только вынудили его отступить из Индии, но и
глазом не моргнув распорядились его наследством.
Все это также относится к сути бонапартизма, как и распространение
личного господства на такие регионы, которые ни национальным,
ни правовым единством не обладают: все сводится
исключительно к военной стороне, а также к технологии администрирования.
Однако как раз такое распространение несовместимо
с существом полиса. Античное государство- единственное,
бывшее не способным ни к какому организационному расширению,
и завоевания второй тирании приводят по этой причине к
параллельному сосуществованию двух политических единств, полиса
и покоренной области, связь между которыми оказывается
случайной и постоянно находится в угрожаемом положении. Так
возникает примечательная и в глубинном своем значении все еще
не познанная картина эллинистическо-римского мира: круг окраинных
областей, а посреди мельтешенье крошечных полисов, с
которыми только и связано понятие государства как такового, res
publica. В этом центре, причем для каждой из этих держав в од-
ной-единственной точке, находится собственно арена всякой
реальной политики. Orbis terrarum570 (весьма красноречивое выражение)
является лишь средством или объектом. Римские понятия
imperium, т. е. диктаторских должностных полномочий, которые
тут же прекращаются, как только их носитель пересекает
pomerium571, и provincia как противоположности res publica, соответствуют
общеантичному фундаментальному ощущению, которое
знает лишь тело города как государство и политический
субъект и рассматривает все «вовне» как объект. Дионисий окружил
Сиракузы, отстроенные на манер крепости, «сплошными
руинами государств» и распространил область своего господства
отсюда и через Нижнюю Италию с берегами Далмации вплоть до
Северной Адриатики, где он владел Анконой и Атрией в устье
По. Филипп Македонский, подражая своему учителю Язону из
Фер, убитому в 370 г., следовал диаметрально противоположному
плану: сместить центр тяжести в пограничную область, т. е. практически
в армию, и оттуда осуществлять господство над миром
эллинских государств. Так Македония распространилась до Дуная,
а после смерти Александра сюда добавились державы Селев-
кидов и Птолемеев, управлявшиеся каждая из одного полиса
(Антиохии и Александрии), причем посредством уже имевшейся
здесь местной администрации, которая, как бы то ни было, оказывалась
лучше любой античной. Сам Рим в это же время (326-
265) выстроил свою среднеиталийскую державу как единое пограничное
государство, со всех сторон укрепив его системой
колоний, союзников и общин латинского права. Далее, начиная с
237 г., Гамилькар Барка завоевывает для давно уже живущего в
античных формах Карфагена испанскую державу, Гай Фламиний,
начиная с 225 г., для Рима - равнину По, и, наконец, Цезарь -
свою галльскую державу. Прежде всего на этом базисе разыгрываются
наполеоновские сражения диадохов на Востоке, затем-
западные между Сципионом и Ганнибалом, которые- и тот, и
другой - также переросли рамки полиса, и, наконец, цезарианские
схватки триумвиров, опиравшихся на совокупность всех пограничных
областей, чтобы «быть первым в Риме».
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:50 | Post # 172 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 12
Крепкая и удачная форма государства, какая была достигнута
ок. 340 г., удержала в Риме социальную революцию в конституционных
рамках. Такое наполеоновское явление, как цензор
310г. Аппий Клавдий, строитель первого водопровода и Аппие-
вой дороги, правивший в Риме почти как тиран, уже очень скоро
потерпело крах вследствие попытки с помощью массы большого
города исключить из соотношения сил крестьянство, полностью
пустив политику по афинскому руслу. На это ведь и были нацелены
затеянный Аппием прием сыновей рабов в сенат, как и новое
устройство центурий - по деньгам, а не по размерам землевладения (*Согласно К. J. Neumann, это восходит к Великому цензору572),
и распределение вольноотпущенников и неимущих по
всем трибам, где их голоса должны были (и во всякий момент
реально могли) перевесить голоса редко являющихся в город
крестьян. Уже следующие цензоры вновь переписали этих людей,
не владевших землей, в четыре большие городские трибы. Само
же несословие, которым прекрасно управляло меньшинство видных
родов, усматривало свою цель, как уже упоминалось, не в
разрушении, но в завоевании сенаторского административного
организма. В конце концов оно добилось доступа ко всем должностям,
по lex Ogulnia573 от 300 г. - даже к важным в политическом
отношении жреческим должностям понтификов и авгуров, а
в результате восстания 287 г. плебисциты стали вступать в силу
даже без одобрения сената.
Практический результат этого освободительного движения
оказался как раз обратным тому, чего могли бы ожидать идеологи
(которых в Риме не было). Достигнутые здесь великие успехи лишили
протест несословия цели, а тем самым оставили без движущей
силы его самого, ничего из себя не представлявшего в политическом
отношении, если не принимать в расчет чистую оппозиционность.
Начиная с 287 г. форма была в наличии, и с ней и
надо было политически работать, причем в мире, в котором следовало серьезно принимать в расчет лишь великие государства
Средиземноморского бассейна - Рим, Карфаген, Сирию, Египет;
в Риме форма эта перестала подвергаться опасности как объект
«прав народа», и именно на этом основывается возвышение данного
народа, единственного оставшегося «в форме».
С одной стороны, внутри бесформенного и вследствие массовых
приемов вольноотпущенников в свои ряды давно уже дезориентированного
в своих расовых импульсах плебса (*Согласно римскому праву, отпущенный на свободу раб автоматически получает
гражданство с незначительными ограничениями; а поскольку контингент
рабов происходил со всего Средиземноморского региона, и прежде всего с Востока,
в четырех городских трибах скопилась колоссальная лишенная почвы масса,
совершенно глухая к голосу староримской крови и быстро принудившая ее замолчать,
стоило ей после движения Гракхов заставить считаться со своей большой
численностью) сформировался
верхний слой, выделявшийся значительными практическими
способностями, рангом и богатством, слившийся теперь с
соответствующим слоем внутри патрициата. Так в этом чрезвычайно
узком кругу возникает крепкая раса с благородными жизненными
обыкновениями и широким политическим горизонтом,
в ее среде накапливается и передается по наследству драгоценный
управленческий, полководческий и дипломатический опыт, а
руководство государством рассматривается как единственное соответствующее
сословию призвание и преемственное преимущественное
право. Поэтому свое потомство эта раса муштрует исключительно
в духе искусства повелевать, под обаянием традиции,
исполненной безмерной гордости. Свой конституционный
орган этот не существующий в государственно-правовом отношении
нобилитет обретает в сенате, который первоначально был
представительством интересов патрициев, т. е. «гомеровской»
знати. Однако с середины IV в. бывшие консулы (в одно и то же
время правители и полководцы) как пожизненные члены образуют
в сенате замкнутый кружок крупных дарований, господствующий
на заседаниях, а через них и в государстве. Уже посланнику
Пирра Кинею сенат показался советом царей (279), и, наконец,
здесь являются титулы pnnceps и clarissimus574 применительно к
небольшой группе сенатских вождей, которые рангом, властью и
статью нисколько не уступают правителям держав диадохов (**Нобилитет с конца IV в. перерастает в замкнутый кружок семей, имевших
среди своих предков консулов или желавших, чтобы таковые были. Чем строже
этого правила придерживались, тем более частыми становятся фальсификации
древних списков консулов с целью «легитимизировать» находящиеся на взлете
семьи крепкой расы и больших дарований. Первого абсолютно революционного
размаха эти фальсификации достигают в эпоху Аппия Клавдия, когда списки
приводил в порядок курульный эдил Гней Флавий, сын раба (тогда-то были изобретены
и родовые имена римских царей- по плебейским родам), второго- в
эпоху сражения при Пидне (168), когда господство нобилитета стало принимать
цезарианские формы (£. Когпетапп, Der Priesterkodex in der Regia, 1912, S. 56 ff.).
Из 200 консулов 232-133 гг. 159- выходцы из 26 семейств, и начиная с этого
времени, когда раса оказалась исчерпанной, в связи с чем с тем большей скрупулезностью
соблюдается форма, homo novus575, как Катон и Цицерон, становится
редким явлением).
Возникают правительство, какого никогда не бывало ни в каком
великом государстве никакой другой культуры, и традиция, подобную
которой можно отыскать разве что в совершенно иного
рода условиях Венеции и в папской курии в эпоху барокко. Здесь
нет совершенно никакой теории, погубившей Афины, никакого
провинциализма, сделавшего в конце концов ничтожной Спарту,
- одна только практика крупного стиля. Если «Рим» как явление
представляет собой нечто совершенно исключительное и
поразительное в мировой истории, то он обязан этим не «римскому
народу», который сам по себе был таким же лишенным формы
сырым материалом, как и всякий другой, но тому классу, который
привел его в форму и его в ней, хотел тот этого или нет, удерживал,
так что этот поток существования, еще ок. 350 г. и для Средней-
то Италии не особенно значительный, постепенно вовлекает
в свое русло всю целиком античную историю, делая ее последнюю
великую эпоху римской.
Полноту совершенства своего политического такта этот маленький
кружок, не обладавший никакими публичными правами,
обнаруживает в обращении с созданными революцией демократическими
формами, которые, как и везде, стоили лишь того, что
было из них сделано реально. Именно то, что могло в них стать
опасным, стоило их затронуть, - сосуществование двух исключающих
друг друга властей - виртуозно и негласно трактуется в
Риме так, что перевес всегда оказывается на стороне высшего
опыта, а народ неизменно остается в убеждении, что решение
принято им самим, причем в том самом смысле, какой он в него
вкладывал. Народность и в то же время величайшая историческая
эффективность - вот тайна этой политики и единственная
возможность политики вообще во все подобные эпохи, искусство,
в котором римское правительство осталось не превзойденным и
по сю пору.
Однако, с другой стороны, несмотря на это все, результатом
революции была эмансипация денег, правивших впредь в центу-
риатных комициях. То, что здесь называлось populus, все в большей
степени делается орудием в руках крупных собственников, и
требовалось все тактическое превосходство правящих кругов,
чтобы удерживать под контролем противодействие со стороны
плебса: но всегда были под рукой сельские трибы, числом тридцать
одна, откуда широкие массы большого города были исключены,
а в трибах этих было реально представлено крестьянское
землевладение под руководством аристократических родов. Отсюда
та стремительность, с которой были вновь отменены нововведения
Аппия Клавдия. Естественный союз между финансовы-
435
ми воротилами и массами, как он реализуется впоследствии при
Гракхах и затем при Марии, с тем чтобы уничтожить традицию
крови, союз, который среди прочего подготовил также и немецкий
переворот 1918 г., сделался на многие поколения невозможным.
Буржуазия и крестьянство, деньги и землевладение сохраняли
меж собой равновесие в обособленных органах, воссоединяясь
и обретая действенность в воплощавшихся в нобилитете
государственных идеях, пока их внутренняя форма не распалась и
эти тенденции не разошлись враждебно в разные стороны. 1-я
Пуническая война была войной торговой, направленной против
интересов сельских хозяев, и потому именно консул Аппий Клавдий,
потомок Великого цензора, представлял в 264 г. решение на
рассмотрение центуриатных комиций576. Напротив того, начавшееся
с 225 г. завоевание равнины По осуществлялось в интересах
крестьянства и проводилось через трибутные комиций трибуном
Гаем Фламинием, строителем Фламиниевых дороги и цирка,
первым действительно цезарианским явлением в Риме. Проводя
эту политику в качестве цензора 220 г., он запретил сенаторам
финансовые операции и в то же время сделал доступными для
плебса рыцарские центурии древней знати. На деле это было на
руку лишь новой денежной знати времен 1 -й Пунической войны,
и он, сам того совершенно не желая, сделался творцом организованной
в качестве сословия денежной аристократии, а именно
equites, столетием спустя положивших конец великой эпохе
нобилитета. Начиная с этого момента (т. е. с победы над Ганнибалом,
в которой Фламиний погиб) и впредь также и для правительства
деньги делаются решающим средством продолжения
собственной политики, последней реальной государственной политики,
какая только существовала в античности.
Когда Сципионы с их кружком перестали быть руководящей
силой, осталась лишь частная политика единичных лиц, беспардонно
преследовавших свои интересы: orbis terrarum был для них
всего только добычей, лишенной собственной воли. Если Поли-
бий, принадлежавший к этому кружку, усматривает во Фламиний
демагога и причину всех несчастий эпохи Гракхов, то он полностью
заблуждался в отношении его намерений, но не последствий,
которые они имели. Как и Катон Старший, который со слепым
рвением крестьянского вождя сверг великого Сципиона из-за
глобальности его политических устремлений, Фламиний добился
прямо противоположного тому, чего желал. На место задающей
тон крови пришли деньги, и менее чем в три поколения они свели
крестьянство на нет.
Для судеб античных народов невероятно счастливой случайностью
представляется то, что Рим единственный из городов-
государств перенес социальную революцию, сохранив крепость
формы. А для западноевропейского мира с его рассчитанными на
вечность генеалогическими формами почти что чудо, что насильственная
революция разразилась-таки хотя бы в одном месте, в
Париже. То было проявлением не силы, а слабости французского
абсолютизма: английские идеи в соединении с динамикой денег
привели здесь к взрыву, сообщившему лозунгам Просвещения
живой образ, связавшему доблесть со страхом, а свободу с деспотией.
И слабость эта еще продолжала давать о себе знать в малых
пожарах 1830 и 1848 гг. и в социалистической жажде катастроф (*И даже во Франции, где судейское сословие в высших окружных судах открыто
презирало правительство и даже распоряжалось, не подвергаясь за это
никакому наказанию, срывать со стен королевские указы и наклеивать на их
место собственные arrets377 (R. Holtzmann, Franzosische Verfassungsgeschichte,
1910, S. 353), где «приказывали, но не выполняли, где законы разрабатывались, но
не проводились в жизнь» (A. Wahl, Vorgesch. der franz. Revolution I, S. 29 и повсюду),
где финансовые магнаты могли сбросить Тюрго и всякого другого, кто доставлял
им беспокойство своими реформаторскими планами, где весь образованный
Mrfp с принцами, знатью, высшим духовенством и военными во главе подпал
англомании и бурно аплодировал любой оппозиции, - даже там ничего бы не
произошло, когда бы своей роли не сыграла внезапно обрушившаяся на страну
цепочка случайностей: вошедшее в моду участие офицеров в борьбе американских
республиканцев против королевской власти, дипломатическое поражение в
Голландии (27 октября 1787 г.) посреди грандиозной реформаторской деятельности
правительства и продолжавшейся под давлением безответственных кругов
министерской чехарды. В Британской империи отпадение американских колоний
было следствием попыток высших кругов тори усилить королевскую власть - в
стачке с Георгом III, однако, само собой разумеется, в собственных интересах.
Эта партия располагала в колониях, а именно на Юге, сильными сторонниками-
роялистами, которые, сражаясь на английской стороне, решили успех сражения
при Камдене"78, а после победы восставших по большей части переселились в
сохранившую верность короне Канаду).
В самой Англии, где власть знати была более абсолютной, чем
власть кого бы то ни было во Франции, небольшой кружок вокруг
Фокса и Шеридана приветствовал идеи Французской революции
(все они были английского происхождения); заговорили о всеобщем
избирательном праве и парламентской реформе (**В 1793 г. 306 членов нижней палаты избирались всего 160 лицами. Избирательный
округ Питта Старшего, Оулд Сарум, состоял из одного доходного
дома, делегировавшего двух представителей). Этого,
однако, было достаточно, чтобы побудить обе партии под руководством
вига, Питта Младшего, к жесточайшим мероприятиям,
похоронившим на корню все попытки даже притронуться к руководству
знати в интересах третьего сословия. Английская знать
развязала двадцатилетнюю войну против Франции и всколыхнула
всех европейских монархов, чтобы наконец при Ватерлоо положить
конец не императорской власти, но революции, которая
вполне наивно отважилась реализовать в области практической
политики частные взгляды английских мыслителей и отвести совершенно
бесформенному tiers такое положение, последствия которого предвиделись лучше всего не в парижских салонах, но в
английской нижней палате (*С 1832 г. сама английская знать с помощью целого ряда дальновидных реформ
стала привлекать буржуазию к совместной работе, однако при своем постоянном
руководстве и обязательно в рамках своей традиции, с которой осваивались
молодые таланты. Демократия реализовалась так, что правительство сохранило
строгую форму, причем форму старинно-аристократическую, однако всякий
мог свободно (по собственному усмотрению) заниматься политикой. Этот переход,
осуществлявшийся в обществе, лишенном крестьянства и проникнутом
предпринимательскими интересами, представляет собой величайшее внутриполитическое
достижение XIX в).
То, что называли здесь оппозицией, представляло собой позицию
одной из партий знати, когда правительством руководила
другая. Оппозиция не означала здесь, как всюду на континенте,
профессиональной критики той работы, выполнять которую - дело
другого, но являлась практической попыткой принудить руководство
к такой форме деятельности, которую оппозиция была
готова в любой момент взять на себя и, главное, была на это способна.
Однако эта оппозиция при полном непонимании ее общественных
предпосылок сразу сделалась образцом того, к чему
стремились образованные круги во Франции и в прочих местах, а
именно сословное господство tiers под наблюдением династии,
дальнейшую судьбу которой продолжала скрывать дымка неизвестности.
Начиная с Монтескье, английские учреждения расхваливались
на континенте с воодушевленным непониманием, хотя
все государства здесь вовсе не были островами и потому не обладали
наиболее существенной предпосылкой английского пути
развития. Англия действительно была для них образцом лишь в
одном отношении. Именно, когда буржуазия принялась превращать
абсолютное государство обратно в сословное, в Англии она
обнаружила картину, которая никогда здесь другой и не бывала.
Разумеется, здесь в одиночку правила знать, однако по крайней
мере не корона.
Результатом эпохи и основной формой континентальных государств
к началу цивилизации оказывается «конституционная монархия
», крайним вариантом которой представляется республика
в современном понимании этого слова. Ибо следует наконец освободиться
от болтовни доктринеров, мыслящих вневременными
и чуждыми действительности понятиями, для которых «республика»- форма сама по себе. Насколько мало обладает Англия
конституцией в континентальном смысле, настолько же мало и
республиканский идеал XIX в. имеет что-либо общего с античной
res publica или даже хотя бы с Венецией или швейцарскими пер-
вокантонами579. То, что называем этим словом мы, есть отрицание,
с внутренней необходимостью утверждающее отрицаемое
как постоянно возможное. Это - немонархия в формах, заимствованных
у монархии. Генеалогическое чувство так чудовищно разрослось в западноевропейском человеке, что сковывает его сознание,
заставляя верить в ложь, что династией определяется все
политическое поведение- даже тогда, когда династии больше
нет. Она - воплощение всего исторического, а жить внеисторично
мы не в состоянии. Неизмерима разница между человеком античности,
которому вообще неведом базированный на фундаментальном
ощущении существования династический принцип, и образованным
западноевропейцем, который со времени Просвещения,
на протяжении приблизительно двух веков, пытается это
чувство в себе перебороть. Это чувство - враг всех спроектированных,
а не произросших органичным образом конституций, которые
в конечном счете не представляют собой ничего, кроме
оборонительных мероприятий, и рождены страхом и недоверием.
Городское понятие свободы - быть свободным от чего-то - сужается
вплоть до чисто антидинастического значения; республиканское
воодушевление живет исключительно этим чувством.
С таким отрицанием неизбежно соединяется преобладание в
нем теоретической стороны. Между тем как династия и внутренне
близкая ей дипломатия сохраняют древнюю традицию и такт,
в конституциях преобладание сохраняется за системами, книгами
и понятиями, что совершенно немыслимо в Англии, где с формой
правления не связывается ничего отрицающего и определенного.
Не напрасно фаустовская культура - это культура письма и чтения.
Печатная книга - символ временной бесконечности, пресса -
бесконечности пространственной. Перед лицом чудовищной
власти и тирании этих символов даже китайская цивилизация
представляется едва не бесписьменной. В конституциях литературу
науськивают на знание людей и обстоятельств, язык- на
расу, абстрактное право - на традицию, доказавшую свою успешность,
без какого-либо принятия в расчет того, останется ли при
этом погруженная в поток событий нация работоспособной и «в
форме». Оставшийся в одиночестве Мирабо отчаянно и безуспешно
боролся с собранием, которое «путало политику с романом». Не только три доктринерские конституции эпохи - французская
1791 г. и немецкие 1848 и 1919 гг., но и практически все
конституции вообще не желают видеть великой судьбы мира фактов,
полагая, что тем самым ее опровергли. Вместо всего непредвиденного,
взамен случайности сильных личностей и обстоятельств
править должна каузальность - вневременная, справедливая,
неизменно одна и та же рассудочная взаимосвязь причины и
действия. В высшей степени примечательно то, что ни в одной
конституции не имеется понятия денег как политической величины.
Все они содержат одну чистую теорию.
Устранить эту двойственность в существе конституционной
монархии оказывается невозможно. Действительное и мыслимое,
работа и критика остро здесь друг другу противостоят, и взаимные трения - это есть то, что представляется среднему образованному
человеку внутренней политикой. Лишь в Англии (если отвлечься
от прусской Германии и от Австрии, где поначалу конституции
хоть и существовали, но в сравнении с политической
традицией были не очень сильны) привычные приемы администрирования
сохранили свою монолитность. Раса утвердила здесь
свое превосходство над принципом. Здесь с самого начала догадывались
о том, что действительная, т. е. направленная исключительно
на исторический успех, политика основывается на муштре,
а не на образовании. То не было никаким аристократическим
предрассудком, но космическим фактом, который с куда большей
очевидностью выявляется из опыта английских коннозаводчиков,
чем из всех философских систем на свете. Образование может довести
муштру до блеска, однако не способно ее заменить. В результате
высшее английское общество, школа Итона, Бейлльол-
колледж в Оксфорде становятся местами, где политики муштруются
так последовательно и правильно, что параллель этому можно
отыскать лишь в муштре прусского офицерского корпуса, а
именно муштруются как знатоки, владеющие тайным тактом вещей,
в том числе и безмолвной поступью мнений и идеалов. Потому
здесь, нисколько не опасаясь, что поводья выскользнут из
рук, и допустили, чтобы начиная с 1832 г.580 над руководимым
этими знатоками существованием прошумел целый вихрь революционно-
буржуазных фундаментальных идей. Эти люди имели
training581, гибкость и управляемость человеческого тела, которое
предощущает победу, сидя верхом на бешено несущейся лошади.
Великим фундаментальным положениям было позволено привести
в движение массы, поскольку наличествовало понимание, что
только деньги в конечном итоге в состоянии привести в движение
великие принципы, и вместо брутальных методов XVIII в. были
найдены более тонкие и не менее действенные, самым простым
среди которых оказывается угроза расходов на новые выборы.
Доктринерские конституции на континенте видели лишь одну
сторону факта демократии. В Англии, где не было вовсе никакой
конституции (Verfassung), зато пребывание «в форме» (Verfassung)
наличествовало реально, демократию видели насквозь.
Неясное ощущение того же самого не исчезало на континенте
никогда. Для абсолютного государства барокко имелась отчетливая
форма; для конституционной монархии имеются лишь ковыляющие
компромиссы, и консервативная и либеральная партии
отличаются друг от друга не так, как в Англии (со времен Кан-
нинга), - своими давно апробированными методами управления,
которые каждая из партий поочередно применяет, но редакциями,
которыми они желают изменить конституцию, а именно с ориентацией
на традицию или же на теорию. Должна ли династия служить
парламенту, или, наоборот, он - ей? Вот что было предметом раздора, за которым забывались внешнеполитические конечные
цели. «Испанская» и «английская» (неверно понятая) стороны
конституции не желают срастаться воедино и на это не способны,
так что в течение XIX в. дипломатическая внешняя служба
и парламентская деятельность развивались в двух абсолютно
противоположных направлениях, были по фундаментальному
ощущению друг другу в корне чужды и беспредельно друг друга
презирали. Начиная с термидора Франция подпала под абсолютный
диктат биржи, несколько ослабленный введением военной
диктатуры в определенных обстоятельствах: в 1800, 1851, 1871,
1918 гг. В творении Бисмарка, которое в главных своих чертах
имело династическую природу, где парламентская составляющая
пребывала исключительно на подчиненных ролях, внутренние
трения сделались так сильны, что здесь на них оказалась растрачена
вся целиком политическая энергия, а под конец, начиная с
1916 г., исчерпался и весь организм в целом. У армии была своя
собственная история и великая традиция, начиная с Фридриха
Вильгельма I, и то же можно сказать о бюрократии. В этом - начало
социализма как способа пребывания «в форме», строго противоположного
английскому (*«Пруссачество и социализм», S. 40 ff), однако, как и он, являющегося
цельным выражением крепкой расы. Офицер и чиновник были
вымуштрованы до совершенства, и тем не менее необходимость
муштровки также и соответствующего политического типа признана
так и не была. Высшую политику «направляли», низшая
представляла собой безнадежную перебранку. Таким образом, армия
и бюрократия сделались в конце концов самоцелями, поскольку
с уходом Бисмарка не стало человека, для которого они
могли быть средствами даже без содействия целого племени политиков,
создаваемого лишь традицией. Когда с окончанием мировой
войны надстройка исчезла, налицо остались лишь взращенные
в оппозиционности партии, резко снизившие деятельность
правительства - до уровня, остававшегося цивилизованным государствам
пока что неизвестным.
Однако парламентаризм пребывает сегодня в полном упадке.
Он был продолжением буржуазной революции иными средствами,
он был революцией 1789 г., приведенной в легальную форму
и связанной в правительствующее единство с ее противницей, династией.
В самом деле, всякая современная избирательная кампания-
это проводимая посредством избирательного бюллетеня и
разнообразных подстрекающих средств, речей и писаний гражданская
война, и всякий крупный партийный вождь - своего рода
гражданский Наполеон. Эта рассчитанная на длительность форма,
принадлежащая исключительно западной культуре, между
тем как во всякой иной она сделалась бы бессмысленной и невозможной, опять-таки обнаруживает тяготение к бесконечному, историческую
предусмотрительность (*Возникновение римского трибуната было слепой случайностью, о счастливых
последствиях которой никто и не догадывался. Напротив того, западные
конституции хорошо продуманы и точно просчитаны во всех своих последствиях,
неважно, правилен расчет или же нет), и попечение, и волю к тому,
чтобы упорядочить отдаленное будущее, причем в соответствии
с нынешними буржуазными принципами.
Но, несмотря на это, парламентаризм никакая не вершина, как
абсолютный полис и барочное государство, но краткий переход, а
именно переход от позднего времени с его органическими формами
к эпохе великих одиночек посреди сделавшегося бесформенным
мира. Подобно домам и мебели начала XIX в., эта эпоха
содержит остаток хорошего барочного стиля. Парламентские нравы
- английское рококо, однако уже не заложенное в крови как
нечто само собой разумеющееся, но поверхностно-подражательное
и являющееся вопросом доброй воли. Лишь на краткое время
первоначального воодушевления нравы эти обрели видимость
глубины и долговременности, да и то лишь потому, что победа
была одержана только что и хорошие манеры побежденных победители
вменили себе в обязанность из уважения к собственному
сословию. Сохранить форму даже там, где она вступает в противоречие
с преимуществом, - на этом соглашении основывается
возможность парламентаризма. То, что он достигнут, собственно
говоря, означает, что он у лее преодолен. Несословие снова
распадается на естественные группы по интересам; пафос страстного
и победоносного сопротивления остался позади. И как только
форма более не обладает притягательной силой юного идеала,
ради которого люди идут на баррикады, появляются внепарламентские
средства для того, чтобы добиться цели вопреки голосованию
и без него, и среди них деньги, экономическое принуждение,
и прежде всего забастовка. Ни массы крупных городов, ни
сильные одиночки не испытывают перед этой формой, лишенной
глубины и прошлого, подлинного благоговения, и как только совершается
открытие, что это одна только форма, в маску и тень
превращается и она сама. С началом XX в. парламентаризм, в том
числе и английский, скорым шагом приближается к той роли, которую
он сам готовил королевской власти. Парламентаризм делается
производящим глубокое впечатление на толпу верующих
представлением, между тем как центр тяжести большой политики,
хотя от короны он юридически сместился к народному представительству,
перераспределяется с последнего на частные круги
и волю отдельных личностей. Мировая война почти завершила
такое развитие событий. От господства Ллойд Джорджа нет возврата
к старому парламентаризму, точно так же как нет пути назад
и от бонапартизма французской военной партии. Что до Америки, которая до сих пор стояла особняком и была скорее регионом,
чем государством, то с вступлением ее в мировую политику
восходящее к Монтескье сосуществование президентской власти
и конгресса делается несостоятельным, и во времена действительной
опасности оно уступит место бесформенным силам, с чем
уже давно на собственном опыте познакомились Южная Америка
и Мексика.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:51 | Post # 173 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 13
Тем самым произошло вступление в эпоху колоссальных конфликтов,
в которой мы теперь и пребываем. Это есть переход от
бонапартизма к цезаризму, всеобщая стадия развития продолжительностью
по меньшей мере приблизительно в два столетия,
обнаруживающаяся во всех культурах. Китайцы называют ее
Чжанъго - эпоха борющихся государств (480-230, в античности
приблизительно 300-50) (*Из немногих западноевропейских работ, занимающихся вопросами древнекитайской
истории, явствует, что в китайской литературе очень много материала
об этой в точности соответствующей современности эпохе, имеющей с ней
бесчисленное множество параллелей, однако сколько-то серьезная политическая
трактовка здесь отсутствует. К последующему: Hiibotter, Aus den Planen der kampfenden
Reiche, 1912; Piton, The six great chancellors of Tsin, China Rev., XIII, S. 102,
255, 365; XIV, S. 3; Ed. Chavannes, Mem. hist, de Se-ma-tsien, 1895 ff.; Pflzmar, Sitz.
Wien. Ak., XLIII, 1863 (Tsin), XLIV (Tsu); A. Tschepe, Histoire du royaume de Ou,
1896, [Histoire du royaume] de Tchou, 1903). На первых порах насчитывается семь
великих держав, которые вступают в эту густо замешанную череду
чудовищных войн и революций поначалу без каких-либо определенных
планов, но впоследствии все с большей ясностью
видят неизбежный конечный результат. Столетием спустя их все
еще пять. В 441 г. правитель династии Чжоу сделался пенсионером
«восточного герцога», в результате чего остаток земли, которой
он владел, в дальнейшей истории участия не принимает. Одновременно
начинается стремительное восхождение римского
государства Цинь на нефилософском северо-западе (**Приблизительно соответствует нынешней провинции Шэньси). Цинь распространяет
свое влияние на запад и юг, на Тибет и Юньнань, и
широкой дугой охватывает мир прочих государств. Противная
сторона группируется вокруг царства Чу на даосском юге (***В среднем течении Янцзы),
откуда китайская цивилизация медленно проникает в тогда еще
малоизвестные края по другую сторону великой реки. Фактически
это то же противоречие, что и между Римом и эллинизмом:
там жесткая и определенная воля к власти, здесь склонность к
мечтаниям и мироулучшательству. В 368-320 гг. (в античности
приблизительно время 2-й Пунической войны) схватка обостряется до беспрестанного проходившего с применением массовых
армий противоборства внутри всего китайского мира, что резко
отозвалось на численности населения. «Напрасно союзники, чьи
страны превосходили Цинь в десять раз, навалились на него со
своим миллионом воинов. У Цинь все еще имелись резервы наготове.
Всего за это время погиб миллион человек», - пишет Сыма
Цянь. Су Цинь, поначалу канцлер Цинь, впоследствии перешедший,
как сторонник идеи федерации народов (хэцзун), на сторону
противников, создал две коалиции (333 и 321), уже в первых сражениях
распавшиеся от внутреннего разброда. Его противник,
канцлер Чжан И, решительный империалист, был в 311 г. близок
к тому, чтобы привести китайский мир государств к добровольному
подчинению, когда его комбинация была расстроена сменой,
произошедшей на троне. В 294 г. начинаются походы Бай
Ци (*13-я биография у Сыма Цяня. Сколько можно судить по переведенным
отчетам, подготовленность и организация походов Бай Ци, смелость маневров,
которыми он загонял противников на местность, где мог их разбить, небывалая
тактика, используемая в сражениях, создают о нем представление как об одном из
величайших военных гениев всех времен, вполне достойном специального рассмотрения.
К этому же времени относится и весьма авторитетная работа Сунь-цзы
о войне: Giles, Sun Tse on the art of war, 1910). Под впечатлением его побед в 288 г. царь Цинь принимает
мистический императорский титул легендарных времен, и это у
него тут же перенял правитель Ци на востоке (***Приблизительно соответствует нынешним Шаньдун и Бей-чжи-ли582). Тем самым решающая
борьба вступает во вторую кульминацию. Число самостоятельных
государств все уменьшается. В 255 г. исчезает и
родина Конфуция, Лу, а в 249 г. пресекается династия Чжоу. В
246 г. могучий Ин Чжен 13-летним мальчиком становится императором
Цинь, и, когда единственный уцелевший противник,
царство Чу, отваживается в 241 г. на последнюю атаку, он, опираясь
на своего канцлера Люй Ши, китайского Мецената****, проводит
решающую схватку. В 221 г. Ин Чжен как фактически единоличный
правитель принял титул Ши (Августа). Это начало
китайского императорского времени.
Никакой другой период, кроме периода борющихся государств,
с такой явственностью не обнаруживает всемирно-историческую
альтернативу: великая форма или великая единоличная
власть. Ровно настолько же, насколько нации перестают находиться
«в форме» (Verfassung) в политическом отношении, возрастают
возможности энергичного частного человека, который
желает быть творцом в политике и рвется к власти любой ценой,
так что явление такой фигуры может сделаться судьбой целых
народов и культур. События становятся беспредпосылочными по
форме. На место надежной традиции, вполне способной обойтись
без гения, потому что она сама - космическая сила в высшей ее
потенции, становятся теперь случаи появления великих людей
факта; случайность их восхождения в одну ночь выводит даже
такой слабый народ, как македонский, на самое острие событий, а
случайность их смерти способна, как это доказывает убийство
Цезаря, обрушить мир из укрепленного личностью порядка непосредственно
в хаос.
В критические, переходные периоды это обнаруживалось уже
и раньше. Эпоха фронды, Мин-джу, первой тирании, когда формы
еще не было, но за нее сражались, всякий раз выводила на
поверхность целый ряд великих личностей, мощно вылезавших
из рамок какой бы то ни было должности. Поворот от культуры к
цивилизации проделывает в бонапартизме то же самое еще раз.
Однако с бонапартизмом, являющимся прологом к эпохе безусловной
исторической бесформенности, начинается настоящий
расцвет великих одиночек; для нас этот период достиг едва ли не
высшего своего подъема с мировой войной. В античности его
начинал Ганнибал: во имя эллинизма, к которому он внутренне
принадлежал, он вступил в борьбу с Римом, однако погиб, потому
что эллинистический Восток, будучи всецело античным, уловил
смысл происходящего слишком поздно или вовсе его не осознал.
Его гибель служит отправной точкой этого горделивого ряда,
ведущего от обоих Сципионов через Эмилия Павла, Фламинина,
Катонов, Гракхов, через Мария и Суллу к Помпею, Цезарю и
Августу. В Китае им соответствует вереница государственных
деятелей и полководцев борющихся государств. Деятели эти
группируются там вокруг Цинь, подобно тому как здесь это происходило
вокруг Рима. В силу глубокого непонимания, обыкновенно
сопутствующего рассмотрению политической стороны китайской
истории, их именуют софистами (*Если употребленное здесь переводчиками выражение хотя бы отдаленно
приближается по нелепости к тому, которое ему соответствует в китайских текстах,
это доказывает лишь то, что понимание политических проблем в китайское
императорское время испарилось с такой же быстротой, как и в римское, потому
что никакие из этих проблем больше не переживались самолично. Сыма Цянь, по
поводу которого высказывается столько восторгов, представляет собой, в сущности,
лишь компилятора уровня Плутарха, которому он соответствует также и по
времени. Высшую точку исторического понимания, предполагающую равнозначное
переживание, следует помещать в саму эпоху борющихся государств, куда
нас вводит XIX в). Да, они ими были, однако
в том же самом смысле, в каком благородные римляне того
же времени бывали стоиками после того, как прошли на Востоке
курс философского и риторического обучения. Все они были квалифицированными
ораторами, и все от случая к случаю писали
по философии, Цезарь и Брут - нисколько не меньше, чем Катон
и Цицерон, однако не как профессиональные философы, но по
благородству нравов и своего otium cum dignitate583 ради. В прочем же они были корифеями фактов как на поле битвы, так и в
высокой политике, но абсолютно то же самое справедливо и применительно
к Чжан И и Су Циню (*Оба они, как и большинство ведущих государственных деятелей этой эпохи,
были слушателями Гуй гуцзи, который по своему знанию людей, глубокому
постижению исторически возможного и владению дипломатической техникой
того времени («искусством вертикального и горизонтального»584) предстает в
качестве одного из наиболее влиятельных людей своего времени. Схожим значением
обладал после него упомянутый только что мыслитель и военный теоретик
Сунь-цзы (он был также воспитателем канцлера Ли Сы)), к внушавшему страх дипломату
Фань сую, который сбросил генерала Бай Ци, к циньскому
законодателю Вэй Яну585, к Меценату первого императора Люй
Ши и другим.
Культура связала все силы в строгую форму. Теперь они освободились
от пут, и «природа», т. е. космическое, вырывается непосредственно
на свободу. Поворот от абсолютного государства
к- сражающемуся- сообществу народов начинающейся теперь
цивилизации, что бы он там ни означал для идеалистов и идеологов,
в мире фактов знаменует собой переход от правления в стиле
и такте крепкой традиции к sic volo, sic jubeo необузданного
персонального произвола. Кульминация символической, /^персональной
формы совпадает с высшей точкой поздней эпохи - в
Китае ок. 600 г., в античности ок. 450 г., для нас ок. 1700 г.; низшая
точка оказывается достигнутой в античности при Сулле и
Помпее, мы же к ней придем в следующем столетии и, возможно,
в нем же ее и минуем. Великие межгосударственные сражения
повсюду перемежаются схватками внутригосударственными,
чудовищными по своему течению революциями, которые, однако,
все без исключения служат (вне зависимости от того, сознают
ли это их участники и хотят они этого или же нет) внегосударст-
венным и в конечном счете чисто персональным вопросам о власти.
Что преследовали эти революции в плане теории, не имеет
для истории никакого значения, и нам нет нужды знать, под какими
лозунгами происходили китайские и арабские революции
этой эпохи и были ли такие лозунги там вообще. Ни одна из бесчисленных
революций этой эпохи, которые все в большей степени
оборачиваются слепыми взрывами беспочвенных масс крупных
городов, не достигла, да и не могла достигнуть хоть какой-
нибудь цели. Историческим фактом остается лишь ускоренный
демонтаж восходящих к седой древности форм, расчищающий
дорогу цезарианским силам.
То же самое, однако, относится и к войнам, в которых армия и
ее тактика все в большей степени создаются не эпохой, но оказываются
творением ничем не сдерживаемых отдельных вождей,
которые довольно часто обнаруживают скрывавшийся в них гений
поздно и лишь по случаю. Ок. 300 г. еще существует римская
армия, начиная с 100 г. есть лишь армия Мария, Суллы, Цезаря, и
Октавиан в большей степени шел на поводу у своей армии, состоявшей
из ветеранов Цезаря, чем вел ее сам . Однако тем самым
методы ведения войны, ее средства и цели принимают совершенно
иные, натуралистические, ужасающие формы588. Это уже не
дуэли XVIII в. в рыцарских формах, как поединки в парке Трианона,
где существуют твердо установленные правила относительно
высшего предела сил, которые допустимо пустить в ход, относительно
условий, которые может, оставаясь кавалером, поставить
победитель, когда кто-то из участников объявляет свои силы
исчерпанными. Теперь это борьба разъяренных людей, пускающих
в ход все средства, и кулаки и зубы, и дело здесь доходит до
полного изничтожения телесных сил одного борца, между тем
как победитель абсолютно ничем не стеснен в использовании
своего успеха. Первый значительный пример такого возврата к
природе - революционные и наполеоновские армии, которые на
место искусного маневрирования малыми соединениями выдвигают
не считающуюся с потерями массовую атаку и тем самым
разбивают вдребезги всю утонченную стратегию рококо. Эпохе
Фридриха Великого совершенно чужда идея использования на
полях сражений мускульной силы целого народа, к чему приводит
введение всеобщей воинской повинности.
Вот и военная техника неспешно следует во всех культурах за
техникой ремесла, но с началом всякой цивилизации внезапно
перехватывает лидерство и без всяких церемоний ставит себе на
службу все без исключения материальные возможности; именно в
связи с военными потребностями бывают открыты совершенно
новые области, но именно поэтому военная техника во многом
несовместима с личным героизмом человека расы, с благородным
этосом и тонким духом позднего времени. Внутри античности,
где сама суть полиса делала массовую армию невозможной (в
сравнении с малыми размерами всех античных форм, в том числе
и тактических, число участвовавших в битвах при Каннах, Филиппах
и Акции представляется совершенно чудовищным), вторая
тирания ввела механическую технику, причем сделал это
Дионисий Сиракузский, и сразу в грандиозном масштабе (*Т. е. в сравнении с совершенно ничтожной прочей техникой античности,
между тем как, если сравнить ее, например, с ассирийской и китайской, она не
покажется такой уж значительной). Лишь
теперь становится возможной осада, как осада Родоса (305), Сиракуз
(213), Карфагена (146), Алезии (52), где сразу же выявляется
возрастающее значение скорости даже для античного способа
ведения войны. И по этим же причинам римский легион, структура
которого есть ведь творение именно эллинистической цивилизации,
действует в сравнении с афинским или спартанским ополчением
V в. как машина. В Китае «того же времени», начиная с
474 г., этому соответствует выделывание железа для рубящего и
колющего оружия, а начиная с 450 г. легкая кавалерия по монгольскому
образцу вытесняет тяжелые боевые колесницы и необычайный
размах обретает борьба за крепости (*В первой части книги социалиста Мо-цзы, относящейся к этой эпохе,
трактуется всеобщая любовь к людям, во второй - крепостная артиллерия - своеобразное
подтверждение противоречия, существующего между истинами и фактами:
Forke в Ostasiat. Ztschr., VIII (Hirthnummer)). Заложенная в
существе цивилизованного человека склонность к скорости, подвижности
и массовым воздействиям связалась в конце концов в
западноевропейско-американском мире с фаустовской волей к
господству над природой и привела к динамичным методам, которые
еще Фридрих Великий 9 объявил бы сумасбродными, но в
соседстве с нашей транспортной и промышленной техникой они
представляются чем-то совершенно естественным. Наполеон поместил
артиллерию на конную тягу, т. е. сделал ее высокоподвижной,
а массовую революционную армию он расформировал,
превратив ее в систему высокоманевренных независимых соединений
и доведя их чисто физическое действие уже при Ваграме и
под Москвой до настоящего «частого» и «ураганного» огня. Вторую
фазу знаменует собой, что весьма показательно, американская
Гражданская война 1861-1865 гг., когда был впервые значительно
превышен порядок величин наполеоновской эпохи также
и по численности войск (**Более 1,5 млн человек на едва 20 млн населения северных штатов): здесь были впервые опробованы железные
дороги для перемещения крупных воинских континген-
тов, электрический телеграф - для службы связи, находящийся в
течение месяца в открытом море паровой флот - для блокады, и
были изобретены броненосец, торпеда, нарезное огнестрельное
оружие и сверхкрупные орудия огромной дальнобойности (***Совершенно новые задачи решались также в области ускоренного возведения
дорог и мостов: предназначавшийся для наиболее тяжелых воинских эшелонов
мост Чаттануга в 240 м длины и 30 м высоты был построен в 4,5 дня) 590.
Третий этап обозначает разыгравшаяся после прелюдии русско-
японской войны (****Современная Япония так же принадлежит к западной цивилизации, как
«современный» Карфаген ок. 300 г. принадлежал к античной) мировая война: она поставила себе на службу
воздушные и подводные вооружения и сообщила значение
нового оружия скорости совершения изобретений; своей высшей
точки, быть может, достиг в эту войну объем используемых
средств - но ни в коем случае не интенсивность их применения.
Однако затрачиваемым силам повсюду в эту эпоху соответствует
и жесткость принимаемых решений. Прямо в начале китайского
периода Чжаньго происходит полное уничтожение государства
By (472), что не было бы возможно при рыцарских нравах предыдущего
периода Чунь цю. Уже в мире, заключенном в Кампоформио, Наполеон вышел далеко за рамки того, что было принято в
XVIII в., а начиная с Аустерлица он взял за обыкновение так использовать
военные успехи, что абсолютно никаких границ, помимо
чисто материальных, для него уже не существовало. Последний
еще возможный шаг в этом направлении делается заключением
мира типа Версальского, где сделан решительный
отказ от самой идеи завершения, но оставлена открытой возможность
выдвигать все новые условия при всякой новой ситуации.
Развитие по тому же пути обнаруживает и последовательность
трех Пунических войн. Сама идея стереть с лица земли одну из
ведущих державных сил, идея, известная каждому из высказывания
Катона (сделанного на совершенно трезвую голову) «Carthaginem
esse delendam», и в голову бы не пришла победителю при
Заме591, а Лисандру, принудившему Афины к капитуляции, она
(несмотря на то, что практика античных полисов была весьма
зверской) представилась бы кощунством по отношению сразу ко
всем богам.
Эпоха борющихся государств начинается для античности с
битвы при Ипсе (301), определившей число великих держав на
Востоке равным трем, и с римской победы при Сентии (295) над
этрусками и самнитами, создавшей на Западе наряду с Карфагеном
еще и среднеиталийскую великую державу. Однако античная
привязанность к близкому и нынешнему привела к тому, что Рим,
так и оставшись незамеченным, завоевал в итоге Пирровой авантюры
италийский юг, посредством первой войны с Карфагеном -
море, усилиями Гая Фламиния - кельтский север. И та же античная
ограниченность явилась причиной того, что так и остался
непонятым даже Ганнибал, быть может единственный человек
своего времени, не исключая и римлян, который отчетливо предвидел
дальнейшее развитие событий. Это при Заме, а вовсе не
при Магнесии592 и Пидне были побеждены эллинистические восточные
державы. Совершенно напрасно пытался теперь великий
Сципион избежать всяких завоеваний, испытывая неподдельный
страх перед судьбой, предстоявшей полису, отягощенному задачами
мирового господства. И напрасно его окружение против
воли абсолютно всех кругов настояло на Македонской войне - с
тем только, чтобы после, ничего не опасаясь, предоставить Восток
самому себе. Империализм оказывается столь неизбежным
результатом всякой цивилизации, что хватает народ за грудки и
заставляет играть роль господина, если тот от нее уклоняется.
Римская империя не была завоевана. Orbis terrarum сам сложился
в эту форму и принудил римлян дать ему свое имя. Это вполне
по-античному. Между тем как китайские государства защищали в
ожесточенных войнах самые последние остатки своей независимости,
Рим начиная со 146 г. приступил к превращению в провинции
массы стран, лежащих на востоке, только потому, что
иного средства против анархии более не существовало. Но следствием этого было также и то, что внутренняя форма Рима, последняя
еще сохранявшаяся в неприкосновенности, распалась под
таким бременем и вылилась в гракховские беспорядки. Этому не
сыскать другого примера: финальная борьба за империю разворачивается
уже вообще не между государствами, но между двумя
партиями одного города; однако форма полиса иного выхода и не
допускала. То, что некогда звалось Спартой и Афинами, теперь
называется партиями оптиматов и популяров. В гракховской
революции, которой уже в 134 г. предшествовала первая рабская
война, Сципион Младший был тайно убит, а Гай Гракх умерщвлен
в открытую - вот первые принцепс и трибун в качестве политических
центров сделавшегося бесформенным мира. Если в
104 г. римские городские массы впервые передали imperium593-
беззаконно и в результате смуты - частному человеку Марию, то
глубинный смысл этого действа можно сопоставить с принятием
мистического императорского титула Цинь в 288 г.: на горизонте
внезапно вырисовывается неизбежный финал эпохи - цезаризм.
Наследником трибунов является Марий, который, как и они,
связывает чернь с финансовыми воротилами и в 87 г. в массовом
порядке уничтожает старую знать; наследником принцепса был
Сулла, который в 82 г. своими проскрипциями уничтожил сословие
крупных финансистов. Начиная с этого момента великие
решения проводятся стремительно, как в Китае после вступления
на престол Ин Чжена. Принцепс Помпеи и трибун Цезарь (трибун
не по должности, но по позиции) еще представляют партии, однако
в Лукке они совместно с Крассом в первый раз поделили
между собой мир. Когда наследники Цезаря сражались при Филиппах
с его убийцами, то были еще группы; при Акции это уже
исключительно отдельные личности: цезаризм может реализоваться
и так.
В основе соответствующего развития внутри арабского мира
вместо телесного полиса лежит как форма магический consensus:
в нем и через него осуществляются факты, и он до такой степени
исключает разделение политических и религиозных тенденций,
что даже городское, буржуазное стремление к свободе, с зарождением
которого эпоха борющихся государств начинается также и
здесь, является в ортодоксальном обличье и потому оставалось
доныне почти совсем не замеченным (*Сколько-нибудь глубокого исследования политико-социальной истории
арабского мира не имеется, точно так же как и китайского. Исключение составляет
лишь считавшееся вплоть до настоящего времени античным развитие западной
его окраины до Диоклетиана). То, что некогда осуществили
в формах феодального государства Сасаниды, а по их образцу
и Диоклетиан, было продиктовано стремлением освободиться
от халифата. Начиная с Юстиниана и Хосрова Аноширвана здесь
приходится выдерживать натиск фронды, которым предводительствуют наряду с главами греческой и маздаистской церкви пер-
сидско-маздаистская знать- прежде всего Ирака, греческая
знать - прежде всего Малой Азии и расколовшаяся между обеими
религиями высшая армянская знать. Уже почти достигнутый в
VII в. абсолютизм оказывается внезапно ниспровергнутым в результате
нападения на него строго аристократического в изначальных
своих политических моментах ислама. Ибо если рассматривать
под таким углом зрения те малочисленные арабские
роды (*Тех, кто в свите первых завоевателей распространились от Туниса до Туркестана
и повсюду сразу же образовали замкнутое в самом себе сословие новых
властителей, было несколько тысяч человек; о каком-то «арабском переселении
народов» и речи быть не может), что берут повсюду власть в свои руки, то следует отметить,
что уже очень скоро они образуют в завоеванных странах
новую высшую знать крепкой расы с колоссальным чувством
собственного достоинства, опуская тем самым исламскую династию
до одного уровня с «одновременной» ей английской. Гражданская
война между Османом и Али (656-661) является выражением
подлинной фронды и вращается исключительно вокруг
интересов двух семейных кланов и их приверженцев. Исламские
тори и виги VIII в., как и английские XVIII в., вершат большую
политику единолично, и их клики и семейные распри более важны
для истории эпохи, чем все события в правящем доме Омейядов
(661-750).
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:52 | Post # 174 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | Однако с падением этой жизнерадостной и просвещенной династии,
резиденция которой находилась в Дамаске, т. е. в западно-
арамейской - и монофизитской - Сирии, вновь заявляет о
своих правах естественный центр арабской культуры: восточно-
арамейский регион, некогда опорный пункт Сасанидов, теперь же
Аббасидов, который вне зависимости от того, образован ли он
персами или же арабами, принадлежит ли к маздаистской, несто-
рианской или исламской религии, неизменно несет в себе одну и
ту же великую линию развития и неизменно остается образцом
для Сирии точно так же, как и для Византии. Из Куфы начинается
движение, приведшее к падению Омейядов и их ancien regime, и
движение это имеет характер социальной революции, направленной
против прасословий и благородной традиции вообще, что во
всей значительности этого факта до сих пор признано не было**.
Оно начинается среди мавали594, мелкой буржуазии на Востоке, и
с ожесточенной враждебностью обращается против арабского
элемента- не постольку, поскольку он является поборником
ислама, но поскольку он образует новую знать. Только что обращенные
мавали, почти сплошь бывшие маздаисты, воспринимают
ислам с большей серьезностью, чем сами арабы, которые несут в
себе еще и сословный идеал. Уже в армии Али выделились всецело демократические и пуританские хариджиты . В их кругах
впервые дает о себе знать союз фанатического сектантства и якобинства.
Здесь возникло тогда не только шиитское направление,
но и наиболее ранний подступ к коммунистическому течению
хурамийа596, возводимому к Маздаку* и вызвавшему впоследствии
колоссальное восстание под предводительством Бабека. Аб-
басиды вовсе не были так уж по душе восставшим в Куфе; то, что
их вообще допустили в качестве офицеров, была заслуга исключительно
их дипломатической ловкости, но в результате этого
они в конце концов (почти как Наполеон) смогли вступить во
владение наследством распространившейся по всему Востоку
революции. После победы они отстроили Багдад, этот воссозданный
заново Ктесифон и памятник поражению феодального арабского
элемента; и эта первая мировая столица молодой цивилизации
становится в 800-1050 гг. ареной тех событий, которые ведут
от бонапартизма к цезаризму, от халифата к султанату, ибо как
в Багдаде, так и в Византии это и есть магический тип бесформенных
сил, которые в конечном итоге только здесь и возможны.
Таким образом, необходимо давать себе ясный отчет в том,
что и в арабском мире демократия представляет собой сословный
идеал, причем идеал городского человека, и есть выражение желания
освободиться от старых привязанностей к земле, будь то
пустыня или чернозем. «Нет» в отношении халифской традиции
облачается в многочисленные формы и вполне может обойтись
без свободомыслия и конституции в нашем смысле. Магический
дух и магические деньги оказываются «свободными» на иной манер.
Византийское монашество либерально вплоть до бунта, причем
не только против двора и знати, но также и против высших
церковных властей, которые, соответствуя здесь готической иерархии,
оформляются уже до Никейского собора. Consensus правоверных,
«народ» в наиболее дерзновенном смысле слова был
равно угоден Богу (Руссо бы сказал - природе) и свободен от всех
сил крови. Знаменитая сцена, когда настоятель Феодор Студит
возвещал императору Льву V свою покорность (813), по значимости
равна взятию Бастилии- в магических формах (**Dieterich, Byz. Charakterkopfe, S. 54: «Слушай же, раз ты желаешь получить
от нас ответ. Павел сказал: «Иных Бог поставил в церкви апостолами, других
пророками». Про императоров же он ничего не сказал. - Даже если нам повелит
ангел, мы его не послушаем; так насколько же меньше можем мы послушаться
тебя!»597). Немного
времени спустя начинается восстание чрезвычайно благочестивых
и радикальных в социальных вопросах павликиан***, которые
основали по другую сторону Тавра собственное государство,
своими набегами опустошали всю Малую Азию, громили одно
императорское ополчение за другим и были приведены к покорности
лишь в 874 г. Это всецело соответствует религиозно-коммунистическому
движению хурамийа к востоку от Тигра и до
Мерва, вождь которого Бабек потерпел поражение лишь в итоге
20-летней борьбы (817-837)*, и другому- карматов598 на Западе
(890-904), которое, передавая возмущение дальше, распространялось
из Аравии по всем сирийским городам вплоть до берегов Персии.
Однако наряду с этим для политической борьбы существовали
и совершенно другие обличья. Теперь, когда мы узнаем, что
византийская армия была настроена иконоборчески и поэтому военная
партия противостояла приверженной иконам монашеской
партии, все страсти, кипевшие в столетие иконоборчества (740-
840), представляются нам в совершенно ином свете и мы понимаем,
что конец кризиса (843), окончательное поражение иконоборцев
и одновременно монашеской политики независимой церкви,
имеет смысл реставрации в духе 1815г.** И наконец, на это время
приходится чудовищное восстание рабов в Ираке, головной вотчине
Аббасидов, и его факт внезапно проливает свет на целый
ряд других социальных потрясений, о которых признанные историки
ничего не рассказывают. Али " , этот Спартак ислама, вместе
со сбежавшимися к нему толпами основал в 869 г. к югу от
Багдада настоящее негритянское государство, выстроил себе резиденцию,
Мухтара, и распространил свою власть далеко в Аравию
и Персию, где к нему присоединялись целые племена. В 871 г.
была взята Басра, первый по значению порт исламского мира с населением
почти в миллион человек, жители вырезаны, а сам город
сожжен. Это государство рабов было уничтожено лишь в 883 г.
Таким образом, сасанидско-византийская государственная
форма оказывается постепенно опустошенной, и на место седой
традиции высшего чиновничества и придворной знати приходит
беспредпосылочная, всецело персональная власть личных дарований:
султанат. Ибо это есть специфически арабская форма, появляющаяся
одновременно в Византии и Багдаде и проходящая
по пути от бонапартистских зачинов ок. 800 г. к завершенному
цезаризму турок-сельджуков, начиная с 1050 г. Форма эта чисто
магическая, она принадлежит лишь этой культуре и в обособленности
от глубочайших предпосылок ее души понята быть не может.
Халифат, эта квинтэссенция политического, чтобы не сказать
космического такта, не упраздняется, ибо халиф священен
как признанный consensus'oM призванных представитель Бога;
однако у него отнимается вся власть, связанная с понятием цезаризма,
точно так же как Помпеи и Август фактически, а Сулла и
Цезарь также и номинально отделили эту власть от старинных
римских конституционных форм. Под конец халифу остается
столько же власти, сколько сенату и комициям, к примеру, при
Тиберии. Некогда символом стала вся полнота сформированно-
сти - в праве, одеянии и нраве. Теперь она - облачение, причем
облачение бесформенного, чисто фактического правления.
Так, рядом с Михаилом III (842-867) стоит Варда, рядом с
Константином VII (912-959) - названный соимператором Роман (*К последующему - Krumbacher, S. 969-990; С. Neumann, Die Weltstellung
des byzantinischen Reiches vor den Kreuzziigen, 1894, S. 21 ff).
В 867 г. бывший конюх Василий, это бонапартовское явление,
свергает Варду и основывает мундирную армянскую династию
(до 1081)600, в которой вместо императоров по большей части
правят генералы, обладатели крепкой руки, такие, как Роман, Ни-
кифор и Варда Фока. Величайший среди них - Иоанн Цимисхий
(969-976), по-армянски Кюр Зан. В Багдаде в роли армян выступали
турки. Одному из их предводителей халиф Аль Ватик в
842 г. впервые присвоил титул султана. С 862 г. турецкие преторианцы
оказываются в роли опекунов своих господ, и в 945 г. Ахмед,
основатель султанской династии Бундов, по всей форме
ограничивает халифа исключительно духовным достоинством.
Начиная с этого момента в обеих мировых столицах развертывается
беспощадная борьба могущественных провинциальных родов
за высшую власть. Когда на христианской стороне прежде
всего Василий II принимает меры против владельцев крупных латифундий,
это ни в малой степени не имеет значения социального
законодательства. Это есть акт самозащиты того, кто в данный
момент обладает властью, от возможных наследников и потому в
высшей степени сходно с проскрипциями Суллы и триумвиров.
Дуке, Фоке и Склиру принадлежало пол-Малой Азии; канцлера
Василия, который со своим баснословным состоянием мог содержать
целую армию, давно уже сравнивают с Крассом. Однако
собственно императорская эпоха начинается лишь с турок-
сельджуков (***И гениальный Маниак, провозглашенный армией на Сицилии императором
и погибший в 1043 г. во время похода на Византию, был наверняка турком601). Их вождь Тогрул-бек завоевал в 1043 г. Ирак, в
1049 г . - Армению и принудил в 1055 г. халифа передать ему
наследственный султанат. Его сын Алп-Арслан завоевал Сирию и
в результате битвы при Манцикерте — Восточную Малую Азию.
Остаток Византии не имел для последующих судеб турецко-
арабской империи никакого значения.
Тот же период, однако, скрывается в Египте под названием
«периода гиксосов». Между XII и XVIII династией пролегают два
столетия (****1785-1580 гг. К последующему- Ed. Meyer, Gesch. d. Altertums I,
§ 298 ff., Weill, La fin du moyen empire egyptien, 1918. To, что верно именно указанное Мейером начало периода в отличие от даты по Питри (1670), уже давно
доказано на основании толщины раскопанных слоев и темпа развития стиля, в том
числе и минойского, а здесь удостоверяется также и сравнением с соответствующими
отрезками других культур), начинающиеся крушением достигшего своего пика
при Сесострисе III* ancien regime, в конце же их помещается императорская
эпоха Нового царства. Уже само перечисление династий
позволяет сделать заключение о разразившейся катастрофе.
В списках царей имена стоят плотно друг за другом и одно подле
другого - узурпаторы самого темного происхождения, генералы,
люди с диковинными титулами, зачастую царствующие лишь по
нескольку дней. Сразу же с восхождением на трон первого царя
XIII династии прерываются записи уровня Нила в Семне, с его
преемником - в Кахуне. Это время - время великой социальной
революции, и его картину мы находим в Лейденском папирусе (**Erman, Die Mahnworte eines agyptischen Propheten, Sitz. PreuB. Akad.,
S. 804 ff: «Высшие должности упразднены, земли царства завоеваны немногочисленными
неблагоразумными, и советы древнего государства образуют дворы выскочек;
управление прекратилось, акты уничтожены, все социальные различия
сметены, суды попали в руки черни. Благородные люди голодают и ходят в лохмотьях;
их детей расшибают о стены, и вышвыривают мумии из гробниц; немногие
становятся богатыми и кичатся во дворцах своими стадами и кораблями, которые
они забрали у законных владельцев; бывшие рабыни произносят громкие
речи, и чужеземцы чувствуют себя вольготно. Грабеж и убийство правят бал, города
опустошаются, общественные здания сжигаются. Урожаи падают, никто
больше не думает о чистоплотности, рождения становятся редки; «ах, если бы человеческий
род пресекся!»»602 Вот картина поздней революции крупного города -
неважно, эллинистической (с. 430) или же происходившей в 1789 и 1871 гг. в Париже.
Это толпы мировой столицы, лишенные собственной воли орудия честолюбия
своих вождей, сравнивающие с землей все остатки порядка, желающие видеть
в окружающем их мире хаос, потому что они несут его в себе. Вызываются ли эти
циничные и безнадежные попытки чужеземцами, как те, что совершались гиксо-
сами и турками, или же рабами, как Спартак и Али, требовали ли здесь распределения
собственности, как в Сиракузах, или несли перед собой книгу, как «Капитал
», - все это одна лишь поверхность. Совершенно безразлично, какие лозунги
разносит ветер, если в это время топоры вышибают двери и раскраивают черепа.
Уничтожение - вот что является здесь настоящим и единственным побуждением,
а цезаризм- единственным результатом. Мировая столица, этот пожирающий
землю демон, привела в движение своих лишенных корней и будущего людей;
уничтожая, они умирают).
За свержением правительства и победой толпы следует восстание
в армии и восхождение честолюбивых солдат. Здесь появляется,
приблизительно с 1680 г., имя «проклятых», гиксосов (***В папирусе говорится «народ лучников со стороны». Это варварские наемные
войска, к которым присоединилось собственное молодое воинство), которым
историки Нового царства, не понимавшие или не желавшие
понимать смысла данной эпохи, прикрыли позор этих лет. Нет
никакого сомнения в том, что эти гиксосы играли здесь ту же
роль, что армяне в Византии, и не иной была бы судьба кимвров и
тевтонов, победи они Мария и его пополненные из подонков
крупного города легионы: своими постоянно обновляющимися
массами они бы наполнили армию триумвиров и, быть может, в
конце концов поставили бы своих вождей на их место. На что
отваживались тогда чужаки, показывает пример Югурты. Не
имеет абсолютно никакого значения, кем они были - телохранителями,
восставшими рабами, якобинцами или чуждыми племенами
в полном составе. Важно то, чем они были на протяжении
ста лет для египетского мира. В конце концов они основали государство
на Восточной Дельте и отстроили свою резиденцию,
Аварис (*Достаточно одного взгляда на негритянское государство в Ираке и «одновременные
» попытки Спартака, Сертория, Секста Помпея, чтобы получить представление
о количестве представлявшихся возможностей. Вейль предполагает
следующее: 1785-1765 гг. - распад державы, узурпатор (генерал); 1765-1675 гг. -
много мелких властителей, в дельте совершенно независимых; 1675-1633 гг. -
борьба за единство, прежде всего государи Фив с постоянно растущими численно
сторонниками из зависимых от них правителей, в том числе гиксосами; 1633 г. -
победа гиксосов и поражение фиванцев; 1591-1571 гг.- окончательная победа
фиванцев). Один из их предводителей, Хиан, присвоивший вместо
титула фараона вполне революционные имена Обнимающий
Страны и Государь Молодого Воинства (столь же революционные,
как consul sine collega и dictator perpetuus603 в цезарианское
время), человек, быть может напоминавший Иоанна Цимисхия,
распоряжался над всем Египтом и разнес славу о своем имени до
Крита и Евфрата. Однако после него начинается борьба всех номов
за власть, и победителем из нее выходит с Амасисом фиванская династия.
Для нас эпоха борющихся государств началась с Наполеона и
его насильственных мероприятий. Это в его голове впервые зародилась
идея военного и в то же время глубоко народного мирового
господства, коренным образом отличного от империи Карла V
и даже современной Наполеону английской колониальной империи.
Если XIX век небогат большими войнами (и революциями) и
самые тяжелые кризисы были преодолены дипломатическими
средствами, на конгрессах, то причина этого заключается как раз
в постоянной сверхнапряженной готовности к войне, так что в последнюю
минуту страх перед последствиями не раз приводил к
откладыванию окончательного решения и к замене войны политическими
шахматными ходами. Ибо этот век- век гигантских
постоянных армий и всеобщей воинской обязанности. Мы еще
очень мало от него ушли, для того чтобы прочувствовать всю
жуть этого зрелища и его беспрецедентность для всей мировой
истории. Со времени Наполеона сотни тысяч, а под конец и миллионы
солдат постоянно готовы к выступлению, на рейдах стоят
колоссальные флоты, обновляющиеся каждые десять лет. Это
война без войны, война-аукцион по количеству вооружений и по
боевой готовности, война чисел, скорости, техники, и дипломаты
ведут переговоры не между дворами, но между ставками верховных главнокомандующих. Чем дольше отсрочка разрядки, тем чудовищнее
средства, тем нестерпимее напряжение. Это фаустовская,
динамическая форма борющихся государств в первое столетие
ее существования, однако разрядкой мировой войны столетие
завершилось. Ибо восходящий к Французской революции, всецело
революционный в данной своей форме принцип всеобщей воинской
обязанности вместе с развивающимися из него тактическими
средствами оказался преодолен воинским призывом этих
четырех лет (*Как воодушевляющая идея он может сохраняться и дальше; в действительности
же он больше никогда не будет применен). Постоянные армии будут впредь постепенно сменяться
профессиональными армиями добровольных и бредящих
войной солдат, миллионы снова сменятся сотнями тысяч, однако
как раз по этой причине предстоящее второе столетие будет действительно
столетием борющихся государств. Ибо простое существование
этих армий войны вовсе не отменяет. Они здесь для
войны, и они ее хотят. Через два поколения появятся те, чья воля
сильнее суммарной воли всех жаждущих покоя. В эти войны за
наследство целого мира будут вовлечены континенты, мобилизованы
Индия, Китай, Южная Африка, Россия, ислам, в дело будут
введены новые и сверхновые техника и тактика. Великие центры
мировых столиц будут по собственному произволению распоряжаться
меньшими государствами, их регионами, их экономикой и
людьми: все это теперь лишь провинция, объект, средство к цели,
чья судьба не имеет значения для великого течения событий. В
немногие годы мы выучились не обращать внимания на такие вещи,
которые перед войной привели бы в оцепенение весь мир.
Кто сегодня всерьез задумывается о миллионах, погибающих в
России?
То и дело раздающийся в промежутке между этими катастрофами,
полными крови и ужасов, призыв к примирению народов и
к миру на Земле является неизбежным отзвуком и фоном колоссальных
событий, и потому наличие такого призыва следует предполагать
и там, где на этот счет нет никаких свидетельств, как в
Египте периода гиксосов, в Багдаде и Византии. Можно как угодно
расценивать желание этого, однако следует иметь мужество
видеть вещи такими, как они есть. Это-то и есть отличительный
признак человека расы, лишь в существовании которого и появляется
история. Если жизни суждено быть великой, она сурова.
Такая жизнь допускает выбор только между победой и поражением,
и жертвы, принесенные за победу, составляют часть ее. Ибо
все то, что, жалуясь и суетясь, хлопочет здесь подле событий,
есть не более чем литература - писаная, мыслимая, проживаемая
литература. Все это - чистые истины, затеривающиеся в суматохе
фактов. Истории никогда даже и в голову не приходило обращать
внимание на подобные предложения. Уже в 535 г. Сян Суй пытался
организовать Лигу мира. В эпоху борющихся государств
империализму (льянхэн), прежде всего южными странами на Янцзы,
противопоставляется идея федерации народов (хэцзун) (*Ср. названную в прим. на с. 443 работу Питона): с
самого начала она была обречена, как все половинчатое, встающее
на пути у целого, и исчезла еще до окончательной победы
Севера. Однако и то, и другое было обращено против антиполитического
вкуса даосистов, пошедших в эти жуткие столетия на
духовное саморазоружение, принизив себя тем самым до простого
материала, используемого в великих решениях другими и для
других. Вот и римская политика, как ни чужда была античному
духу сама идея предварительного обдумывания, все же как-то
попробовала привести мир в систему равноупорядоченных сил,
которая бы сделала дальнейшие войны бессмысленными: тогда,
когда после поражения Ганнибала Рим отказался от поглощения
Востока. Результат был столь неутешителен, что партия Сципиона
Младшего, дабы положить конец хаосу, перешла к решительному
империализму, хотя ее вождь и предвидел с полной ясностью
судьбу своего города, в высшей степени обладавшего античной
неспособностью хоть что-то организовать. Однако путь от
Александра к Цезарю однозначен и неизбежен, и наиболее сильная
нация всякой культуры должна по нему пройти вне зависимости
от того, желает ли она этого и знает ли о том или нет.
От суровости этих фактов не укроешься. Гаагская мирная
конференция 1907 г. была прелюдией мировой войны, Вашингтонская
1921 г. явится ею для новых войн. История этого времени
более не остроумная, протекающая в благовоспитанных формах
игра на «больше-меньше», из которой в любой момент можно
выйти. Погибнуть или устоять - третьего не дано. Единственная
мораль, которую допускает сегодня логика вещей, - это мораль
альпиниста на крутом гребне. Минутная слабость, и все кончено.
Однако вся сегодняшняя «философия»- не что иное, как внутреннее
капитулянтство и саморасслабление, и еще трусливая
надежда на то, что с помощью мистики удастся увильнуть от
фактов. То же было и в Риме. Тацит рассказывает (**История III 81), как знаменитый
Музоний Руф попытался воздействовать на легионы, стоявшие
в 70 г. под стенами Рима, читая им лекции о благах мира и
бедствиях войны, и ему едва удалось уйти подобру-поздорову.
Полководец Авидий Кассий называл императора Марка Аврелия
философствующей старушонкой.
Таким образом, колоссальным становится значение того, что
сохраняют в себе нации в XX в. в плане древней и великой традиции,
исторической оформленности, проникшего в кровь опыта.
Творческое благочестие, или же, - если мы хотим постигнуть это
с большей глубиной, - древлерожденный такт из отдаленного
раннего времени, формообразующе продолжающий свое действие
в воле, связывается для нас исключительно с такими формами,
которые старше Наполеона и революции (*Сюда относится также и американская конституция, чем только и объясняется
удивительное благоговение, которое испытывает в ее отношении американец,
даже когда он ясно сознает ее несовершенство), с формами органическими,
а не запроектированными. Всякий сохраняющийся в
существовании какого-либо замкнутого меньшинства остаток в
этом роде, как бы мал он ни оказался, достаточно скоро становится
неизмеримой ценностью и производит такие исторические
действия, возможности которых никто в данный момент не предполагает.
Традиции старинной монархии, старинной знати, старинного
благородного общества, поскольку они еще достаточно
здоровы, чтобы удержаться поодаль от политики как гешефта или
от политики, проводимой ради абстракции, поскольку в них наличествуют
честь, самоотверженность, дисциплина, подлинное
ощущение великой миссии, т. е. расовые качества, вымуштрованность,
чутье на долг и жертву, - эти традиции способны сплотить
вокруг себя поток существования целого народа, они позволят
перетерпеть это время и достичь берегов будущего. «Быть в
форме» (in Verfassung) - от этого зависит теперь все. Приходит
тяжелейшее время из всех, какие только знает история высокой
культуры. Последняя раса, остающаяся «в форме», последняя
живая традиция, последний вождь, опирающийся на то и другое,
- они-то и рвут ленточку на финише как победители.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:53 | Post # 175 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 14
Цезаризмом я называю такой способ управления, который, несмотря
на все государственно-правовые формулировки, вновь
совершенно бесформен по своему внутреннему существу. Не
имеет совершенно никакого значения то, что Август в Риме, Ху-
анди в Китае, Амасис в Египте, Алп-Арслан в Багдаде облекают
занимаемое ими положение стародавними обозначениями. Дух
всех этих форм умер (**Цезарь прекрасно это понял: «Nihil esse rem publicam, apellationem modo
sine согроге ас specie»604 (Светоний, Цезарь 77)). И потому все учреждения, с какой бы
тщательностью ни поддерживались они в правильном состоянии,
начиная с этого момента не имеют ни смысла, ни веса. Значима
лишь всецело персональная власть, которой в силу своих способностей
пользуется Цезарь или кто угодно другой на его месте.
Это возврат из мира завершенных форм к первобытности, к космически-внеисторическому. На место исторических эпох снова
приходят биологические периоды*.
В начале, там, где цивилизация движется к полному расцвету
- т. е. сегодня, - высится чудо мировой столицы, этот великий
каменный символ всего бесформенного, чудовищного, великолепного,
надменно распространяющегося вдаль. Оно всасывает в
себя потоки существования бессильной деревни, эти человеческие
толпы, передуваемые с места на место, как дюны, как текучий
песок, ручейками струящийся между камней. Дух и деньги
празднуют здесь свою величайшую и последнюю победу. Это
самое искусное и самое изысканное из всего, что являлось в све-
томире человеческому глазу, нечто жутковатое и невероятное,
пребывающее уже почти по ту сторону возможностей космического
формообразования.
Затем, однако, вперед снова выступают безыдейные факты -
факты как они есть, во весь их колоссальный рост. Вечнокосми-
ческий такт окончательно преодолел духовные напряжения нескольких
столетий. В образе демократии восторжествовали деньги.
Было время, когда политику делали только они, или почти что
только они. Однако стоило им разрушить старинные культурные
порядки, как из хаоса является новая, всепревосходящая, достигающая
до первооснов всего становления величина: люди цеза-
ревского покроя. Императорское время знаменует собой, причем
во всякой культуре, конец политики духа и денег. Силы крови,
первобытные побуждения всякой жизни, несломленная телесная
сила снова вступают в права своего прежнего господства. Раса
вырывается наружу в чистом и неодолимом виде: побеждает
сильнейший, а все прочее - его добыча. Она захватывает миро-
правство, и царство книг и проблем цепенеет или погружается в
забвение. Начиная с этого момента вновь возможны героические
судьбы в стиле предвремени, не подергиваемые в сознании флером
каузальности. Больше нет никакой внутренней разницы между
жизнью Септимия Севера и Галлиена или Алариха и Одоакра.
Рамсес, Траян, Ву-ти принадлежат единообразному биению вне-
исторических временных пространств**.
С началом императорского времени нет больше никаких политических
проблем. Люди удовлетворяются существующим положением
и наличными силами. Потоки крови обагрили в эпоху
борющихся государств мостовые всех мировых столиц, чтобы
превратить великие истины демократии в действительность и
вырвать права, без которых жизнь была не в жизнь. Теперь эти
права завоеваны, однако внуков даже наказаниями не заставишь
ими воспользоваться. Еще сто лет - и даже историки уже не понимают
этих старых поводов для раздора. Уже ко времени Цезаря
приличная публика почти не участвовала в выборах (*В речи за Сестия Цицерон указывает на то, что на плебисцитах присутствует
по пять человек от каждой трибы, которые к тому же принадлежат к другой
трибе. Однако и эти пятеро приходят сюда лишь для того, чтобы продаться власть
имущим. А ведь пятидесяти лет не прошло с тех пор, как италики за это самое
право голоса гибли массами). Вся жизнь
великого Тиберия была отравлена тем, что наиболее способные
люди его времени уклонялись от политики, а Нерон даже угрозами
не мог больше заставить всадников явиться в Рим, чтобы воспользоваться
своими правами. Это конец большой политики,
некогда служившей заменой войне более духовными средствами,
а теперь вновь освобождающей место войне в ее наиболее первозданном
виде.
Поэтому когда Моммзен (**И что весьма примечательно, также и Эд. Мейер в своем шедевре «Монархия
Цезаря», единственном посвященном этому времени труде, поднимающемся
на уровень государственного мышления (и еще раньше этого - в статье об
императоре Августе, Kl. Schr., S. 441 ff.)) глубокомысленно разбирает созданную
Августом «диархию» с ее разделением в ней полномочий
между принцепсом и сенатом, это свидетельствует о полном непонимании
глубинного смысла эпохи. Сотней лет раньше такая
конституция была бы чем-то реальным, однако именно поэтому
мысль о ней и в голову не могла прийти никому из людей, обладавших
тогда властью. Теперь же она не означает ничего, кроме
попытки слабой личности обмануться в отношении несомненных
фактов с помощью чистых форм. Цезарь видел вещи так, как они
есть, и безо всякой сентиментальности устраивал свое господство,
как того требовала практика. Законодательство последних
месяцев его жизни было ориентировано исключительно на переходные
меры, ни одна из которых не задумывалась на продолжительный
срок. Это-то всегда и упускалось из виду. Он был слишком
глубоким знатоком предмета, чтобы в этот момент, непосредственно
перед парфянским походом, заранее предвидеть
дальнейшее развитие событий и желать установить его окончательные
формы. Август же, как и Помпеи до него, не был хозяином
своей свиты, но всецело зависел от нее и ее воззрений. Форма
принципата вовсе им не изобреталась, но была доктринерским
осуществлением застарелого партийного идеала, набросанного
другим слабаком, Цицероном (***«О государстве»- предназначенная для Помпея памятная записка от
54 г). Когда 13 января 27 г. Август в
ходе задуманной от чистого сердца, однако оттого лишь еще
более бессмысленной сцены передал «сенату и народу римскому»
государственную власть, трибунат он придержал для себя, а на
самом деле то был единственный фрагмент политической действительности,
который имел тогда значение. Трибун был легитимным преемником тирана*, и уже Гай Гракх придал в 122 г. этому
титулу такое содержание, которое ограничивалось уже не пределами
должностных полномочий, но лишь персональными талантами
его обладателя. Прямая линия пролегает от него через Цезаря
и Мария к юному Нерону, когда он выступил против политических
замыслов своей матери Агриппины. Напротив того,
принцепс** сделался отныне и впредь лишь облачением, рангом,
возможно еще имевшим общественную значимость, однако политическим
фактом уже не являвшимся. Именно это понятие было в
теории Цицерона окружено озаряющим сиянием, и уже им оно
было связано с Divus (***«На «Сон Сципиона»» VI 26, где богом назван тот, кто управляет государством
так, quam hunc mundum ille princeps deus605). И наоборот, «сотрудничество» сената и
народа представляет собой старомодную церемонию, в которой
жизни было не больше, чем во вновь учрежденных Августом
ритуалах Арвальских братьев. Из великих партий эпохи Гракхов
давно уже получились свиты, цезарианцы и помпеянцы, и в конце
концов, с одной стороны, осталось лишь бесформенное всесилие,
«факт» в наибрутальнейшем смысле слова, «Цезарь» или тот, кто
смог подчинить его своему влиянию, а с другой - горстка ограниченных
идеологов, скрывавших свое неудовольствие за философией
и, базируясь на ней, пытавшихся пропихнуть свой идеал
заговорами. В Риме это были стоики, в Китае- конфуцианцы.
Лишь теперь оказывается возможным понять знаменитое «великое
книгосожжение», учиненное китайским Августом в 212 г. до
Р. X. и запечатлевшееся в головах позднейших писак как проявление
чудовищного варварства. Однако Цезарь-то пал жертвой
стоических мечтателей, бредивших идеалом, сделавшимся невозможным (****He случайно Брут, стоя подле трупа, выкрикнул имя Цицерона, как и то,
что Антоний выделил этого последнего как идейного вдохновителя содеянного.
Однако «свобода» не означала ничего, кроме олигархии нескольких семей, ибо
толпа своими правами давно уже наскучила. Само собой разумеется и то, что
рядом с духом за содеянным стояли также и деньги, крупная римская собственность,
усматривавшая в цезаризме конец своего всесилия);
культу divus'a в стоических кругах противопоставлялся
культ Катона и Брута; философы в сенате (ставшем тогда
своего рода аристократическим клубом) не уставали оплакивать
гибель «свободы» и замышлять заговоры наподобие пизоновско-
го 65 г., который со смертью Нерона едва не вызвал на свет давно
забытые времена Суллы. Потому-то Нерон и казнил стоика Пета
Тразею, а Веспасиан - Гельвидия Приска, и потому-то копии
исторического сочинения Кремуция Корда, в котором Брут превозносился
как последний римлянин, собирали по всему Риму и
сжигали. То была мера защиты государства от слепой идеологии
наподобие тех, о которых мы знаем в связи с Кромвелем и Робеспьером, и совершенно в том же положении находились китайские
Цезари по отношению к школе Конфуция, которая, разработав
некогда свой идеал государственного устройства, была теперь не
в состоянии смириться с действительностью. Большое книгосож-
жение - это уничтожение части философско-политической литературы
и упразднение преподавательского дела и тайных организаций (*Даосизм, напротив того, поддерживался, потому что проповедовал уход от
всякой политики. «Желаю видеть рядом только толстых»,- говорит Цезарь у
Шекспира606).
Обе империи продолжали такую защиту сотню лет: к
тому времени изгладилось само воспоминание о партийно-
политических страстях, а та и другая философия сделались господствующим
миронастроением зрелого императорского времени (**Тацит этого уже не понимал. Он ненавидит этих первых Цезарей, потому
что они всеми мыслимыми средствами обрушивались на ползучую оппозицию в
его окружении, оппозицию, которой, начиная с Траяна, больше не существовало).
Однако мир является теперь ареной трагических семейных
историй, которые приходят на смену истории государств, - тех,
что повествуют об уничтожении дома Юлиев - Клавдиев и дома
Ши Хуанди (уже в 206 до Р. X.), и тех, что мрачно просматриваются
в судьбе государыни Хатшепсут и ее братьев (1501-1447).
Это есть последний шаг к определенности. С установлением мира
во всем мире (мира высокой политики) «сторона меча»*** в существовании
отступает назад и снова господствует «линия прялки
»: теперь имеется лишь частная история, частная судьба, частное
честолюбие, начиная с жалких потребностей феллахов и до
бессистемных распрей Цезарей из-за личного обладания миром.
Войны в эпоху мира во всем мире- это частные войны, более
чудовищные, чем все государственные войны, потому что они
бесформенны.
Ибо мир во всем мире- который воцарялся уже часто- содержит
в себе частный отказ колоссального большинства от войны,
однако одновременно с этим и неявную их готовность сделаться
добычей других, которые от войны не отказываются. Начинается
все желанием всеобщего примирения, подрывающим
государственные основы, а заканчивается тем, что никто пальцем
не шевельнет, пока беда затронула лишь соседа. Уже при Марке
Аврелии всякий город, всякая, пусть крохотная, территория думала
лишь о себе и деятельность правителя была его частным
делом, как деятельность всякого другого. Для тех, кто обитал
далеко, он сам, его войска и цели были совершенно так же безразличны,
как намерения германских вооруженных ватаг. Из этих
душевных предпосылок развивается второе движение викингов.
Пребывание «в форме» переходит с наций на шайки и свиты,
следующие за авантюристами, кем бы они ни оказывались - Цезарями, отложившимися полководцами или царями варваров, для
которых население в конечном счете не более чем составная
часть ландшафта. Существует глубокое внутреннее родство между
героями микенского предвремени и римскими солдатскими
императорами, как, быть может, и между Менесом и Рамсесом
II607. В германском мире вновь пробуждается дух Алариха и
Теодориха, первая ласточка здесь - явление Сесила Родса; и чужие
по крови палачи русского раннего времени от Чингиз-хана до
Троцкого, между которыми залегает эпизод петровского царизма,
ведь не так уж отличаются от многих претендентов латиноамериканских
республик Центральной Америки, чьи частные схватки
давно уже пришли на смену исполненному формы времени испанского
барокко.
С формированием государства отправляется на покой и высокая
история. Человек снова делается растением, прикрепленным к
своей полоске, тупым и длящимся. На первый план выходят вневременная
деревня, «вечный» крестьянин*, зачинающий детей и
бросающий зерно в Мать-Землю, - прилежное, самодостаточное
копошение, над которым проносятся бури солдатских императоров.
Посреди края лежат древние мировые столицы, пустые обители
угасшей души, которые неспешно обживает внеисториче-
ское человечество. Всяк живет со дня на день, со своим малым,
нетороватым счастьем, и терпит. Массы гибнут в борьбе завоевателей
за власть и добычу сего мира, однако выжившие заполняют
бреши своей первобытной плодовитостью и продолжают терпеть
дальше. И между тем как вверху происходит беспрестанная смена,
кто-то побеждает, а кто-то терпит крах, из глубин возносятся
молитвы, возносятся с могучим благочестием второй религиозности,
навсегда преодолевшей все сомнения**. Здесь, в душах, и
только здесь, сделался действительностью мир во всем мире,
Божий мир, блаженство седых монахов и отшельников. Он пробудил
ту глубину выносливости в страдании, которой не узнал
исторический человек за тысячу лет своего развития. Лишь с
завершением великой истории вновь устанавливается блаженное,
покойное бодрствование. Это- спектакль, бесцельный и возвышенный,
как кружение звезд, вращение Земли, чередование суши
и морей, льдов и девственных лесов на суше. Можно им восхищаться
или, напротив, оплакивать- однако он разыгрывается
перед нами.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:53 | Post # 176 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | III. Философия политики
15
Мы много, куда больше, чем нужно, размышляли над понятием
«политика». Тем меньше мы понимаем, наблюдая действительную
политику. Великие государственные деятели имеют
обыкновение действовать непосредственно, причем на основе
глубокого чутья фактов. Для них это настолько естественно, что
им и в голову не приходит задумываться над общими фундаментальными
понятиями этой деятельности- если предположить,
что такие вообще существуют. Что делать, было им известно
испокон веков. Соответствующая теория не отвечала ни их дарованию,
ни вкусу. Профессиональные же мыслители, направлявшие
свой взгляд на созданные людьми факты, внутренне пребывали
в отдалении от этой деятельности и потому были способны
лишь так и этак мудрить со своими абстракциями, а всего лучше-
с мифическими образованиями, такими, как «справедливость
», «добродетель», «свобода». Лишь намудрившись, они
прикладывали свою меру к историческим событиям прошлого и в
первую голову - будущего. За этим занятием они под конец забывали,
что понятия - всего только понятия, и приходили к убеждению,
что политика существует лишь для того, чтобы направлять
ход мировых процессов в соответствии с идеалистическими
предписаниями. А поскольку ничего подобного пока что нигде и
никогда не случалось, политическое деяние представлялось им в
сравнении с абстрактным мышлением таким ничтожным, что в
своих книгах они всерьез спорили о том, существует ли вообще
«гений поступка».
В противоположность этому ниже мы попытаемся дать вместо
идеологической системы физиогномику политики, как она действительно
делалась в ходе всей истории в целом, а не как должна
была бы делаться. Задача состояла в том, чтобы проникнуть в
глубинный смысл великих фактов, их «увидеть», прочувствовать
в них символически значимое и описать его. Прожекты миро-
улучшателей не имеют с исторической действительностью ничего
общего (*«Империи гибнут, хороший стих остается», - сказал В. фон Гумбольдт на
поле битвы при Ватерлоо. Однако личность Наполеона предопределила собой
историю следующего столетия. А что до хороших стихов, то насчет них спросил
бы он прохожего крестьянина. Они остаются- для преподавания литературы.
Платон вечен - для филологов. Наполеон же внутренне господствует во всех нас,
в наших государствах и армиях, в нашем общественном мнении, во всем нашем
политическом бытии, причем тем больше, чем меньше мы это сознаем).
Потоки человеческого существования мы называем историей-
постольку, поскольку воспринимаем их как движение, или
родом, сословием, народом, нацией - поскольку воспринимаем их
как движимое*. Политика есть способ и манера, в которых утверждает
себя это текучее существование, в которых оно растет
и одерживает верх над другими жизненными потоками. Вся
жизнь - это политика, в каждой своей импульсивной черточке,
до самой глубиннейшей своей сути**. То, о чем мы сегодня с такой
охотой говорим как о жизненной энергии (витальности), наличное
в нас «оно», во что бы то ни стало стремящееся вперед и
вверх, этот слепой, космический, страстный порыв к самоутверждению
и власти, растительно и расово остающийся связанным с
Землей, «родиной», эта направленность и определенность к действию,
- вот что, как жизнь политическая, отыскивает великие решения
повсюду среди высшего человечества и должно их отыскивать,
чтоб либо стать судьбой самому, либо ее претерпеть.
Ибо человек растет или отмирает. Никакой третьей возможности
не дано.
Поэтому знать, как выражение сильной расы, является политическим
сословием в собственном смысле слова, и подлинным
политическим способом воспитания является муштра, а не образование.
Всякий великий политик, этот центр сил в потоке событий,
имеет некое благородство в ощущении своей призванности и
внутренней связанности. Напротив того, все микрокосмическое,
всякий «дух» аполитичен, и потому во всякой программной политике
и идеологии есть что-то священническое. Лучшие дипломаты
- это дети, когда они играют или хотят что-то получить. Вплетенное
во всякое единичное существо «оно» прокладывает здесь
себе дорогу непосредственно и с сомнамбулической безошибочностью.
Этой гениальной сноровке первых лет жизни никто никогда
не учится, с наступающим же в юности пробуждением она
утрачивается. Именно поэтому государственный деятель - такое
редкое явление среди взрослых мужчин.
Эти потоки существования в сфере высокой культуры, внутри
и между которыми только и обретается большая политика, возможны,
лишь если их несколько. Народ действителен только в
отношении к другим народам***. Однако именно поэтому естественное,
расовое отношение между ними- это война. Вот факт,
который не может быть изменен никакими истинами. Война-
первополитика всего живого, причем до такой степени, что борьба
и жизнь - в глубине одно и то же, и с желанием бороться угасает
также и бытие. Соответствующие древнегерманские слова,
orrusta и orlog608, означают серьезность и судьбу в противоположность шутке и игре: это есть усиление того же самого, а не что-то
отличное по сути. И если вся высокая политика желает являться
замещением меча более духовным оружием и предмет тщеславия
всякого политика на высоте всех культур состоит в том, чтобы в
войне больше почти не возникало нужды, изначальное родство
между дипломатией и военным искусством все же сохраняется:
характер борьбы, та же тактика, те же военные хитрости, необходимость
наличия за плечами материальных сил, чтобы придать
операциям вес. Той же самой остается и цель: рост собственной
жизненной единицы, сословия или нации, за счет других. И всякая
попытка исключить этот расовый момент приводит лишь к
его переносу в другую сферу: из межгосударственной сферы он
перемещается в межпартийную, межландшафтную, или же, если
воля к росту угасает также и здесь,- возникает в отношениях
между свитами авантюристов, которым добровольно покоряется
остальное население.
Во всякой войне между жизненными силами все сводится к
вопросу о том, кто будет править целым. То, что задает такт в
потоке событий, - это всегда жизнь и никогда не система, не закон
или программа (*Это и означает английский принцип men not measures609, и в этом - тайна
всякой успешной политики). Быть центром действия, деятельным средоточием
множества**, поднять внутреннюю форму собственной
личности до формы целых народов и эпох, взять историю в свои
руки, чтобы вывести свой народ или племя и его цели на передний
край событий,- это едва сознаваемое и почти неодолимое
стремление всякого единичного существа, имеющего историческое
предназначение. Бывает только личностная история и в силу
этого только личностная политика. Схватка не принципов, но
людей, не идеалов, но расовых черт за обладание исполнительной
властью- вот что является здесь альфой и омегой, и никаким
исключением отсюда не оказываются также и революции, ибо
«суверенитет народа» - это лишь слова, означающие, что господствующая
власть приняла вместо королевского титула звание
«народного вождя». Методы управления при этом почти не меняются,
положение управляемых не меняется вовсе. И даже мир
во всем мире, сколько раз он ни воцарялся, всякий раз означал не
что иное, как рабство всего человечества под руководством небольшого
числа настроенных властвовать сильных натур.
В понятие исполнительной власти входит также и то, что жизненное
единство, причем уже у зверей, распадается на субъекты и
объекты управления. Это до такой степени разумеется само собой,
что такая внутренняя структура всякого массового единства
не утрачивается ни на мгновение даже во времена тяжелейших
кризисов, как в 1789 г. Исчезает лишь лицо, облеченное должностью, но не она сама, и, если в потоке событий народ действительно
лишается всякого руководства, это означает лишь то, что
его руководство переместилось вовне, что он как целое сделался
объектом.
Политически одаренных народов нет в природе. Есть только
такие народы, которые крепко удерживаются в руках правящего
меньшинства и потому ощущают себя «в хорошей форме» (gut in
Verfassung). Англичане как народ столь же малосмысленны, узки
и непрактичны в политических вопросах, как и всякая другая нация,
однако при всей своей любви к общественным дискуссиям
они обладают традицией доверия. Разница заключается лишь в
том, что англичанин является объектом правительства с очень
старинными и удачными обыкновениями, с которым он соглашается,
потому что по опыту знает, что это выгодно. От этого согласия,
со стороны представляющегося пониманием, рукой подать
до убеждения, что правительство зависит от его воли, хотя все
как раз наоборот: это оно вновь и вновь вдалбливает данное воззрение
ему в голову - по чисто техническим основаниям. Правящий
класс в Англии развил свои цели и методы совершенно независимо
от «народа» и работает с неписаной конституцией (и в
ней), чьи возникшие в процессе использования абсолютно нетеоретические
тонкости остаются для взгляда непосвященного столь
же непроницаемы, как и непонятны. Однако мужество войска зависит
от доверия командованию, доверия, т. е. добровольного отказа
от критики. Это офицер делает из трусов героев и из героев -
трусов. Это относится как к армиям, народам и сословиям, так и к
партиям. Политическая одаренность людского множества - не
что иное, как доверие к руководству. Однако его надо приобрести:
оно должно медленно созревать, подкрепляться успехами и
делаться традицией. Недостаток лидерских свойств в правящем
слое порождает у руководимых ощущение недостаточной безопасности,
причем в том виде неинстинктивной, докучливой критики,
уже одно наличие которой приводит народ к потере формы.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:54 | Post # 177 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 16
Но как делается политика? Прирожденный государственный
деятель - в первую очередь знаток, знаток людей, ситуаций, вещей.
Он обладает «взглядом», который без промедления, абсолютно
непредвзято очерчивает круг возможного. Так лошадник
одним взглядом оценивает стати животного и знает его виды в
забеге, а игрок бросает один взгляд на противника и уже знает
свой следующий ход. Делать то, что должно, того не «зная», уверенная
рука, которая незаметно укорачивает поводья или же их
отпускает, - вот противоположность дару теоретика. Потаенный
такт всего становления - один и тот же в нем и в предметах истории.
Они чуют друг друга; они друг для друга созданы. Человеку
фактов никогда не грозит опасность, что он займется политикой,
построенной на чувствах и программах. Он не верит в громкие
фразы. Вопрос Пилата не сходит у него с уст. Что ему истина?
Прирожденный государственный деятель находится по другую
сторону истины и лжи. Он не смешивает логику событий с логикой
систем. «Истины» (или «заблуждения», что в данном случае
одно и то же) попадают в его поле зрения лишь как духовные течения,
в связи с их действенностью, их сила, долговременность и
направление оцениваются им и принимаются в расчет применительно
к судьбе направляемой им власти. Несомненно, у него
имеются убеждения, которые ему дороги, однако как частному
человеку; никакой политик с положением никогда не ощущал
себя связанным ими в своих действиях. «Деятель всегда бессовестен;
совесть есть лишь у одного наблюдателя» (Гёте)610. Это
относится к Сулле и Робеспьеру точно так же, как к Бисмарку и
Питту. Великие папы и английские партийные вожди, поскольку
им нужно было владеть ситуацией, следовали тем же принципам,
что и завоеватели и бунтовщики всех времен. Выведите основные
правила из действий Иннокентия III, едва не приведшего церковь
к мировому господству, и вы получите катехизис успеха, представляющий
собой крайнюю противоположность всякой религиозной
морали, без которого, однако, не было бы никакой церкви,
никаких английских колоний, никакого американского капитала,
никакой победоносной революции и, наконец, ни государства, ни
партии, ни даже народа в удовлетворительном состоянии. Это
жизнь бессовестна, а не отдельный человек.
Потому-то так важно понимать эпоху, для которой человек
рожден. Кто не ощущает ее наиболее потаенных сил и их не понимает,
кто не чувствует в себе самом чего-то родственного, такого,
что влечет его вперед, на путь, который не может быть описан
в понятиях, кто верит во внешность - в общественное мнение,
громкие слова и идеалы, тот для ее событий не годится. Это они
властвуют над ним, а не он над ними. Не оглядываться назад и не
прикладывать к настоящему мерку прошлого! Еще того важнее -
не смотреть по сторонам на какую бы то ни было систему! Во
времена как нынешнее, как и в эпоху Гракхов, возможны две разновидности
рокового идеализма - идеализм реакционный и демократический.
Первый верит в обратимость истории, второй- в
наличную в ней цель. Однако они готовят нации, властью над
которой обладают, неминуемое крушение, а после этого безразлично,
была ли нация принесена в жертву воспоминанию или
понятию. Подлинный государственный деятель - это персонализированная
история, ее направленность как единичная воля, ее
органическая логика как характер.
Однако государственный деятель с положением должен быть
и воспитателем в великом смысле этого слова, не как приверженец
морали или учения, но как образец в своих деяниях*. Общеизвестный
факт: никакой новой религии никогда не удавалось
изменить стиль существования. Она пронизывала бодрствование,
духовного человека, она представляла в новом свете потусторонний
мир, она одаривала неизмеримым счастьем- с помощью
силы самоограничения, самоотвержения и выдержки, готовых на
все, вплоть до смерти; однако над силами жизни никакой власти у
нее не было. Творчески действовать в живом, не связывая, но
муштруя, преобразуя тип целых сословий и народов, способна
только великая личность, «оно», раса в ней, вплетенная в нее
космическая сила. Факт- это не истина, благо, возвышенное
вообще, но римлянин, пуританин, пруссак как таковой. Честолюбие,
чувство долга, дисциплина, решимость- этому из книг не
научишься. Это пробуждается в текучем существовании с помощью
живого примера. Потому Фридрих Вильгельм I и был
одним из величайших воспитателей всех времен: его личностная
расообразующая повадка более уже не исчезает из последовательности
поколений. От политикана, игрока ради удовольствия,
ловца счастья на вершинах истории, корыстного и тщеславного,
как и от педантичного ревнителя идеала, подлинный государственный
деятель отличается тем, что он может требовать жертв и
их получает, потому что его ощущение собственной необходимости
времени и нации разделяется тысячами, в корне их преобразует
и делает способными на такие дела, которые в ином случае
не были бы им по плечу (**По сути это относится и к церквам, представляющим собой нечто иное по
сравнению с религиями, а именно моменты мира фактов, а потому являющимся
по характеру управления политическими, а не религиозными учреждениями. Мир
завоевала не христианская проповедь, но христианский мученик, и тем, что у него
достало на это сил, он обязан не учению, но стоявшему у него перед глазами
образцу - человеку на кресте).
Наиважнейшим, однако, является не способность действовать,
но способность повелевать. Лишь в этом одиночка перерастает
самого себя и становится центром деятельного мира. Существует
тот род отдачи приказаний, который превращает повиновение в
горделивую, свободную и благородную привычку. Наполеон, к
примеру, таким даром приказывать не обладал. Остаток фельдфебельского
умонастроения не позволял ему воспитывать людей, а
не инвентарные единицы, господствовать с помощью личностей,
а не распоряжений. И поскольку в этом тончайшем такте приказания
он не смыслил, а потому все действительно критические
моменты ему приходилось брать на себя, он был постепенно погублен
несоответствием между задачами своего положения и
границами, положенными человеческим способностям. Кто, однако,
как Цезарь и Фридрих Великий, обладает этим высшим и
последним даром совершенного человечества, тот испытывает по
вечерам- будь то после сражения, когда операции подходят к
желанному концу и поход завершается победой, или же когда с
последней подписью на документах приходит к своему завершению
историческая эпоха - удивительное ощущение силы, человеку
истины абсолютно недоступное. Бывают мгновения - высшие
точки космических потоков, в которые одиночка воспринимает
свое тождество с судьбой и центром мира и ощущает свою личность
почти что оболочкой, в которую в данный момент облачается
будущее.
Первая задача: что-то сделать самому; вторая, не столь видная,
однако более тяжкая и великая в своих отдаленных следствиях:
создать традицию, подвести других к тому, чтобы они продолжили
твое дело, его такт и дух; отпустить на свободу поток
единообразной деятельности, который, чтобы оставаться «в форме
», более не нуждается в самом первом вожде. Тем самым государственный
деятель становится чем-то таким, что античность
вполне могла бы назвать божеством. Он делается творцом новой
жизни, духовным предком юной расы. Сам он как существо через
немногие годы исчезнет из этого потока. Однако вызванное им к
существованию меньшинство- другое существо своеобразнейшего
вида приходит на его место, причем на необозримое время.
Одиночка в состоянии породить это космическое нечто, эту душу
правящего слоя, и оставить его после себя как наследника; так и
производились в истории все долговременные последствия. Великий
государственный деятель редок. Появится ли он, сможет
ли себя проявить, не будет ли это слишком рано или слишком
поздно - все это случайности. Великие одиночки зачастую разрушают
больше, чем создают, - теми зияниями в потоке истории,
которые оставляет по себе их смерть. Однако создать традицию -
значит исключить случайность. Традиция муштрует высокий
средний уровень, на который вполне может положиться будущее:
не Цезаря, но сенат, не Наполеона вовсе, но офицерский корпус.
Крепкая традиция притягивает к себе таланты со всех сторон и с
небольшими дарованиями добивается больших успехов. Итальянские
и голландские живописные школы доказывают это в не
меньшей степени, чем прусская армия и дипломатия римской
курии. То был великий недостаток Бисмарка в сравнении с Фридрихом
Вильгельмом I, что он умел действовать, однако не сумел
выстроить никакой традиции, что рядом с офицерским корпусом
Мольтке он не создал соответствующей расы политиков, которая
чувствовала бы свое тождество с его государством и его новыми
задачами, которая, продолжаясь, вбирала бы в себя значительных
людей снизу и навсегда сращивала их с тактом собственной деятельности. Если этого не случается, вместо правящего слоя, отлитого
из одного куска, остается сборище умов, оказывающееся
беспомощным перед лицом непредвиденных обстоятельств. Если
же повезет, возникнет «суверенный народ» в том единственном
значении, которое достойно народа и возможно в мире фактов:
пополняющее само себя вымуштрованное меньшинство со стабильной,
созревшей в ходе длительного опыта традицией, заставляющее
всякое дарование подпасть под свои чары и его использующее,
и именно поэтому находящееся в созвучии с управляемой
им остальной нацией. Такое меньшинство неспешно делается
подлинной расой, даже если оно когда-то было партией. Оно
принимает решения с уверенностью крови, а не рассудка, именно
поэтому все в нем происходит «само собой»: в гениях оно больше
не нуждается. Это означает, если можно так сказать, замену великого
политика великой политикой.
Однако что такое политика? Искусство возможного; это старое
словцо, и им сказано почти все. Садовник может вырастить
растение из семени или его привить. Он может дать развиться
скрытым в нем возможностям, его мощи и его убранству, его
цветам и его плодам, или же дать им захиреть. От его чутья на
возможное, а значит необходимое зависит совершенство растения,
его сила, вся его судьба. Однако фундаментальная форма и
направление его существования, его этапы, скорость и длительность,
«закон, что их определяет», не в его власти. Растение
должно это реализовать, иначе оно пропадет, и то же самое справедливо
и применительно к колоссальному растению «культуры»
и к околдованным в мире ее политических форм потокам существования
человеческих поколений. Великий государственный
деятель - это садовник своего народа.
Всякий действующий рожден во времени и для какого-то времени.
Тем самым очерчен круг того, что достижимо для него.
Дедам бывает дано одно, а внукам - что-то другое, а значит у них
особые задачи и цели. Далее круг оказывается еще более суженным
границами его личности и качествами его народа, обстоятельствами
и людьми, с которыми он должен работать. Политика
высокого ранга отличает то, что ему редко приходится приносить
жертвы по причине заблуждений насчет этих границ, но в то же
время ничего из того, что может быть реализовано, он из виду не
упускает. Кроме того (немцам об этом необходимо напоминать
снова и снова), он никогда не путает то, что существовать должно,
с тем, что существовать будет. Основные формы государства
и политической жизни, направление и состояние их развития
даются временем и изменению не подлежат. Все политические
успехи должны достигаться с ними, но не на них. Разумеется,
поклонники политических идеалов творят из ничего. Они поразительно
свободны в своих умах; однако все их мыслительные построения, образованные из воздушных понятий мудрости, справедливости,
свободы, равенства, в конце концов оказываются
вечно одними и теми же, и всякий раз им приходится начинать
заново. Гроссмейстер фактов довольствуется тем, чтобы незаметно
направлять то, что у него уже имеется. Может показаться, что
этого мало, однако свобода в великом смысле этого слова только
здесь и начинается. Все зависит от мелких черточек, от последнего
предусмотрительного доворота руля, от тонкого нюха на малейшие
движения в душе народа и отдельного человека. Искусство
государственного управления- это ясное видение великих
непоколебимых линий и уверенная рука при свершении однократного,
личностного, такого, что может, оставаясь в пределах
тех линий, превратить близящееся бедствие в решительный успех.
Тайна всех побед кроется в организации невидимого. Тот,
кто в этом смыслит, может, будучи представителем побежденного,
брать верх над победителем, как Талейран в Вене611. Находившийся
в почти отчаянном положении Цезарь незаметно поставил
в Лукке612 мощь Помпея на службу своим целям и тем
самым ее подорвал. Существует, однако, граница возможного,
против которой совершенный такт великих дипломатов барокко
почти никогда не погрешал, между тем как идеологи пользуются
преимущественным правом постоянно о них спотыкаться. В истории
бывают изгибы, вдоль которых знаток, дабы не утратить
контроль, может долгое время дрейфовать. Во всякой ситуации
есть своя мера податливости, и ошибиться относительно этой
меры нельзя ни на йоту. Разразившаяся революция всегда служит
доказательством недостатка политического такта у правителей и
их противников.
Необходимое следует делать вовремя, а именно пока оно будет
подарком, которым правящая власть обеспечивает доверие
себе, и не должно приноситься как жертва, обнаруживающая
слабость и возбуждающая презрение. Политические формы - это
живые формы, непреклонно изменяющиеся в определенном направлении.
Если это движение хотят затормозить или переориентировать
его в направлении идеала, мы с неизбежностью оказываемся
«не в форме». Римский нобилитет обладал для этого тактом,
спартанский- нет. Во времена восходящей демократии
неизменно наступает роковой момент (во Франции это было перед
1789г., в Германии- перед 1918-м), когда время необходимых
реформ, преподнесенных как свободный дар, упущено, и
потому от них следовало с не знающей пощады энергией уклониться,
ибо как жертва они означали крах. Однако тот, кто своевременно
не увидел первого, еще с большей неизбежностью просмотрит
второе. Также и на путь в Каноссу можно вступить
слишком рано или слишком поздно: здесь для целых народов
решается вопрос, будут ли они для других судьбой или же будут
ее от них претерпевать. Однако нисходящая демократия повторяет
ту же самую ошибку, желая сохранить то, что являлось идеалом
вчера. Вот в чем опасность для XX в. На всяком пути, ведущем
к цезаризму, стоит по Катону.
Влияние на политические методы, которым обладает государственный
деятель, имеющий даже необыкновенно сильные
позиции, очень незначительно, и признак его высокого уровня -
то, что он на этот счет не обманывается. Его задача заключается в
том, чтобы работать с наличными историческими формами и в
них; только теоретик воодушевляется изобретением более идеальных
форм. Однако чтобы находиться «в форме» в политическом
отношении, необходимо также безусловное владение наиболее
современными средствами. Здесь нет никакого выбора. Средства
и методы задаются временем и принадлежат к внутренней
форме времени. Тот, кто в них ошибается, кто позволяет своим
вкусу и чувству одержать верх над своим тактом, теряет контроль
над фактами. При аристократии опасным может оказаться консерватизм
в средствах; при демократии опасно бывает принимать
формулировку за форму. Современные средства на долгие годы
останутся парламентскими: выборы и пресса. Можно думать о
них все, что угодно, почитать их или презирать, однако ими следует
владеть. Бах и Моцарт владели музыкальными средствами
своего времени. Это отличительный признак мастерства любого
рода. Не иначе обстоит дело и с искусством государственного
управления. Однако здесь, разумеется, видимая всем и каждому
внешняя форма вовсе не является тем, что имеет здесь значение,
но есть лишь облачение. Поэтому ее можно менять без того, чтобы
это хоть как-то изменяло суть происходящего, перекладывать
ее на понятия и укладывать в текст конституции, даже не касаясь
при этом действительности, и честолюбие всех революционеров и
доктринеров удовлетворяется тем, что они предаются этой игре
прав, принципов и свобод на поверхности истории. А вот государственный
деятель знает, что расширение избирательного права-
нечто совершенно незначительное в сравнении с афинской
или же римской, якобинской, американской, а теперь еще и немецкой
техникой «делать» выборы. Не имеет совершенно никакого
значения, что сказано в английской конституции, в сравнении
с тем фактом, что ее применение находится в руках тонкого
слоя благородных семейств, так что Эдуард VII был лишь министром
в своем министерстве. Что до свободной прессы, то пускай
мечтатели удовольствуются тем, что она «свободна» по конституции;
знаток же спрашивает лишь о том, в чьем распоряжении
она находится.
Наконец, политика - это та форма, в которой протекает история
нации внутри множества других. Великое искусство - удерживать
собственную нацию внутренне «в форме» для событий
вовне. Не только для народов, государств и сословий, но и для
живых единств любого рода, вплоть до простейших стай животных
и до единичных тел, естественным соотношением внутренней
и внешней политики является такое, при котором первая
существует исключительно для второй, но не наоборот. Подлинный
демократ обыкновенно занимается первой как самоцелью,
средний дипломат помышляет только о второй. Однако
именно в силу этого единичные успехи того и другого повисают в
воздухе. Нет сомнения в том, что гроссмейстер от политики наиболее
выпуклым образом обнаруживает себя в тактике внутренних
реформ, в своей экономической и социальной деятельности, в
ловкости, с которой он удерживает общественную форму целого
- «права и свободы», согласуя ее с вкусами эпохи (сохраняя в
то Dtce время работоспособность этой формы), в воспитании
чувств, без которых народу невозможно оставаться «в форме»:
доверия, уважения к руководству, сознания силы, удовлетворенности
и, когда это становится необходимо, воодушевления. Однако
все это обретает свою ценность лишь с учетом того основополагающего
факта высокой истории, что народ не пребывает в
мире в одиночестве и что вопрос о его будущем решается соотношением
его сил с другими народами и силами, а не просто на
основе внутренней упорядоченности. А поскольку взгляд обыкновенных
людей так далеко не простирается, соответствующей
дальновидностью должно обладать за всех прочих правящее
меньшинство, то меньшинство, в котором государственный деятель
только и обретает инструмент для исполнения своих намерений (*В общем-то не следовало бы даже и подчеркивать, что это есть принципы
не аристократического правления, но правления вообще. Никакой одаренный
вождь масс, ни Клеон, ни Робеспьер, ни Ленин, не относился к своей должности
как-то иначе. Тот, кто действительно ощущает себя в роли порученца толпы,
вместо того чтобы быть правителем тех, кто сам не знает, чего хочет, ни дня не
будет владеть ситуацией. Вопрос лишь в том, достигают ли великие народные
вожди своего положения ради самих себя или ради других, и об этом можно
рассуждать очень много).
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:55 | Post # 178 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 17
В ранней политике всех культур ведущие силы четко определены.
Все существование предельно четко пребывает в патриархальной
и символической форме; привязанность к матушке-земле
так сильна, феодальный союз, как и сословное государство, представляется
завороженной ею жизни чем-то до такой степени само
собой разумеющимся, что политика гомеровского и готического
времени ограничивается тем, чтобы действовать в рамках той
формы, что дана. Формы эти изменяются, так сказать, сами собой.
Того, что в этом изменении может состоять задача политики,
никто с отчетливостью не понимает даже тогда, когда королевская
власть оказывается свергнутой или знать приводится к покорности.
Существует только сословная политика- политика
императорская, папская, вассальная. Кровь, раса заявляют о себе
в импульсивных, полусознаваемых предприятиях, и даже духовное
лицо, поскольку оно занимается политикой, действует здесь
как человек расы. «Проблемы» государства еще не пробудились.
Суверен и прасословия, весь ранний мир форм даны от Бога, и
лишь в условиях их существования борются друг с другом органические
меньшинства, фракции.
Существенный момент фракции: ей абсолютно недоступна
идея, что порядок вещей может быть планомерно изменен. Чего
она желает - как и все растущее в растущем мире, - так это отвоевать
себе определенное положение в рамках данного порядка,
овладеть властью и имуществом. Это группы, в которых играют
роль родственные связи домов, честь, верность, союзы, обладающие
почти мистической задушевностью, абстрактные же идеи для
них всецело исключены. Таковы фракции в гомеровскую и готическую
эпоху - Телемах и женихи на Итаке, «синие» и «зеленые»
при Юстиниане, Вельфы и Вайблингеры613, дома Ланкастеров и
Иорков, протестанты (*Изначально объединение девятнадцати князей и свободных городов (1529)), гугеноты, а также еще и движущие силы
фронды и первой тирании. Всецело из этого духа исходит книга
Макиавелли6 4.
Поворот наступает, как только вместе с большим городом
предводительство принимает на себя несословие, буржуазия.
Теперь, напротив, политическая форма оказывается возвышенной
до яблока раздора, до проблемы. До сих пор она вызревала, ныне
она должна быть создана. Политика становится бодрой, она не
только делается понятной, но и перекладывается на понятия.
Против крови и традиции восстают силы духа и денег. На место
органического приходит организованное, на место сословия -
партия. Партия - не отпрыск расы, но сборище умов, и потому
она настолько же превосходит старинные сословия духом, насколько
беднее их инстинктом. Партия является заклятым врагом
всякого органически возникшего сословного членения, уже одно
существование которого противоречит ее сущности. Именно
поэтому понятие партии неизменно связано с безусловно отрицательным,
разрушительным, нивелирующим общество понятием
равенства. Признаются не сословные идеалы, но исключительно
одни профессиональные интересы (***Поэтому на почве буржуазного равенства место генеалогического ранга
тут же занимает обладание деньгами). Но партия связана и
со столь же отрицательным понятием свободы*: партии- чисто
городское явление. С полным освобождением города от земли,
знаем мы о том или же нет, сословная политика повсюду уступает
место партийной: в Египте - с концом Среднего царства, в Китае
- с периодом борющихся государств, в Багдаде и Византии - с
периодом Аббасидов. В западноевропейских столицах формируются
партии парламентского стиля, в античных городах-
государствах - партии форума, а мавали и монахов Феодора Сту-
дита мы знаем как партии магического стиля**.
И все-таки те, чье лидирующее меньшинство, «ученость и
собственность», выступает в качестве партии, неизменно оказываются
несословием, единством протеста против самой сути сословия.
Они имеют одну программу, одну не прочувствованную,
но формулированную цель и при этом отвергают все то, что невозможно
постигнуть рассудочными средствами. Поэтому, собственно
говоря, существует лишь одна партия, партия буржуазии,
либеральная, и, надо сказать, этот свой ранг она вполне осознает.
Она приравнивает себя к «народу». Ее противники, прежде
всего подлинные сословия, «баре и попы», являются врагами и
предателями «народа» как такового, ее голос- «глас народа»,
который вдалбливается этому последнему всеми средствами политической
обработки - речами на форуме, прессой на Западе, с
тем чтобы затем от его имени выступать.
Прасословия - это знать и духовенство. Прапартия - это партия
денег и духа, либеральная партия, партия большого города.
Потому столь глубок смысл понятий «аристократия» и
«демократия», причем для всех культур. Аристократическим
оказывается презрение к городскому духу, демократическим-
презрение к крестьянину, ненависть к земле (***Для демократии в Англии и Америке существенно то, что в первой крестьянство
вымерло, а во второй его никогда и не было. «Фермер» в душе своей -
обитатель пригорода, и он занимается земледелием практически на индустриальных
принципах. Вместо деревень здесь есть лишь фрагменты больших городов). В этом различие
сословной политики и политики партийной, сословного сознания
и партийного умонастроения, расы и духа, органического роста и
конструкции. Аристократична совершенная культура, демократична
начинающаяся цивилизация мировых столиц, пока противоположность
между ними не оказывается снятой в цезаризме. Не
подлежит сомнению, что сословие как таковое - это знать, tiers
же так никогда и не приходит к тому, чтобы действительно реализоваться
в данной форме; но также несомненно и то, что знати
не удается не то что организоваться в партию, но таковой себя
почувствовать.
Однако и отказаться от партии она не может. Все современные
конституции отрицают сословия и рассчитаны на партию как на
само собой разумеющуюся базовую политическую форму.
XIX столетие, а значит, также и III столетие до Христа - эпохи
максимального блеска партийной политики. Их демократическая
струя вынуждает сформировать партии-противовесы, и как некогда
(еще в XVIII в.!) tiers по образцу знати конституировалось в
качестве сословия, так теперь по образцу либеральной партии
возникает оборонительное сооружение в виде партии консервативной (* А где между прасословиями существует также и политическое противоречие,
как в Египте, Индии и Западной Европе, там повсюду возникает еще и
клерикальная партия, т. е. вовсе не религия, но церковь и не верующие, но духовенство
как партия.)
(в которой всецело господствуют формы той, первой),
партии обуржуазившейся, не будучи буржуазной, и вынужденной
прибегать к тактике, средства и методы которой определяются
исключительно либерализмом. Перед ней один выбор: управляться
с этими средствами лучше противников (**И более крепкое расовое содержание предоставляет ей в этом смысле определенные
перспективы) или погибнуть, однако
неспособность понять такую ситуацию уходит корнями в
самую сословную суть, и потому эта партия желает бороться не с
противником, но с формой. В результате она прибегает к крайним
средствам, производящим опустошения во внутренней политике
целых государств и с головой выдающим их противникам внешним.
Принудительность, с которой всякой партии приходится
быть буржуазной, по крайней мере внешне, доходит до карикатурности,
как только понизу городских слоев учености и собственности
в партию организуется также и остаток615. Так, марксизм,
в теории являющийся отрицанием буржуазии, ультрабур-
жуазен как партия по повадкам своим и руководству. Налицо
непрекращающийся конфликт между волей, которая с необходимостью
выходит за рамки партийной политики, а тем самым и
всякой конституции (и то и другое исключительно либерально), и
это, говоря по чести, может быть названо лишь гражданской войной,
и теми повадками, иметь которые полагают здесь за должное
и которыми действительно необходимо обладать, чтобы рассчитывать
в это время на сколько-нибудь длительный успех. Однако
манера поведения аристократической партии в парламенте столь
же фальшива, как и партии пролетарской. Лишь буржуазия чувствует
себя здесь как рыба в воде.
В Риме патриции и плебеи противоборствовали друг другу -
от учреждения трибунов в 471 г. и до признания их законодательных
полномочий в революцию 287 г.*** - главным образом
как сословия. Но впредь это противоречие обладает лишь генеалогическим значением и развиваются партии, которые вполне
могут быть названы либеральной и консервативной: populus (*Плебс соответствует tiers (буржуа и крестьянам) XVIII в., populus - «массе»
большого города XIX в. Различие выявляется в позиции, занимаемой по отношению
к вольноотпущенникам главным образом неиталийского происхождения,
которых плебс, как сословие, стремится загнать в возможно меньшее число триб,
между тем как в populus как единой партии вольноотпущенники уже скоро начинают
играть главную роль), задающий
тон на форуме, и нобилитет со своим опорным пунктом
в сенате. Этот последний ок. 287 г. преобразовался из семейного
совета старинных родов в государственный совет административной
аристократии. Близкими к populus оказываются ранжированные
по имущественному признаку центуриатные комиции и
группа крупных финансистов, equites, близким к нобилитету-
влиятельное в трибутных комициях крестьянство. В первом случае
на ум приходят Гракхи и Марий, во втором - Гай Фламиний;
и необходимо лишь попристальнее приглядеться, чтобы заметить,
как изменились теперь позиции, занимаемые консулами и трибунами.
Они больше не являются доверенными лицами первого и
третьего сословий, но представляют партии и их меняют. Бывают
«либеральные» консулы, как Катон Старший, и «консервативные
» трибуны, как Октавий, противник Тиберия Гракха. Обе партии
выставляют на выборах своих кандидатов и пытаются их провести
с помощью всех средств демагогической обработки, и если,
паче чаяния, на выборах деньги постигла неудача, в «работе» с
самими выбранными их успехи делаются все более внушительными.
В Англии в начале XIX в. тори и виги конституировали сами
себя в качестве партий, обуржуазившихся по форме, и те и другие
приняли на словах либеральные программы, и общественное
мнение, как всегда, оказалось этим полностью убежденным и
удовлетворенным**. В результате этого мастерски и своевременно
проведенного маневра до образования враждебной сословиям
партии, как во Франции в 1789 г., здесь так и не дошло. Члены
нижней палаты из делегатов господствующего слоя сделались
народными представителями, сохранившими от него финансовую
зависимость; руководство осталось в тех же руках, и противоположность
между партиями, для которых начиная с 1830 г. как бы
сами собой возникли слова «либеральная» и «консервативная»,
основывалась на «больше-меньше», а не на «или-или». В те же
годы свободолюбивое литературное настроение «Молодой Германии» вылилось в партийное умонастроение, и тогда же в Америке,
при президенте Джексоне, в противовес республиканской
организовалась демократическая партия и состоялось формальное
признание того фундаментального положения, что выборы - это
бизнес, так что абсолютно все государственные должности достаются
победителю (*В это же время и католическая церковь молчаливо перешла от сословной к
партийной политике, причем с такой стратегической уверенностью, которой
невозможно не восхищаться. В XVIII в. она была всецело аристократична - по
стилю дипломатии, по распределению высших должностей и по духу высших
кругов. Достаточно вспомнить тип аббата и князя церкви, которые бывали министрами
и посланниками, как молодой кардинал Роган616. Ныне совершенно по-
«либеральному» место происхождения занимает образ мыслей, место вкуса-
работоспособность, и с великими средствами демократии- прессой, выборами,
деньгами - здесь управляются с таким мастерством, которого либерализм в собственном
смысле достигает редко и никогда не сможет превзойти).
Однако форма правящего меньшинства беспрерывно развивается
дальше - от сословия через партию к свите одиночки. Поэтому
конец демократии и ее переход к цезаризму выражаются в
том, что исчезает вовсе даже не партия третьего сословия, не
либерализм, но партия как форма вообще. Умонастроение, популярные
цели, абстрактные идеалы всякой подлинной партийной
политики уходят, и на их место заступает частная политика,
ничем не скованная воля к власти немногих людей расы. У сословия
имеются инстинкты, у партии - программа, у свиты - хозяин:
это путь от патрициата и плебса через оптиматов и популяров к
помпеянцам и цезарианцам. Эпоха подлинного господства партий
охватывает едва два столетия, и начиная с мировой войны она
пребывает у нас в полном упадке. Чтобы вся в целом масса избирателей,
как об этом вполне наивно говорится во всех конституциях,
руководясь общими побуждениями, делегировала людей,
которые должны будут вести ее дела, - такое возможно лишь на
первых порах, поскольку тем самым предполагается, что здесь
нет еще даже наметок к организации определенных групп. Так
это было во Франции в 1789 г., в Германии в 1848-м. Однако
стоит возникнуть собранию, как в нем тут же начинают формироваться
тактические единицы, чья спаянность основывается на
воле закрепиться на однажды завоеванной господствующей позиции,
так что они ни в малейшей степени не рассматривают себя
в качестве рупора своих избирателей, но, напротив, всеми агитационными
средствами заставляют их себе подчиниться, чтобы
использовать в своих целях. Стоит наличному в народе направлению
самоорганизоваться, как оно уже тем самым делается орудием
организации, после чего продолжает следовать по этому пути
дальше, пока также и организация не сделается орудием вождя.
Воля к власти сильней всякой теории. Вначале руководство и аппарат
возникают ради программы; затем те, кто к ним пробился,
защищают свои места из-за власти и добычи (как это сегодня
происходит повсеместно, когда по всем странам тысячи и тысячи
кормятся от партий и раздаваемых партиями должностей и занятий), и, наконец, программа не исчезает из памяти и организация
не принимается работать только ради самой себя.
В случае Сципиона Старшего и Квинкция Фламинина это были
все еще друзья, сопровождавшие их на войне, однако Сципион
Младший сформировал себе уже cohors amicorum617, что есть, пожалуй,
первый пример организованной свиты, работающей затем
также и в суде, и во время выборов (*К последующему: М. Gelzer, Die Nobilitat der romischen Republik, 1912,
S. 43 ft; A. Rosenberg, Untersuchungen zur rom. Centurienverfassung, 1911, S. 62 ff.). Вот и первоначально всецело
патриархальные и аристократические отношения верности
патрона своим клиентам развиваются в общность интересов на
весьма материальной основе, и уже до Цезаря появляются письменные
договоры между кандидатами и избирателями с точно
оговоренными платежами и предоставляемыми взамен услугами.
С другой стороны, совершенно так же, как в сегодняшней Америке (**Общеизвестен Таммани Холл в Нью-Йорке618, однако приблизительно таково
же положение, существующее во всех странах, управляемых партиями.
Американский «caucus»619, который распределяет государственные должности
среди своих членов, а затем навязывает их кандидатуры массе избирателей, был
введен в Англии Чемберленом как «Нэшнл Либерал Федерейшн» и быстро развивается
в Германии),
формируются клубы и объединения избирателей, трибулы,
которые господствуют над массой избирателей округа или их
взбадривают, с тем чтобы, как сила с силой, иметь дело с крупными
фигурами, предшественниками Цезаря. Это не крах, но
смысл и необходимый конечный результат демократии, и сетования
чуждых миру идеалистов на несбывшиеся надежды говорят
только об их глухоте к неумолимой двойственности истин и фактов
и внутренней связанности духа и денег между собой.
Политико-социальная теория представляет собой лишь одно,
однако необходимое основание партийной политики. Гордой
плеяде от Руссо до Маркса находится соответствие в античности
- от софистов до Платона и Зенона. В Китае основные черты
соответствующих учений еще необходимо извлечь из конфуцианской
и даосской литературы; достаточно будет назвать имя социалиста
Мо-цзы. В византийской и арабской литературе эпохи
Аббасидов, где радикализм неизменно выступает в строгом вероисповедном
обличье, такие учения занимают обширное место и
действуют как движущая сила во всех кризисах IX в. В Египте и
Индии их наличие доказывается духом событий времени Будды и
периода, гиксосов. В литературной редакции они не нуждаются:
столь же действенными оказываются устное распространение,
проповедь и пропаганда в сектах и союзах, как они обычно практикуются
на заре пуританских течений, т. е. в исламе и в англоамериканском
христианстве.
«Истинны» эти учения или же «ложны» - вопрос, не имеющий
для мира политической истории (следует подчеркнуть это еще и
еще раз) абсолютно никакого смысла. Например, «опровержение»
марксизма относится к той области академических рассуждений
или публичных дискуссий, где каждый прав, а другие неизменно
не правы. Важно, действенны ли они, и с какого времени, и как
долго вера в то, что действительность можно улучшить по системе
мысли, будет оставаться силой, с которой приходится считаться
политике. Мы находимся в эпохе неограниченной веры во
всесилие разума. Великие общие понятия «свобода», «право»,
«человечество», «прогресс» священны. Великие теории - Евангелия.
Их убедительность основывается не на доводах, ибо партийная
масса не обладает ни критической энергией, ни дистанцией,
чтобы по-настоящему их проверить, но на сакраментальной благодати
их лозунгов. Разумеется, эти чары ограничивают свое
действие населением больших городов и эпохой рационализма,
этой «религии образованных»*. На крестьянство они вовсе не
распространяются, да и на городского человека лишь на определенное
время, но уж в его пределах - с мощью нового откровения.
Люди обращаются, они с жаром впитывают слова, прилепляются
к их провозвестникам; люди становятся мучениками - на
баррикадах, на полях битвы, на эшафотах; перед взглядом раскрывается
политическая и социальная потусторонность, а трезвая
критика представляется низкой и профанной и достойной смерти.
Однако тем самым такие сочинения, как «Общественный договор
» и «Манифест коммунистической партии», становятся первоклассными
средствами власти в руках сильных людей, поднявшихся
в партийной жизни наверх и знающих толк в том, как
формировать и использовать убеждения подвластной им массы**.
И все же действие этих абстрактных идеалов едва ли выходит
за пределы двух столетий (столетий партийной политики). Под
конец они не то что опровергаются, но прискучивают. С Руссо
это произошло уже давно, а с Марксом случится в скором времени.
В конце концов отказываются не от той или другой теории, но
от веры в теории вообще, а тем самым - от мечтательного оптимизма
XVIII в., верившего в то, что негодную действительность
можно улучшить с помощью применения понятий. Весь мир затаив
дыхание наблюдал, как Платон, Аристотель и их современники
анализировали античные конституции и перемешивали их
между собой, чтобы получить самую мудрую и совершенную, и
именно своей попыткой переформировать Сиракузы по идеологическому
рецепту Платон этот город погубил (***Об истории этого трагического эксперимента см. Ed. Meyer, Gesch. d. Altertums
V, § 987 ff). Мне представляется столь же несомненным, что южные государства Китая утратили
форму вследствие философских экспериментов в этом же
роде и тем самым оказались выданными с головой циньскому
империализму (*С. 443. «Планы борющихся государств»620, «Чунь цю фаньлу» и биографии
у Сыма Цяня полны примеров буквоедского вмешательства «мудрости» в
политику). Якобинские фанатики свободы и равенства навсегда,
начиная с директории, сделали Францию добычей сменяющего
друг друга господства армии и биржи, и всякий социалистический
бунт лишь торит капитализму новые пути. Однако
когда Цицерон писал для Помпея книгу о государстве, а Саллю-
стий - оба своих увещания к Цезарю, внимания на них никто уже
не обращал. У Тиберия Гракха еще, быть может, обнаруживается
влияние того фантазера от стоицизма Блоссия, который впоследствии
кончил жизнь самоубийством, после того как привел к
гибели также и Аристоника из Пергама (**О его образованном из рабов и батраков «Государстве солнца» ср. Pauly-
Wissowa, Real-Enc. II 962. Революционный спартанский царь Клеомен (235) также
находился под влиянием стоика Сфера. Становится понятно, почему римский сенат
снова и снова высылал «философов и риторов», т.е. дельцов от политики, фантастов
и смутьянов), однако в последнее
столетие перед Христом теории сделались заезженной в школах
темой, так что впредь речь идет исключительно об одной только
власти.
Никто не должен обманываться насчет того, что эпоха теории
подходит к своему концу также и для нас. Все вообще великие
системы либерализма и социализма возникли в период между
1750 и 1850 гг. Марксовой теперь уже почти сто лет, и она осталась
последней. Во внутреннем плане она со своим материалистическим
воззрением на историю являет собой крайнее следствие
рационализма, но тем самым и его завершение. Однако как
вера в руссоистские права человека утратила свою силу что-то
около 1848 г., так и вера в Маркса потускнела с мировой войной.
Во времена Французской революции идеи Руссо порождали в
людях доходившую до самопожертвования преданность. Когда в
1918 г. социалисты были вынуждены поддерживать в себе самих,
а также в своих приверженцах иссякшую убежденность, причем
не ради идеи, но ради власти, стало очевидно, что всякая программа
обречена быть сметенной, если она оказывается на пути,
ведущем к власти. Такая вера была отличием дедов; для внуков
она является доказательством провинциальности. Вместо нее из
душевной потребности и мук совести уже сегодня завязывается
новое, отрешенное благочестие: оно отказывается от учреждения
новой посюсторонности, ищет вместо слепящих понятий тайну и
в конце концов в глубинах второй религиозности*** ее обретет.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:56 | Post # 179 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 18
Такова одна, языковая сторона великого факта демократии.
Остается рассмотреть другую, решающую- сторону расы*. Демократия
так бы и осталась в умах и на бумаге, когда бы среди ее
поборников не оказывались подлинные властительные натуры,
для которых народ не более чем объект, а идеалы не более чем
средства, как ни мало они зачастую сознавали это сами. Абсолютно
все, в том числе и наиболее беззастенчивые, методы демагогии,
представляющей собой на плане внутреннем совершенно
то же, что дипломатия ancien regime, только приложенная не к
государям и посланникам, а к массам, не к избранным умам, а к
спутанным мнениям, настроениям, волевым вспышкам: духовой
оркестр вместо старинной камерной музыки, - все это было разработано
честными, но практичными демократами, и только от
них партии традиции этому и выучились.
Однако для пути демократии в высшей степени характерно то,
что авторы популистских конституций никогда даже и не подозревали
о фактическом действии своих прожектов, и это касается
как творцов «Сервиевой» конституции в Риме, так и Национального
собрания в Париже. Поскольку все эти формы не произросли
сами собой, как феодализм, но были измышлены, причем не на
основе глубокого знания людей и вещей, но из абстрактных представлений
о праве и справедливости, бездна разверзается меж
духом законов и практическими обыкновениями, потихоньку
формирующимися под их давлением, с тем чтобы приспособить
законы к такту реальной жизни или изолировать их от него.
Только опыт научил нас, причем когда почти весь путь развития
был уже пройден, что права народа и влияние народа- вещи
разные. Чем более всеобщим делается избирательное право, тем
ничтожнее власть электората.
В начале демократии весь оперативный простор принадлежит
одному только духу. Не может быть ничего благороднее и чище,
чем ночное заседание 4 августа 1789 г. и клятва в зале для игры в
мяч621 или же умонастроение, господствовавшее в церкви св. Павла
во Франкфурте622, где люди, имея власть в своих руках, совещались
относительно всеобщих истин, а в это время реальные
власти собрались с силами и отодвинули фантазеров в сторону.
Однако уже довольно скоро о себе заявляет другая составляющая
всякой демократии, напоминая о том, что конституционными
правами можно воспользоваться, лишь имея деньги (**Ранней демократии, демократии исполненных надежды конституционных
проектов, которая заходит у нас что-нибудь в эпоху Линкольна, Бисмарка и Глад-
стона, приходится убеждаться в этом на опыте; поздняя, та, что является для нас
эпохой зрелого парламентаризма, из этого исходит. Истины и факты в образе
партийного идеала и партийной кассы окончательно отделяются здесь друг от
друга. Подлинный парламентарий ощущает, что деньги-то как раз и освобождают
его от той зависимости, что присутствует в наивном восприятии избранного со
стороны его избирателя). Чтобы избирательное право предоставляло приблизительно то, что воображает
себе на этот счет идеалист, следовало бы сделать допущение,
что никаким организованным руководством, которое бы воздействовало
на избирателей в своих интересах и пропорционально
деньгам, имеющимся в его распоряжении, здесь и не пахнет.
Поскольку же оно есть, за выборами сохраняется значение лишь
цензуры, которую осуществляет толпа над единичными организациями,
на оформление которых она больше ни малейшего воздействия
не оказывает. Чистой теорией остается также и идеальное
фундаментальное право западноевропейских конституций, а
именно право масс свободно определять своих представителей,
ибо всякая развитая организация на деле пополняет сама себя*.
Пробуждается, наконец, ощущение того, что всеобщее избирательное
право вообще никакого действительного права не содержит
даже в отношении выбора между партиями, потому что выросшие
на его почве властные образования с помощью денег
господствуют над всеми духовными средствами воздействия,
устными и письменными, тем самым направляя по собственному
усмотрению мнение отдельного человека о партиях, между тем
как сами партии, с другой стороны, посредством находящихся в
их распоряжении должностей, влияния и законов муштруют племя
своих безусловных приверженцев, а именно этот «кокас»,
исключающий всех оставшихся и доводящий их до избирательной
немочи, которая в конце концов не может быть преодолена
даже в ходе великих кризисов.
Может показаться, что имеется колоссальное различие между
западноевропейской парламентской демократией и демократиями
египетской, китайской, арабской цивилизаций, которым идея
всенародных выборов абсолютно чужда. Однако для нас, в наше
время, масса как электорат оказывается «в форме» совершенно в
таком же смысле, в каком она была прежде «в форме» как союз
подданных, а именно как объект для субъекта, какой она оказывалась
в Багдаде и Византии- в виде сект или монашества, а в
других местах- как правящая армия, тайный союз или особое
государство в государстве. Свобода, как всегда, исключительно
негативна**. Она состоит в отвержении традиции, династии,
олигархии, халифата; однако исполнительная власть тут же в
полном своем объеме переходит с них на новые силы - на глав
партий, диктаторов, претендентов, пророков и их свиту, и по
отношению к ним толпа и дальше продолжает оставаться безусловным объектом (*Если она, несмотря на это, ощущает себя освобожденной, это вновь доказывает
глубокую несовместимость духа большого города с органически выросшей
традицией, в то время как между его деятельностью и управляемостью
посредством денег устанавливается внутренняя связь). «Право народа на самоопределение»- лишь
учтивый оборот речи; на самом деле при всяком всеобщем, т. е.
неорганическом, избирательном праве выборы как таковые лишаются
своего изначального смысла уже очень скоро. Чем основательнее
было проведено в плане политическом уничтожение
органических членений по сословиям и профессиям, тем бесформеннее,
тем беспомощнее делается масса избирателей, тем безусловнее
оказывается она отдана на откуп новым силам, партийным
верхушкам, которые всеми средствами духовного принуждения
навязывают толпе собственную волю и методами, остающимися в
итоге незримыми и непонятными толпе, ведут меж собой борьбу
за господство, пользуясь общественным мнением исключительно
как выкованным своими же руками оружием, обращаемым ими
друг против друга. Однако именно по этой причине неодолимая
тяга влечет всякую демократию дальше по этому пути, приводящему
ее к упразднению через саму же себя (**Германская конституция 1919 г., т.е. возникшая уже на пороге упадочной
демократии, пренаивно заключает в себе диктатуру партийных машин, завладевших
всеми правами и ни перед кем по-настоящему не ответственных. Пресловутое
пропорциональное представительство и имперские партийные списки
обеспечивают им самовосполнение. Вместо прав «народа», как они, по идее,
содержатся в конституции 1848 г., имеются лишь права партий, что звучит как
будто бы безобидно, однако заключает в себе цезаризм организаций. В этом
смысле эта конституция, разумеется, оказывается прогрессивной конституцией
эпохи; в ней уже можно различить очертания финала: несколько совсем малых
поправок - и она вручит одиночке неограниченную власть).
Фундаментальные права античного народа (......, populus)
простираются на замещение высших государственных должностей
и на судопроизводство (***Напротив того, законодательство связано с должностью. Даже там, где принятие
или отклонение по форме как будто остается за собранием, закон может
быть внесен лишь магистратом, например трибуном. Пожелания толпы в отношении
прав, по большей части инспирируемые обладателем власти, выражаются, таким
образом, как показывает эпоха Гракхов, в результатах выборов магистратов). Для этого, вполне по-эвклидов-
ски, люди собирались здесь как телесно присутствующая масса
«в форме», в одной точке на форуме, где человек делался объектом
обработки в античном стиле, а именно телесными, ближними,
чувственными средствами, с риторикой, непосредственно
воздействовавшей на всякое ухо и глаз. Риторика эта вместе со
своими средствами, сделавшимися нам отчасти отвратительными
и едва переносимыми, - наигранными слезами, раздираемыми
одеждами (****Еще 50-летнему Цезарю пришлось на Рубиконе ломать такую комедию
перед своими солдатами, потому что они привыкли к таким вещам, если от них
чего-то хотели. Это приблизительно соответствует «тону глубокой убежденности
» в современных собраниях), бесстыжим восхвалением присутствующих, несуразными клеветами, возводимыми на противника, стабильным
арсеналом блестящих оборотов и благозвучных каденций- возникла
исключительно здесь и для этой цели; кроме нее в ход
здесь пускались игры и подарки, угрозы и оплеухи, но прежде
всего деньги. Начало этого нам известно по Афинам 400 г. (*Само собой разумеется, однако, что тип Клеона имелся тогда также и в
Спарте, а в эпоху трибунов с консульской властью (с. 431) - и в Риме), конец
(в чудовищных размерах)- по Риму Цезаря и Цицерона.
Здесь то же, что и повсюду: выборы из назначения сословных
представителей превратились в борьбу между партийными кандидатами.
Тем самым, однако, оказывается очерченной арена, на
которой в дело вступают деньги, причем со времени Замы с колоссальным
возрастанием масштабов этого. «Чем большим становилось
богатство, которое могло сконцентрироваться в руках
отдельных лиц, тем в большей степени борьба за политическую
власть преобразовывалась в вопрос денег» (**Gelzer, Nobilitat, S. 94. Наряду с «Цезарем» Эд. Мейера книга эта содержит
лучший обзор римских демократических методов). Этим сказано все. И
все же говорить здесь о коррупции было в глубинном смысле неверно.
Это не вырождение нравов, но сами нравы, нравы зрелой
демократии, с роковой неизбежностью принимающие такие формы.
Цензор Аппий Клавдий (310), несомненно подлинный эллинист
и конституционный идеолог (каким был еще не всякий из
круга М-me Ролан623), неизменно, надо полагать, помышлял в
своих реформах об избирательном праве и уж никак не об искусстве
«делать» выборы, однако права эти лишь прокладывают
такому искусству дорогу. Только через них и заявляет о себе
раса, и уже очень скоро она всецело одерживает верх. И если на
то пошло, изнутри диктатуры денег работу, производимую деньгами,
нравственным падением не назовешь.
Римский послужной список, поскольку он реализовывался в
форме народных выборов, требовал капитала, делавшего начинающего
политика должником всего его окружения. И прежде
всего должность эдила, на которой необходимо было переплюнуть
предшественников с помощью публичных игр, чтобы получить
позднее голоса зрителей. Сулла провалился на первых
выборах в преторы, потому что не был эдилом. Затем - блестящая
свита, с которой надо было ежедневно показываться на
форуме, чтобы польстить праздной толпе. Закон запрещал платить
за сопровождение, однако обеспечение себя обязательствами
со стороны видных лиц посредством их ссуживания, представления
к должностям и выгодным сделкам, а также защиты
их перед судом, что в свою очередь обязывало этих людей тебя
сопровождать и наносить тебе во всякое утро визит, обходилось
еще дороже. Помпеи был патроном половины мира - от пицен-
ских крестьян до восточных царей; он представлял и защищал
всех: то был его политический капитал, который он мог пустить
в ход против беспроцентных ссуд Красса и «озолачивания» (*Inaurari, с каковой целью Цицерон и рекомендовал Цезарю своего друга
Требация) всех честолюбцев завоевателем Галлии. Избирателей
по округам кормят завтраком (** «Tributim ad prandium vocari» (Цицерон, Речь за Мурену 72)), им выделяют бесплатные
места на гладиаторских играх или же, как Милон624, непосредственно
разносят деньги им на дом. Цицерон называет это
«верностью отеческим нравам». Объем средств, ассигновывавшихся
на выборы, принял американские масштабы и составлял
иной раз сотни миллионов сестерциев. Во время выборов 54 г.
процентная ставка подскочила с 4 до 8%, потому что подавляющая
часть колоссальной массы находившихся в Риме наличных
средств была вложена в агитацию. Будучи эдилом,
Цезарь роздал так много, что Крассу пришлось давать гарантию
на 20 миллионов, с тем чтобы кредиторы позволили тому выехать
в провинцию, а при выборах в великие понтифики он еще
раз до такой степени перенапряг свой кредит, что его противник
Катул мог ему предложить деньги в качестве отступного,
потому что в случае поражения Цезарь просто погибал. Однако
предпринятые также и по этой причине завоевание и ограбление
Галлии сделали его богатейшим человеком в мире; здесь-
то, собственно говоря, им и была одержана победа при Фарсале (***Речь здесь идет о миллиардах сестерциев, прошедших с тех пор через его
руки. Посвятительные дары из галльских храмов, выставленные им на продажу в
Италии, вызвали обвал цен на золото. Из царя Птолемея они с Помпеем выжали за
признание того царем 144 миллиона (а Габиний - еще 240). Консул Эмилий Павел
(50 г.) был куплен за 36 миллионов, Курион625 - за 60. Во время триумфа 46 г.
каждый из солдат, а их было куда больше ста тысяч, получил по 24 000 сестерциев,
офицеры же и военачальники - суммы совсем другого порядка. И несмотря на
все это, после смерти Цезаря государственной казны хватило на то, чтобы обеспечить
положение Антония). Цезарь овладел этими миллиардами ради власти, как
Сесил Роде, а не из радости обогащения, как Веррес и, вообще
говоря, также и Красе, великий финансист, между делом занимавшийся
политикой6 6. Он понял, что на демократической
почве конституционные права без денег - ничто, с деньгами же
- все. Когда Помпеи еще грезил о том, что сможет по своему
желанию вызывать легионы на свет Божий, словно из-под земли,
Цезарь давно уже сгустил их до вполне осязаемой реальности
своими деньгами. Он застал эти методы уже сформировавшимися;
он ими прекрасно владел, однако себя с ними не отождествлял.
Следует ясно понимать, что приблизительно начиная
со 150 г. объединявшиеся вокруг принципиальных положений
партии распались на свиты, группировавшиеся по личностному
признаку вокруг людей, имевших персональную политическую
цель и знавших толк в оружии своей эпохи.
Сюда относится помимо денег еще и влияние на суды. Поскольку
античные народные собрания только голосовали, но не
совещались, происходивший перед рострами процесс становился
формой политической борьбы и в полном смысле школой политического
красноречия. Юный политик начинал свою карьеру с
того, что вчинял иск какой-нибудь великой личности и по возможности
ее уничтожал*, как 19-летний Красе- знаменитого
Папирия Карбона, друга Гракхов, перешедшего впоследствии на
сторону оптиматов. По этой причине Катон привлекался к суду
44 раза и всякий раз бывал оправдан. Юридические моменты
отступали при этом всецело в сторону (**По большей части речь здесь идет о вымогательстве и взятках. Поскольку
тогда это были тождественные с политикой вещи и как судья, так и
истец занимались тем же и все об этом знали, искусство заключалось в том,
чтобы в формах хорошо разыгранной страсти по поводу оскорбленной нравственности
произнести партийную речь, подлинную цель которой мог понять
только посвященный. Это всецело соответствует современной парламентской
практике. «Народ» был бы донельзя удивлен, когда бы увидал, как после
громовых речей в заседании (для газетного отчета) партийные оппоненты друг
с другом болтают. Напомним здесь о случае, когда одна партия страстно
выступает в пользу предложения, предварительно договорившись с противниками
о его забаллотировании. Также и в Риме приговор был совершенно неважен:
достаточно было, если ответчик еще заранее добровольно удалялся из
города и тем самым исчезал из партийной борьбы и конкуренции за должности.). Все решают партийная
позиция судьи, число патронов и величина свиты, а некоторое
число свидетелей присутствует здесь, собственно говоря, лишь
для того, чтобы в полном объеме выявить политическое и финансовое
могущество истца. Все красноречие Цицерона, направленное
против Верреса, имеет лишь одну цель- под прикрытием
пышного морального пафоса убедить судью, что обвинительный
приговор в его сословных интересах. То, что кресло судьи должно
служить частным интересам и интересам партии, находится в
полном согласии с общеантичными представлениями. Демократические
обвинители в Афинах имели обыкновение в конце своей
речи обращать внимание присяжных из народа на то, что оправдательный
приговор, вынесенный богатому ответчику, лишит их
гонораров за процесс***. Колоссальная власть сената основывалась
главным образом на том, что, комплектуя все суды, он держал
в своих руках судьбу всякого гражданина; можно поэтому
понять, какое значение имел гракховский закон от 122 г.: передавая
суды всадникам, он тем самым с головой выдавал нобилитет,
т. е. высших чиновников, миру финансов (*Так, в пресловутом процессе 93 г. Рутилий Руф был осужден потому, что
он, будучи проконсулом, в соответствии со своими должностными обязанностями
выступил против вымогательств обществ откупщиков). В 83 г. Сулла одновременно
с проскрипциями денежных тузов вновь передал суды
сенату, как это ясно само собой, в качестве политического оружия,
и завершающая борьба властителей находит свое выражение
также и в постоянной смене принципов отбора судей.
Однако между тем как античность с римским форумом во главе
стягивала народные массы в зримое и плотное тело, чтобы
принудить их воспользоваться своими правами именно так, как
было желательно, «одновременная» ей европейско-американская
политика с помощью прессы создала простирающееся на всю
Землю силовое поле духовных и денежных напряжений, включенным
в которое, да так, что он это не осознает, оказывается
всякий отдельный человек, обязанный отныне думать, желать и
действовать так, как полагает целесообразным некая личность,
господствующая где-то в дальней дали. Это динамика против
статики, фаустовское мироощущение против аполлонического,
пафос третьего измерения против чистого, чувственного настоящего.
Здесь нет индивидуального общения: пресса и связанные с
ней электрослужбы новостей держат бодрствование целых народов
и континентов под отупляющим ураганным огнем фраз, лозунгов,
воззрений, сцен, чувств день за днем, год за годом, так
что всякое «я» делается чистой функцией колоссального духовного
«нечто». Деньги совершают свой путь в политике не как
металл, передаваемый из рук в руки. Они не превращаются в
развлечения и вино. Они преобразуются в силу и количеством
своим определяют интенсивность такой обработки.
Порох и книгопечатание - одной крови, оба они были изобретены
в высокую готику, оба явились проявлением германского
технического мышления, будучи двумя великими средствами
фаустовской тактики дальнодействия. Реформация в начале позднего
времени увидала первые листовки и первые полевые орудия,
Французская революция в начале цивилизации - первую лавину
брошюр, хлынувшую осенью 1788 г., а при Вальми62 - первый
массированный огонь артиллерии. Однако тем самым производимое
в массовом порядке и распространяемое по бесконечным
пространствам печатное слово становится чудовищным оружием
в руках того, кто с ним умеет обращаться. Во Франции в 1788 г.
речь шла еще об изначальном печатном выражении частных убеждений,
однако в Англии уже занимались планомерным созданием
впечатлений в читателе628. Ведшаяся на французской почве из
Лондона война против Наполеона с помощью статей, листовок,
подложных мемуаров- первый значительный пример в таком
роде. Единичные листки эпохи Просвещения превращаются в
«прессу», называемую так с весьма примечательной анонимностью (*И как бы во внутреннем созвучии с «артиллерией»).
Кампания в прессе возникает как продолжение (или расширение)
войны иными средствами, и ее стратегия - все эти бои
сторожевых охранений, отвлекающие маневры, внезапные нападения,
штурмы - отшлифовывается в течение XIX в. до такой
степени, что война может быть проиграна еще до того, как раздался
первый выстрел, потому что ее к этому времени выиграла
пресса.
Перед воздействием этой духовной артиллерии мы сегодня до
такой степени безоружны, что почти никто не способен внутренне
дистанцироваться, чтобы составить обо всей чудовищности
этого действа ясное представление. Воля к власти в своем чисто
демократическом обличье завершила создание своего шедевра
тем, что с беспримерным подобострастием льстит самоощущению
свободы в объекте. Либеральное буржуазное чувство гордится
упразднением цензуры, этого последнего ограничителя,
между тем как диктатор прессы (Нортклиф!629) погоняет рабскую
толпу своих читателей бичом своих передовиц, телеграмм и иллюстраций.
С помощью газеты демократия полностью вытеснила
книгу из духовной жизни народных масс. Книжный мир с его
изобилием точек зрения, принуждающим мышление к выбору и
критике, сделался по преимуществу достоянием лишь узких кругов.
Народ читает одну, «свою» газету, которая ежедневно в миллионах
экземпляров проникает во все дома, уже с утра пораньше
околдовывает умы своими чарами и самим своим внешним видом
обрекает книги на забвение; а если та или другая книга все же в
поле зрения попадет, предпринятой заблаговременно критикой
газета их действие выключает.
Что есть истина? Для толпы истина - это то, что приходится
читать и слышать постоянно. Пускай где-то там сидит себе, собирая
основания, ничтожная горстка, с тем чтобы установить
«истину как таковую», это останется лишь ее истиной. Другая,
публичная истина момента, которая лишь и имеет значение в
фактичном мире действий и успехов, является сегодня продуктом
прессы. Истинно то, чего желает она. Ее командиры создают,
преобразуют, подменяют истины. Три недели работы прессы - и
весь мир познал истину (**Самым разительным примером окажется для будущих поколений вопрос о
«вине» за мировую войну, т. е. вопрос о том, кто посредством господства над
прессой и телеграфными кабелями всей Земли обладает властью устанавливать в
общемировом мнении те истины, которые ему нужны в собственных политических
целях, и поддерживать их так долго, как это ему необходимо. И совершенно
иной вопрос, который смешивается с первым лишь в одной Германии, - это чисто
научный вопрос о том, кто же все-таки был заинтересован в том, чтобы событие,
целая литература о котором возникла уже тогда, наступило именно летом 1914 г.). Ее доводы остаются неопровержимыми
до тех пор, пока имеются деньги на то, чтобы безостановочно
ее повторять. Античная риторика тоже была рассчитана на впечатление,
а не на содержание (Шекспир блестяще показал в надгробной
речи Антония630, что имело там значение), однако она
ограничивалась присутствующими и данным моментом. Динамика
прессы желает долговременных воздействий. Она желает держать
умы под прессом постоянно. Ее аргументы опровергаются,
как только у контраргументов отыскивается большая денежная
сила, которая и принимается с еще большей частотой доносить их
до всех ушей и глаз. В тот же миг магнитная стрелка общественного
мнения повертывается к более сильному полюсу. Всяк тут
же себя убеждает в новой истине. Происходит внезапное пробуждение
от заблуждения.
С политической прессой связана напрочь отсутствующая в античности
потребность во всеобщем школьном образовании. В ней
наличествует совершенно бессознательное стремление подвести
массы как объект партийной политики к средству власти - газете.
Идеалистам ранней демократии это без всяких задних мыслей
представлялось Просвещением, и еще сегодня кое-где попадаются
недоумки, воодушевляющиеся идеями свободы прессы, однако
именно она торит пути будущим Цезарям мировой прессы. Тот,
кто выучился читать, подпадает ее власти, и из грезившегося
самоопределения поздняя демократия превращается в радикальное
определение народов теми силами, которым повинуется печатное
слово.
Бои, происходящие сегодня, сводятся к выхватыванию этого
оружия друг у друга. Когда власть газет делала свои первые невинные
шаги, ее ограничивали цензурные запреты, которыми
защищались поборники традиции, а буржуазия вопила, что духовная
свобода под угрозой. Ныне толпа спокойно идет своим
путем; она окончательно завоевала эту свободу, однако на заднем
плане, невидимые, друг с другом борются новые силы, покупающие
прессу. Читатель ничего не замечает, между тем как его газета,
а вместе с ней и он сам меняют своих властителей (*При подготовке к мировой войне пресса целых государств была финансово
подчинена руководству Лондона и Парижа, а вместе с ней в жесткое духовное
порабощение попали соответствующие народы. Чем более демократична внутренняя
форма нации, тем с большей легкостью и полнотой подвергается она этой
опасности. Таков стиль XX века. Демократ прежнего закала требовал бы сегодня
не свободы для прессы, но свободы от прессы, однако вожди превратились за это
время в «выскочек», желающих, чтобы было гарантировано благоприятное мнение
о них в массах). Деньги
торжествуют и здесь, заставляя свободные умы631 себе служить.
Никакой укротитель не владеет своей сворой с большей полнотой.
Народ как толпу читателей выводят на улицы, и она ломит
по ним, бросается на обозначенную цель, грозит и вышибает
стекла. Кивок штабу прессы - и толпа утихомиривается и расходится по домам. Пресса сегодня - это армия, тщательно организованная
по родам войск, с журналистами-офицерами и читателями-
солдатами. Однако здесь то же, что и во всякой армии: солдат
слепо повинуется и цели войны и план операции меняются
без его ведома. Читатель не знает, да и не должен ничего знать о
том, что с ним проделывают, и он не должен знать о том, какую
роль при этом играет. Более чудовищной сатиры на свободу мысли
нельзя себе представить. Некогда запрещалось иметь смелость
мыслить самостоятельно; теперь это разрешено, однако способность
к тому утрачена. Всяк желает думать лишь то, что должен
думать, и воспринимает это как свою свободу.
И вот еще одна сторона этой поздней свободы: всякому позволено
говорить что хочет; однако пресса также свободна выбирать,
обращать ей внимание на это или нет. Она способна приговорить
к смерти всякую «истину», если не возьмет на себя сообщение
ее миру - поистине жуткая цензура молчания, которая тем
более всесильна, что рабская толпа читателей газет ее наличия
абсолютно не замечает (*Великое книгосожжение у китайцев (с. 462) выглядит рядом с этим вполне
безобидно). Здесь, как и повсюду при родовых
схватках цезаризма, на поверхность выплывает некий фрагмент
раннего времени**. Кривая событий замыкается. Как в сооружениях
из бетона и стали наружу еще раз вырывается воля к выражению
первой готики, однако ныне - холодно, обузданно, цивилизованно,
так здесь о себе еще раз заявляет и железная воля
готической церкви к власти над умами- как «демократическая
свобода». Эпохе «книги» оказываются положены два предела-
проповедь и газета. Книги являются личностным выражением,
проповедь и газета повинуются внеличностной цели. Годы схоластики
оказываются в мировой истории единственным примером
духовной муштры, не позволявшей ни в одной стране появиться
ни единому сочинению, ни единой речи, ни единой мысли, которые
бы противоречили желательному единству. Такова духовная
динамика. Люди античности, Индии, Китая смотрели бы на такое
действо с ужасом. Однако как раз это возвращается вновь как
необходимое следствие европейско-американского либерализма,
совершенно так, как это имел в виду Робеспьер: «Деспотизм свободы
против тирании». На место костров приходит великое молчание.
Диктатура партийных лидеров опирается на диктатуру
прессы. С помощью денег делаются попытки вырвать толпы читателей
и целые народы из-под чужого влияния и подчинить их
собственной духовной муштре. Они узнают здесь лишь то, что им
следует знать, и картина их мира формируется высшей волей.
Нет больше нужды, как государям барокко, обязывать подданных
к строевой службе. Сам их дух подвергается бичеванию - статьями, телеграммами, картинками (Нортклиф!), пока они сами не
примутся требовать оружия и не принудят своих вождей вступить
в битву, к которой те желали быть принуждены.
Это конец демократии. Как в мире истин все решает доказательство,
так в мире фактов -успех. Успех, т. е. торжество одного
потока существования над другими. Жизнь возобладала; грезы
мироусовершителей сделались орудиями властных натур. В
поздней демократии раса вырывается наружу и порабощает идеалы
или же со смехом швыряет их в бездну. Так это было в египетских
Фивах, в Риме, в Китае, однако ни в какой другой цивилизации
воля к власти не обретает такой неумолимой формы, как
в нашей. Мышление, а тем самым и действия массы удерживаются
в железных тисках. Поэтому, и только поэтому, люди здесь
оказываются читателями и избирателями, между тем как партии
становятся послушными свитами тех немногих, на которых первый
свой отблеск уже бросает цезаризм. Как английская королевская
власть в XIX в., так парламент в XX в. неспешно становятся
пышным и пустым спектаклем. Как в первом случае - скипетр и
корону, так во втором - права народа с великими церемониями
проносят перед толпой, соблюдая их тем скрупулезнее, чем
меньше они значат на деле. Вот почему умница Август никогда не
упускал случая подчеркнуть издревле освященные традиции римской
свободы. Однако уже сегодня власть перемещается из парламентов
в частные круги, и выборы у нас с той же неуклонностью,
как в Риме, вырождаются в комедию. Деньги организуют
весь их ход в интересах тех, у кого они имеются (*В этом скрывается разгадка того, почему все радикалы, т. е. бедные партии,
неизбежно делаются орудиями финансовых сил, equites, биржи. Теоретически они
на капитал обрушиваются, на практике же они нападают не на биржу, но в ее
интересах на традицию. Во времена Гракхов это было совершенно так же, как и
теперь, причем во всех странах. Половина народных вождей покупается деньгами,
должностями, участием в бизнесе, а с ними - и вся партия целиком), и проведение
выборов становится заранее оговоренной игрой, поставленной
как народное самоопределение. И если изначально выборы были
революцией в легитимных формах**, то ныне эта форма исчерпала
себя, так что теперь, когда политика денег становится невыносимой,
свою судьбу снова «избирают» изначальными средствами
кровавого насилия.
С помощью денег демократия уничтожает саму себя - после
того как деньги уничтожили дух. Однако тленно вследствие
того, что рассеялись все грезы насчет какой бы то ни было возможности
улучшения действительности с помощью идей какого-
нибудь Зенона или Маркса и люди выучились-таки тому, что в
сфере действительности одна воля к власти может быть ниспровергнута
лишь другой такой же (вот великий опыт, постигаемый
в эпоху борющихся государств), в конце концов пробуждается
глубокая страсть ко всему, что еще живет старинной, благородной
традицией. Капиталистическая экономика опротивела всем
до отвращения. Возникает надежда на спасение, которое придет
откуда-то со стороны, упование, связываемое с тоном чести и
рыцарственности, внутреннего аристократизма, самоотверженности
и долга. И вот наступает время, когда в глубине снова просыпаются
оформленные до последней черты силы крови, которые
были вытеснены рационализмом больших городов. Все, что уцелело
для будущего от династической традиции, от древней знати,
что сохранилось от благородных, возвышающихся над деньгами
нравов, все, что достаточно сильно само по себе, чтобы (в согласии
со словами Фридриха Великого) быть слугой государства
(при этом обладая неограниченной властью) в тяжелой, полной
самоотверженности и попечения работе, т. е. все, что я в противоположность
капитализму означил как социализм (*«Пруссачество и социализм», S. 41 f.), - все это
вдруг делается теперь точкой схождения колоссальных жизненных
сил. Цезаризм растет на почве демократии, однако его корни
глубоко погружаются в основания крови и традиции. Античный
Цезарь своей властью обязан трибунату, но своим достоинством,
а тем самым и долговременностью он обладает как
принцепс. Также и в этом вновь пробуждается душа готики: дух
рыцарских орденов торжествует над охочим до добычи племенем
викингов. Пускай даже властители будущего, поскольку великая
политическая форма культуры распалась безвозвратно, господствуют
над миром как над своим частным владением, все же эта
бесформенная и безграничная власть содержит в себе задачу, а
именно задачу неустанного попечения об этом мире, являющую
собой противоположность всем интересам в эпоху господства
денег и требующую высокого чувства чести и сознания долга.
Однако именно поэтому ныне разворачивается решающая схватка
между демократией и цезаризмом, между ведущими силами диктаторской
капиталистической экономики и чисто политической
волей Цезарей к порядку. Чтобы понять это, чтобы постигнуть
эту решающую схватку между экономикой и политикой, в которой
политика отвоевывает себе свое царство, необходимо бросить
взгляд на физиономию истории экономики.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:56 | Post # 180 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | ГЛАВА ПЯТАЯ
МИР ФОРМ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ
I. Деньги
1
Исходную точку, стоя на которой можно было бы понять экономическую
историю высоких культур, не следует искать в сфере
самой экономики. Экономические мышление и деятельность-
это одна сторона жизни, получающая неверное освещение, стоит
только начать рассматривать ее как самостоятельную разновидность
жизни. У нас меньше всего шансов найти такую точку в
пределах сегодняшней мировой экономики, претерпевшей за
последние 150 лет фантастический, опасный, а под конец уже и
отчаянный взлет, экономики исключительно западной и динамической
и ни в малейшей степени не общечеловеческой.
То, что мы называем сегодня политической экономией, выстроено
целиком на специфических, чисто английских предпосылках.
В центре ее, причем так, словно иначе и быть не может,
находится абсолютно незнакомая всем прочим культурам машинная
индустрия, которая всецело господствует над образованием
понятий и выведением так называемых законов, при том что
никто этого не сознает. Денежный кредит в особой его форме,
проистекшей из английского соотношения между мировой торговлей
и экспортной промышленностью в лишенной крестьянства
стране, служит базисом определения слов «капитал», «цена»,
«имущество», которые затем без тени сомнения прикладываются
ко всем прочим культурным периодам и жизненным сферам.
Воззрение на политику и ее соотношение с экономикой определялось
во всех экономических теориях островным положением
Англии. Творцами этой экономической картины являются Давид
Юм* и Адам Смит (**Знаменитое «Inquiry»632 1776). То, что впоследствии писалось о ней и против
нее, бессознательно исходит из критических предпосылок и
методов их системы. Это относится к Кэри634 и Листу точно так
же, как к Фурье и Лассалю. Что до Маркса, величайшего противника
Адама Смита, то не многого стоит попытка громко протестовать
против английского капитализма, если при этом всецело
пребываешь в плену его представлений и тем самым полностью
его признаешь, желая лишь с помощью иной бухгалтерии перенаправить
выгоды субъектов его объектам.
От Смита и до Маркса речь здесь идет исключительно о самоанализе
экономического мышления одной-единственной культуры,
причем на одной-единственной ее ступени. Анализ этот насквозь
рационалистичен и потому исходит из материи и ее условий,
потребностей и стимулов, вместо того чтобы отталкиваться
от души родов, сословий, народов и их формирующей силы. Он
рассматривает человека в качестве придатка ситуации и абсолютно
ничего не знает о великой личности и формирующей историю
воле отдельных людей и целых их групп, воле, которая усматривает
в экономических фактах средства, а не цели. Анализ этот
считает экономическую жизнь чем-то таким, что может быть без
остатка объяснено из видимых причин и действий, что устроено
всецело механически и полностью замкнуто в себе самом и что,
наконец, находится в некоей каузальной связи со сферами политики
и религии, мыслящимися также существующими сами по
себе. Поскольку такой способ рассмотрения систематичен, а не
историчен, он порождает веру во вневременную значимость понятий
и правил, его пытаются использовать для формулировки
единственно правильного метода ведения хозяйства вообще. Поэтому
повсюду, где его истинам доводилось соприкоснуться с
фактами, он терпел полное фиаско, как это было с предсказаниями
относительно начала мировой войны (***Согласно распространенному гелертерскому представлению, что экономические
последствия мобилизации должны были привести к прекращению
войны в считанные недели) буржуазными теоретиками
и с построением советской экономики теоретиками пролетарскими.
А значит, пока что так и не было создано никакой политической
экономии, если понимать под ней морфологию экономической
стороны жизни, причем жизни высоких культур с их единообразным
по этапам, темпу и продолжительности формированием
экономического стиля. Ибо в экономике нет никакой системы, а
есть физиономия. Чтобы постичь тайну ее внутренней формы, ее
душу, необходим физиогномический такт. Чтобы добиться в ней
успеха, надо быть знатоком, точно так же как бывают знатоки
людей и лошадники, и не нужно никакого «знания», как и от наездника
совершенно не требуется что-то понимать в зоологии.
Однако эту сметливость можно пробудить, и пробуждается она
посредством сочувственного взгляда на историю, т. е. взгляда,
дающего представление относительно тайных расовых побуждений,
действующих также и в экономически деятельном существе
с той целью, чтобы символически преобразовать внешнее положение
(экономическую «материю», потребность) в соответствии
с собственным нутром. Всякая экономическая жизнь есть выражение
душевной жизни.
Вот новое, немецкое воззрение на экономику, находящееся по
другую сторону капитализма и социализма, которые произошли
из трезвой буржуазной рассудочности XVIII в. и не были ничем,
помимо материального анализа (а следовательно, конструкции)
экономической поверхности. То, чему учили до сих пор, было
лишь приуготовлением. Экономическое мышление, как и правовое,
находится накануне своего подлинного раскрытия*, которое
сегодня, точно так же как и в эллинистическо-римскую эпоху,
начинается только там, где искусство и философия бесповоротно
уходят в прошлое.
Нижеследующее представляет собой беглый взгляд, брошенный
на имеющиеся здесь возможности, и на большее не претендует.
Экономика и политика - это две стороны одного живого и текучего
существования, а не бодрствования, духа**. В обеих открывается
такт космических токов, улавливаемых в последовательности
поколений единичных существ. Они вовсе даже не
обладают историей, но есть история. В них господствует необратимое
время, «когда». Обе они относятся к расе, а не к языку с
его пространственно-каузальными напряжениями, такими, как
религия и наука; обе они нацелены на факты, а не на истины.
Бывают политические, а бывают экономические судьбы, точно
так же как во всех религиозных и научных учениях имеется вневременная
взаимосвязь причины и следствия.
Таким образом, у жизни имеется политический и экономический
способ пребывания «в форме» для истории. Они перекрывают
друг друга, друг друга поддерживают и друг с другом борются,
однако политический момент - безусловно первый. Жизнь
желает поддерживаться и настаивать на своем, или, скорее, она
желает усиливаться, чтобы настоять на своем. Потоки существования
пребывают в экономической форме лишь для себя самих, в
политической же - для их соотношения с другими. Никаких перемен
здесь не наблюдается на всем протяжении от простейших
одноклеточных растений и до роев и народов, образуемых высшими
существами, подвижными в пространстве. Питаться и сражаться:
различие в ранге той и другой стороны жизни возможно
определить по их отношению к смерти. Не бывает более глубокой
противоположности, чем противоположность голодной смерти и
героической смерти. Голод в широчайшем смысле угрожает жизни
экономически, он ее обесчещивает и принижает; сюда относятся
также и невозможность полностью развить свои силы, стесненность
в жизненном пространстве, темнота, придавленность, а
не только непосредственная опасность. Целые народы утратили
упругость расы вследствие гложущего убожества своего образа
жизни. Здесь умирают от чего-то, а не ради чего-то. Политика
жертвует людьми ради цели; они гибнут за идею; экономика дает
им возможность только пропадать. Война - творец, голод - губитель
всего великого. В первом случае жизнь возвышается через
смерть зачастую до той неодолимой силы, уже одно наличие
которой означает победу; во втором - голод пробуждает тот отвратительный,
низменный, совершенно неметафизический род
жизненного страха, при котором высший мир форм культуры
резко пресекается и начинается голая борьба за существование
человеко-животных.
Уже заходила речь о двойственном смысле всей истории, как
он проявляется в противоречии между мужчиной и женщиной*.
Существует частная история, которая, как последовательность
зачатий поколений, представляет «жизнь в пространстве», и
история публичная, которая, как политическое пребывание «в
форме», защищает и обеспечивает первую: «линия веретена» и
«сторона меча». Они обретают свое выражение в идее семьи и
государства, однако также и в прообразе дома**, в котором благих
духов супружеской постели (гения и Юнону всякого старинного
римского жилища) защищает дверь, Янус. И вот история
экономики встает бок о бок с частной историей рода. От длительности
цветущей жизни невозможно отделить ее силу, от тайны
зачатия и оплодотворения - питание. Чище всего взаимосвязь
того и другого проявляется в существовании крепких расой крестьянских
родов, которые в здравии и многоплодье коренятся на
своей полоске. И как в образе тела половой орган связан с кругообращением***,
так центр дома в ином смысле образует священный
очаг, Веста.
Именно поэтому экономическая история означает нечто принципиально
иное, чем история политическая. Во второй на первом
плане находятся великие однократные судьбы, которые хоть и
протекают в обязательных формах эпохи, но каждая сама по себе
строго персональна. В первой же, как и в истории семьи, речь
идет о развитии языка форм, а все однократное и личностное
оказывается малозначительной частной судьбой. Значением обладают
лишь принципиальные формы, за которыми миллионы
случаев. Однако экономика - это только основа всякого так или
иначе осмысленного существования. Важно ведь, в конце концов,
не то, что люди - поодиночке и как народ в целом - находятся «в
форме», хорошо питаются и плодовиты, но для чего это нужно, и,
чем выше поднимается человек исторически, тем значительнее
его политическая и религиозная воля по задушевности символики
и силе выражения превосходит все то, что имеется в смысле формы
и глубины в экономике как таковой. Лишь тогда, когда с наступлением
цивилизации начинается отлив всего вообще мира
форм, вперед выступают голые и навязчивые очертания ничем не
прикрытого жизнеобеспечения: это время, когда пошлое речение
о «голоде и любви»635 как движущих силах существования перестает
быть постыдным, когда смысл жизни оказывается не в том,
чтобы набраться сил для исполнения задания, но в счастье большинства,
в спокойствии и уюте, «panem et circenses», и на место
большой политики приходит как самоцель экономическая политика.
Поскольку экономика относится к расовой стороне жизни,
она, как и политика, обладает лишь нравами, но не имеет никакой
морали*, ибо в этом и состоит отличие знати и духовенства, фактов
и истин друг от друга. У всякого профессионального класса,
как и у всякого сословия, имеется само собой разумеющееся чувство
не благого и злого, но хорошего и плохого. Кто им не обладает
- бесчестен и низок. Ибо честь находится в центре также и
здесь, отделяя чутье на то, что подобает (чувство такта экономически
деятельного человека), от религиозного миросозерцания и
его фундаментального понятия греха. У торговцев, ремесленников,
крестьян имеется вполне определенная профессиональная
честь, и градации ее тонки, но не менее определенны для владельцев
магазинов, торговцев по экспорту, банкиров, предпринимателей,
для рудокопов, матросов, инженеров и даже, как известно
всем и каждому, для грабителей и нищих, поскольку последние
ощущают свое профессиональное товарищество. Никто эти
нравы не устанавливал и не записывал, однако они тут как тут;
как и всякие вообще сословные нравы, они иные как от места к
месту, так и от эпохи к эпохе и неизменно обязательны лишь в
кругу тех, кто сюда принадлежит. Помимо аристократических
добродетелей- верности, храбрости, рыцарства, товарищества,
которые не чужды ни одному профессиональному сообществу,
тут появляются выраженные со всей выпуклостью воззрения
относительно нравственной ценности прилежания, успеха, труда
и поразительное чувство дистанции. Всем этим обладают, того
не осознавая (лишь нарушение нравов доводит их до сознания), -
в противоположность религиозным заповедям, этим вневременным
и общезначимым, однако никогда не реализуемым идеалам,
которые необходимо заучивать, чтобы их знать и быть в состоянии
им следовать.
Фундаментальные религиозно-аскетические понятия, такие,
как «самозабвенный» и «безгрешный», не имеют внутри экономической
жизни никакого смысла. Для настоящего святого грех -
экономика как таковая (*«Negotium (под ним подразумевается любой промысел: предпринимательство
называется «commercium») negat otium neque querit veram quietem, quae est
deus»636, - говорится в декрете Грациана (ср. с. 80)), а не только ростовщичество и довольство
богатством или же зависть к нему бедных. Слова о «полевых
лилиях» являются для глубоко религиозных (и философских)
натур безусловной истиной. Натуры эти всем центром тяжести
своего существа пребывают вне экономики и политики, как и вне
всех прочих фактов «этого мира». Об этом мы знаем по эпохе как
Иисуса, так и св. Бернара и фундаментальному ощущению сегодняшней
русскости, а также и по образу жизни Диогена или
Канта. Потому и избирают такие люди добровольную бедность и
странничество и укрываются в монашескую келью и кабинет
ученого. Религия и философия никогда не предаются экономической
деятельности, и занимается ею всегда лишь политический
организм данной церкви или социальный организм теоретизирующего
общества. Такая деятельность всегда оказывается компромиссом
с «этим миром» и знаком «воли к власти» (**Вопрос Пилата устанавливает также и соотношение между экономикой и
наукой. Религиозный человек будет впустую с катехизисом в руке пытаться
улучшить происходящее в окружающем политическом мире. Мир же преспокойно
идет своей дорогой, предоставляя тому думать о нем все, что угодно. Перед
святым открывается выбор: приспособиться (и тогда он делается церковным
политиком и бессовестным человеком) или бежать от мира в отшельничество,
даже в потусторонность. Однако то же самое повторяется, и не без комизма,
внутри городской духовности. Философ, возведший здесь свою полную абстрактной
добродетели и единственно верную этически-социальную систему, желал бы,
как и следовало ожидать, раскрыть экономической жизни глаза на то, как ей
следует себя вести и к чему стремиться. Картина всегда совершенно одна и та же,
будь система либеральной, анархистской или же социалистической и кем бы она
ни была создана - Платоном, Прудоном или Марксом. Однако также и экономика,
ничуть не смущаясь, идет дальше, предоставляя мыслителю выбор: отступить и
излить свое негодование по поводу этого мира на бумаге или же вступить в него в
качестве экономо-политика, когда с ним произойдет одно из двух - он либо превратится
в посмешище, либо тут же пошлет свою теорию ко всем чертям, чтобы
отвоевать себе ведущее место).
|
| |
| |
