|
Освальд Шпенглер - Закат Европы
|
|
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:16 | Post # 131 |
 Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 11
Из всех закосневших знаков ни один не сделался более чреват
следствиями, чем тот, который мы в нынешнем его состоянии
называем «словом». Несомненно, слово относится к чисто человеческой
истории языка, однако представление о «происхождении
словесного языка» - как оно систематически мыслится и
рассматривается со всеми следующими отсюда выводами - столь
же лишено смысла, как и представление об исходном пункте, с
которого начался язык вообще. У этого последнего нет никакого
мыслимого начала потому, что он дан сразу же, вместе с сущностью
микрокосма, и в нем содержится, у словесного же языка
начала нет потому, что им предполагается наличие уже весьма
совершенных языков сообщения, в спокойно развивающейся
картине которых он занимает место лишь отдельного момента,
достигающего преобладания лишь очень и очень медленно.
Ошибка столь противоположных друг другу теорий, как теории
Вундта и Есперсена (*Который выводит язык из поэзии, танца и особенно из любовного ухаживания.
Progress in language, 1894, S. 357), заключается в том, что они исследуют речь,
осуществляемую посредством слов, как нечто всецело новое и
существующее само по себе, что с неизбежностью приводит к
абсолютно неверной психологии.
Между тем словесная речь - это
нечто чрезвычайно позднее и отпочковавшееся, последний цвет
на древе звуковых языков, а вовсе не молодой побег.
В действительности чистого словесного языка вообще не бывает.
Никто не разговаривает без того, чтобы при этом не применить
помимо закосневшего словесного запаса еще и другие виды
языка- посредством ударения, такта и мимики, которые куда
изначальнее применяемого словесного языка и полностью срослись
с ним. Прежде всего необходимо иметь в виду, что донельзя
запутанное царство сегодняшних словесных языков не представляет
в своем строении цельного внутреннего единства, имеющего
одну историю. Всякий известный нам словесный язык чрезвычайно
многосторонен, и у каждой из его сторон имеется собственная
судьба в рамках истории целого. Нет такого чувственного
ощущения, которое бы совершенно ничего не значило для истории
словоупотребления.
Следует также проводить строжайшее
различие между звуковым и словесным языками: первый имеет
хождение уже у простейших видов животных, последний же хоть
отличается от него всего лишь в нескольких моментах, но именно
эти моменты оказываются для нас особенно значимыми. Кроме
того, во всяком звуковом языке животных следует отчетливо
разделять мотивы выражения (крик во время течки) и знаки сообщения
(предупредительный крик).
Это, несомненно, относится
и к наиболее ранним словам. Однако возник ли словесный язык
как язык выражения или как язык сообщения? Были ли тот и
другой относительно независимы от каких-либо языков для глаза
(образ, жест) уже на очень ранних своих стадиях? На такие вопросы
не существует ответа, потому что о праформах «слова» в
собственном смысле мы не имеем даже малейшего понятия. Наука
проявляет удивительную наивность, когда полагает, что сможет
найти ключ к происхождению слова в том, что мы называем
примитивными языками и что является лишь несовершенным
отображением чрезвычайно поздней ступени существования языка.
Слово в них - существующее уже давным-давно, высокоразвитое
и само собой разумеющееся средство, однако ничто действительно
«изначальное» таким быть не должно.
Знак, посредством которого (и это сомнению не подлежит) то,
чему предстояло сделаться словесными языками, смогло выделиться
из общих звуковых языков животных, я называю именем
и понимаю под ним звуковое образование, служащее отличительным
знаком чего-то, сущностным образом воспринимаемого
в окружающем мире и сделавшегося посредством именования
numen'ом178. Совершенно избыточны все рассуждения о том,
каковы были свойства этих первых имен. Ни один из ныне доступных
нам человеческих языков ничего нам о них не говорит.
Однако в противоположность современной науке я считаю, что
определяющим моментом было здесь не изменение голосовых
связок, не возникновение какого-то особого способа звукообразования
или что-то еще из физиологических явлений (если они
вообще имели тут место), как и не возрастание способности выражения
имеющимися средствами, например переход от слова к
фразе (Г. Пауль) (*Подобные фразам комплексы звуков известны уже собакам. Когда австралийская
динго, сделав шаг назад от домашнего животного к хищнику, вновь
перешла от лая к волчьему вою, это вполне возможно толковать как переход к
куда более простым звуковым знакам, однако со «словами» это не имеет ничего
общего), но глубокое преобразование в душе: с именем
возник новый взгляд на мир. Если и вообще речь возникла из
страха, из безотчетной робости перед фактами бодрствования,
которая гонит все существа друг к другу, чтобы получить впечатление
близости другого, то с именем происходит мощный подъем.
Имя одновременно затрагивает смысл бодрствования и источник
страха. Мир не просто имеется: в нем ощущается тайна.
Помимо всех целей выражения и сообщения посредством языка
мы еще стремимся именовать то, что загадочно. Животное не
знает загадок. Можно себе представить, какими торжественностью
и благоговением было окружено изначальное наречение
имен. Имя не следует называть всуе: его надо хранить в тайне,
оно обладает опасной властью. С именем был сделан шаг от повседневной
физики животного к метафизике человека. Это был
величайший поворот в истории человеческой души. Теория познания
обыкновенно ставит язык и мышление друг возле друга, и,
если принимать в расчет лишь те языки, которые все еще доступны
нам сегодня, так оно и есть. Однако я полагаю, что возможен
куда более глубокий подход: с именем внутри бесформенной,
общерелигиозной робости возникла определенная религия, религия
в собственном смысле. Религия в таком смысле означает религиозное
мышление. Это есть новое состояние отделившегося от
ощущения творческого понимания. Мы говорим, используя очень
показательный оборот: «размышлять над чем-то». С началом
понимания названных по имени вещей над всем воспринимаемым
возникает высший мир, высший по отчетливой символике и в
связи с положением головы, которую человек, нередко с болезненной
ясностью, ощущает как родину своих мыслей. Мир этот
сообщает прачувству страха цель и перспективу избавления. Все
философское, гелертерское, научное мышление позднейших эпох
вплоть до последних его оснований осталось зависимым от этого
религиозного прамышления.
Первые имена следует мыслить как некие полностью обособленные
элементы в арсенале знаков высокоразвитых звуковых
языков и языков жеста, о богатстве и возможностях выражения
которых у нас более не имеется никакого представления, поскольку
словесные языки сделали все прочие средства зависимыми от себя и их дальнейшее развитие велось словесными языками
лишь применительно к себе самим (*Все вообще сегодняшние языки жестов (Delbriick, Grundfragen d. Schprachforsch.,
S. 49 ff. со ссылкой на работу Jorio о жестах неаполитанцев) предполагают
словесный язык и всецело зависимы от его мыслительной систематики, например
язык жестов, развитый североамериканскими индейцами с той целью, чтобы их
племена, при большом разнообразии и несходстве отдельных словесных языков,
могли объясняться друг с другом (Wundt, Volkerpsychologie I, S. 212. Так, на этом
языке возможно выразить следующее сложное предложение: «Белые солдаты,
которых ведет офицер высокого звания, однако недалекого ума, поймали индейцев
мескалеро»), или мимика актеров). Однако к тому времени, как
с именем начался переворот и одухотворение техники сообщения,
зрение уже безоговорочно возобладало над прочими чувствами.
Человек бодрствовал в световом пространстве, его переживанием
глубины было излучение зрения к световым источникам и преградам
для света, и свое «я» он воспринимал как светоцентр.
Альтернатива «видимое-невидимое» всецело господствует в том
понимании, в котором возникли первые имена. Быть может, первыми
numina были вещи светомира, которые человек воспринимал,
слышал, наблюдал, что в них происходило, однако не видел!
Нет сомнения, что группа имен (как и все, что когда-либо составляло
эпоху в судьбах мира) прошла период быстрого и мощного
развития. Весь светомир, где каждая вещь обладает свойствами
положения и долготы в пространстве, был уже очень скоро со
всеми своими напряжениями между причиной и действием, вещью
и качеством, вещью и «я», размечен бесчисленными именами
и тем самым закреплен в памяти. Ибо то, что мы сегодня называем
памятью, есть способность сохранять для понимания
названное посредством имени. Над царством понятых зримых
вещей возникает духовный мир названий, у них общие логические
свойства- чистая экстенсивность, полярная упорядоченность
и подчиненность принципу каузальности. Все связанные со
словом образования (возникшие гораздо позже), такие, как падеж,
местоимение, предлог, имеют по отношению к именуемым единствам
каузальный или локальный смысл; прилагательные, а также
глаголы во многих случаях возникают парами противоположностей:
зачастую это поначалу одно и то же слово, которое, как в
изученном Вестерманом языке эве, произносится высоко или
низко, чтобы обозначить, к примеру, большое или маленькое,
далекое или близкое, пассивное или активное. Впоследствии этот
остаток языка жестов всецело переходит в словесную форму, как
это все еще вполне отчетливо обнаруживается в словах makros и
mikros179 в греческом и в звуке «и» в египетских понятиях, связанных
со страданием. Эта форма мышления в противоположностях,
начинаясь с пар противопоставленных слов, становится
основой всей неорганической логики и превращает любой научный
поиск истин в движение в понятийных противоположностях,
в котором неизменно преобладает оценка старого воззрения как
заблуждения, а нового - как истины.
Второй великий перелом наступает с возникновением грамматики.
После того как к имени добавляется предложение, а к словесному
знаку - словосочетание, размышление (мышление в словесных
связях, имеющее место по восприятии того, для чего
имеются словесные обозначения) становится определяющей особенностью
человеческого бодрствования. Праздный вопрос-
содержались ли настоящие предложения в языках сообщения еще
до появления подлинных имен. Правда, предложение в сегодняшнем
значении развилось из собственных предпосылок, пройдя
собственные этапы внутри этих языков, однако оно тем не менее
уже предполагает существование имени. Только духовный перелом,
наступивший с появлением имен, делает возможными предложения
как мыслительные связи. Причем нам следует допустить,
что в чрезвычайно развитых бессловесных языках, при постоянном
ими пользовании, один момент вслед за другим
оказывается преобразованным в словесную форму и тем самым
включается во все более и более замкнутую конструкцию. Таким
образом, внутреннее строение всех словесных языков покоится на
куда более древних структурах и его дальнейшее формирование
не зависит от словарного запаса и его судеб. Верно скорее обратное.
Дело в том, что вместе с возникновением строения предложения
первоначальная группа единичных имен превращается в систему
слов, характер которых определяется уже не их собственным,
но грамматическим их значением. Имя возникает как нечто
новое, исключительно само по себе. Части речи же возникают как
элементы предложения; и теперь сюда в необозримом количестве
устремляются единицы содержания бодрствования, которые желают
быть обозначенными, быть представленными в этом мире
слов, пока наконец в размышлении «всё» некоторым образом не
становится словом.
Начиная с этого момента главным и решающим становится
предложение. Мы говорим предложениями, а не словами. Попытки
определить то и другое предпринимаются без конца, и всегда
без успеха. По Ф. Н. Финку, словообразование - это аналитическая
деятельность духа, а построение предложений - синтетическая,
причем первая предшествует второй. Обнаруживается, что
воспринимаемая действительность может пониматься очень различным
образом, и потому слова можно группировать, исходя из
чрезвычайно разнообразных точек зрения*. Однако, согласно
общепринятому определению, предложение есть языковое выражение
одной мысли, по Г. Паулю, оно есть символ, связывающий
в душе говорящего несколько представлений. Все эти определения
друг другу противоречат. Мне кажется, постигнуть суть
предложения из его содержания абсолютно невозможно. Просто
мы называем относительно наибольшие механические единства в
использовании языка предложениями, а относительно наименьшие
- словами. Далее этого значимость грамматических законов
не простирается. Однако продолжающая свое поступательное
движение речь уже более не является механизмом и прислушивается
не к законам, но к такту. Так что расовая черта содержится
уже в том, как укладывается в предложения то, что необходимо
сообщить. У Тацита и Наполеона предложения не такие, как у
Цицерона и Ницше. Англичанин синтаксически подразделяет материал
иначе, чем немец. Не представления и мысли, но мышление,
образ жизни, кровь определяют в языковых общностях-
примитивной, античной, китайской, западноевропейской- тип
разграничения предложений как единств, а тем самым - и механическую
связь слова с предложением. Границу между грамматикой
и синтаксисом следует намечать там, где завершается механический
момент - язык и начинается органический - речь: употребление
языка, обычай, физиономия того, как человек себя
выражает. Другая граница пролегает там, где механическая
структура слова переходит в органические факторы звукообразования
и произношения. По выговору английского th - этой расовой
черточке ландшафта- зачастую еще можно опознать даже
детей иммигрантов. Лишь то, что находится в промежутке между
произношением и выражением, «язык» как таковой, обладает
системой, является техническим средством и потому изобретается,
улучшается, изменяется, снашивается; сами же произношение
и выражение накрепко связаны с расой. По произношению мы
узнаем своего знакомого, даже его не видя, как и представителя
чужой расы, хотя бы он говорил на абсолютно правильном немецком.
У значительных передвижек согласных, как в староверхненемецком
в каролингскую и в средневерхненемецком - в позд-
неготическую эпоху, имеется ландшафтная граница, и они затрагивают
лишь речь, но не внутреннюю форму предложения и
слова.
Слова - это, как сказано, относительно наименьшие механические
единства в предложении. Быть может, ничто не характеризует
мышление человеческого вида с такой яркостью, как тот способ,
каким получаются эти единства. Для негра банту одна вещь,
которую он видит, сперва принадлежит очень большому числу
категорий постижения. В силу этого слово состоит из ядра (корень)
с некоторым числом односложных префиксов. Если он
говорит о женщине в поле, соответствующее слово приблизительно
таково: живое- одно- большое- старое- женское-
там - человек. Здесь семь слогов, однако они обозначают один-
единственный, острый и чрезвычайно чуждый для нас акт постижения.
Есть языки, в которых слово почти совпадает с предложением.
Таким образом, предложение формируется в ходе постепенной,
осуществляющейся шаг за шагом замены телесных или звуковых
жестов грамматическими, и процессе этот так никогда и не
заканчивается. Чистых словесных языков не бывает. Особенность
деятельности говорения словами, как это все с большей отчетливостью
вырисовывается, состоит в том, чтобы посредством звуков
слов пробуждать ощущения значений, которые через словосочетания
вызывают в нас ощущения последующих связей. Школа
языка научила нас понимать эти сжатые, лишь намекающие
формы как световых предметов и световых связей, так и отвлеченных
от них мыслительных предметов и мыслительных связей.
Слова лишь называются, а не употребляются как определения, и
слушающий должен почувствовать, что имеется в виду. Иной
речи не существует, и потому в понимании сегодняшней речи
жесты и тон принимают куда большее участие, чем обыкновенно
полагают.
Последнее великое событие в этой истории, с которым формирование
языка приходит до некоторой степени к своему завершению,
- возникновение глагола. Глагол предполагает уже
чрезвычайно высокую степень абстракции, ибо существительные
- это слова, также выделяющие для размышления предметы,
чувственно обособленные («незримое» ведь тоже обособлено) в
световом пространстве; глаголы же обозначают типы изменения,
которые не видятся, но устанавливаются посредством отвлечения
от особенностей единичных случаев, имеющих место в безграничной
подвижности светомира, и возникают в виде понятий.
«Падающий камень» - вот изначальное единство впечатления.
Однако вначале происходит разделение движения и движущегося,
а затем «падать» как один род движения обособляется от бесчисленных
прочих, имеющих не поддающееся учету число переходов
(«опускаться», «парить», «рушиться», «скользить»). Различия
мы не «видим»: оно «познается». Можно еще предположить,
что многие виды животных обладают субстантивными знаками, а
вот что глагольными- ни в коем случае. Различие между
«убегать» и «бежать» или «лететь» и «уноситься» выходит далеко
за пределы видимого и постижимо лишь для привычного к слову
бодрствования. В основе этого различия нечто метафизическое.
Однако теперь, с «мышлением в глаголах», доступной для размышления
сделалась и сама жизнь. Из живого впечатления, производимого
на бодрствование, из становления, которому язык
жестов без труда подражает и суть которого, таким образом, остается
им не затронутой, незаметно выделяется однократное, т. е.
сама жизнь, а остаток с исключительно экстенсивной определенностью
входит в знаковую систему как следствие одной причины
(«ветер дует», «светает», «крестьянин пашет»). Необходимо
всецело погрузиться в окаменелые различия подлежащего и сказуемого,
действительного и страдательного залогов, настоящего
времени и перфекта, чтобы увидеть, как управляет здесь чувствами
рассудок, как он обездушивает действительность. В случае
существительных мыслительный предмет (представление) можно
рассматривать как отображение зримого предмета, в случае же
глагола оказывается, что на место органического помещено нечто
неорганическое. Тот факт, что мы живем, а тем самым - что в
данный момент мы нечто воспринимаем, становится длительностью
как качеством воспринимаемого; если выразить это в глагольной
форме: воспринимаемое длится. Оно «есть». Так в конце
концов оформляются категории мышления, упорядоченные в
зависимости от того, что для него естественно, а что нет; так
время оказывается измерением, судьба- причиной, живое-
химическим или психическим механизмом. Так возникают
стили математического, юридического, догматического мышления.
Отсюда раскол, который представляется нам неотделимым от
сущности человека, на деле же он выражает лишь господство в
его бодрствовании словесного языка. Это средство связи между
«я» и «ты» превратило из-за своего совершенства животное понимание
ощущения в мышление посредством слов, которое берет
ощущение под опеку. «Рассуждать»- значит общаться с самим
собой посредством словесных значений. Вот деятельность, абсолютно
невозможная в рамках любой другой разновидности языка
и делающаяся с завершением словесного языка характерным
признаком жизненных обыкновений целых классов людей. Если
с выделением из речи закосневшего обездушенного языка истина
делается несовместимой с произносимым, то это фатальным образом
относится и к знаковой системе слов. Отвлеченное мышление
состоит в употреблении конечной словесной структуры,
в схему которой оказывается втиснутым бесконечное жизненное
содержание. Понятия уничтожают существование и фальсифицируют
бодрствование. Некогда, в раннее время истории языка,
когда понимание еще пыталось самоутвердиться перед лицом
ощущения, эта механизация была для жизни безразлична. Теперь
человек из существа, которое иной раз думает, сделался мыслящим
существом и идеал всех систем мысли состоит в том,
чтобы окончательно и всецело подчинить жизнь власти духа. Это
происходит в теории, когда в качестве действительного признается
только познанное, а действительное клеймится как кажимость
и обман чувств. Это происходит и на практике, когда с
помощью общеэтических принципов заставляют умолкнуть голос
крови (*Всецело истинна одна лишь техника, поскольку слова представляют здесь
всего только ключи к действительности и предложения исправляются до тех пор,
пока они не сделаются действенными, а вовсе даже не «истинными». Гипотеза
претендует не на верность, но на применимость).
И то и другое, логика и этика, являются системами абсолютных
и вечных истин для духа, и именно в силу этого обе они неистинны
для истории. Какую бы убедительную победу ни одерживал
в царстве мыслей внутренний глаз над глазом внешним, в
царстве фактов вера в вечные истины оказывается мелочной и
абсурдной драмой, разыгрывающейся в отдельных человеческих
головах. Истинной системы мысли существовать не может, поскольку
никакой знак не заменяет действительности. Глубокие и
честные мыслители неизменно приходили к заключению, что
всякое знание заранее определено своей собственной формой и
никогда не в состоянии достичь того, что подразумевается словом,
за исключением опять-таки техники, в которой понятия являются
средством, а не самоцелью. И этому ignorabimus180 соответствует
узрение всех подлинных мудрецов, что абстрактные
фундаментальные жизненные принципы получают права гражданства
лишь как обороты речи, под которыми продолжает свое
неизменное течение повседневная жизненная практика. В конечном
счете раса оказывается сильнее языка, и потому среди всех
великих влияние на жизнь оказывали лишь те мыслители, которые
были личностями, а не ходячими системами.
В соответствии со сказанным во внутренней истории словесных
языков обнаруживается три этапа. На первом внутри высокоразвитых,
однако бессловесных языков сообщения появляются
первые имена как величины небывалого понимания. Мир пробуждается
как тайна. Начинается религиозное мышление. На втором
этапе полный язык сообщения оказывается постепенно переведенным
в грамматические величины. Жест делается предложением,
а предложение превращает имена в слова. В то же время
предложение становится великой школой понимания в противоположность
ощущению, и восприятие значения, делающееся все
более чувствительным к абстрактным связям в механизме предложения,
вызывает на свет льющееся через край изобилие флексий,
навешивающихся прежде всего на существительное и глагол,
«пространственное» и «временное» слова181 соответственно.
Это - расцвет грамматики, который следует (с большой, правда,
осторожностью) отнести ко времени, быть может, за два тысячелетия до начала египетской и вавилонской культур. Для третьего
этапа характерно стремительное увядание флексий и тем самым
замена грамматики синтаксисом.
Одухотворение человеческого
бодрствования заходит так далеко, что оно более не нуждается
в создаваемой флексиями наглядности и способно с
уверенностью и непринужденностью выразить себя- взамен
пестрых зарослей словесных форм - посредством едва заметных
намеков (частица, порядок слов, ритм) при максимально лаконичном
употреблении языка. Через речь при помощи слов понимание
достигает господства над бодрствованием; сегодня оно
изготавливается к тому, чтобы освободиться от принуждения
чувственно-языкового механизма в пользу чистой механики духа.
В контакт вступают не чувства, но дух.
И вот на этом третьем этапе истории языка, которая как таковая
происходит в биологической картине мира* и потому принадлежит
человеку как типу, в дело вступает история высших культур,
которая совершенно новым «языком дали», письмом, мощью
его внутренней сути производит в судьбе словесных языков внезапный
поворот.
Египетский язык уже начиная с 3000 г. пребывает в состоянии
стремительного грамматического разложения, то ж е - и шумерский
в так называемом eme-sal («женском языке»), литературном
языке, письменный же китайский, который в противоположность
всем разговорным языкам китайского мира уже издавна является
обособленным в себе языком, лишен флексий уже в самых древних
известных нам текстах, так что лишь совсем недавно удалось
установить, что флексия в нем действительно когда-то была.
Индогерманская система известна нам лишь в полном упадке. От
падежа древневедийского языка (ок. 1500) в античных языках
тысячелетие спустя уцелели лишь обломки. Начиная с Александра
Великого из эллинистического разговорного языка исчезают:
из склонения- двойственное число, из спряжения- весь
пассивный залог. Западноевропейские языки, хотя их происхождение
в высшей степени разнообразно, и германские языки происходят
из примитивных условий, романские же - из высокоцивилизованных,
видоизменяются в одном направлении: романские
падежи, за исключением немногих, исчезают, английские же с
Реформацией пропадают напрочь. В начале XIX в. немецкий
разговорный язык окончательно распрощался с генитивом и собирается
отказаться от датива. Лишь попытавшись перевести
отрывок тяжелой и богатой смыслами прозы, к примеру Тацита
или Моммзена, «обратно» в чрезвычайно древний флексионный
язык (вся наша переводческая работа совершается от более древних
состояний языка к более новым), мы получим явное доказательство того, что за это время техника знака улетучилась в технику
мысли, прибегающую к сокращенному, однако насыщенному
смыслом знаку лишь в качестве намека, понимаемого только
теми, кто посвящен в соответствующую языковую общность. Вот
почему для западного человека безусловно исключено понимание
священных китайских книг, но также и понимание праслов всякого
другого культурного языка, Аоуо? и арут]Ш, атмана и брахмана
в санскрите, - слов, отсылающих к мировоззрению, в котором
следует вырасти, чтобы понимать его знаки.
Можно считать, что внешняя история языка в ее важнейших
элементах всецело нами утрачена. Ее раннее время залегает глубоко
в примитивной эпохе, и напомним еще раз*, что нам следует
представлять себе «человечество» в то время в виде малых обособленных
толп, затерянных на широких просторах. Переворот в
душе наступает тогда, когда взаимное соприкосновение делается
правилом и, наконец, чем-то само собой разумеющимся, однако
именно потому нет никакого сомнения в том, что с помощью
языка это соприкосновение вначале отыскивалось, а впоследствии
- упорядочивалось или предотвращалось и что лишь впечатление,
производимое густо заселенной людьми Землей, делает
единичное бодрствование более напряженным, духовным, умным,
заставляя взмыть вверх и словесный язык, так что, возможно,
возникновение грамматики связано с многочисленностью как
расовой характеристикой.
Никаких новых грамматических систем с тех пор не возникало,
лишь производные от тех, что уже имелись. Об этих подлинных
праязыках, их строении и звучании мы не знаем совершенно
ничего. Как бы далеко в прошлое мы ни заглянули, мы видим, что
каждый уже пользуется окончательно оформившимися системами
языка как чем-то вполне естественным, каждый ребенок их
изучает. Нам кажется невероятным, чтобы когда-либо могло быть
по-другому, чтобы когда-то, быть может, слушание таких редких
и таинственных языков сопровождалось глубоким трепетом, как
это было и все еще продолжает быть в историческое время с
письмом. И тем не менее нам следует считаться с возможностью
того, что в мире бессловесных способов сообщения словесные
языки делались сословной привилегией, ревностно охраняемым
тайным владением. То, что склонность к этому существует, явствует
из тысячи примеров - французский язык как язык дипломатов,
латынь - как язык ученых, санскрит - как язык жрецов. Это
есть предмет гордости породистых кругов- быть в состоянии
говорить друг с другом так, чтобы «другие» тебя не понимали.
Язык, предназначенный для всех и каждого, низок. Находиться с
кем-либо «в речевом общении»183- это преимущество или претензия. Свидетельством подлинной буржуазной спеси является
употребление образованными литературного языка и презрение к
диалекту. Только мы живем в такой цивилизации, в которой дети
учатся читать как ходить, как чему-то само собой разумеющемуся.
Во всех ранних культурах это было редкое и не всякому доступное
искусство. Я убежден, что не иначе обстояло дело и со
словесным языком.
Темп языковой истории чудовищно скор. Уже столетие означает
здесь очень много. Вспоминается язык жестов североамериканских
индейцев, сделавшийся необходимым, потому что стремительное
изменение диалектов исключило другой способ объяснения
между племенами. Можно также сравнить открытую
недавно на форуме надпись (ок. 500) с латынью Плавта (ок. 200),
а его язык - с языком Цицерона. Если принять, что древнейшие
ведические тексты отразили состояние языка на 1200 г., то уже
состояние 2000 г. окажется настолько иным, что никакого, даже
самого отдаленного о нем представления не сможет составить
ученый-индогерманист с его методом обратных заключений.
Однако allegro обращается в lento в тот самый момент, как на
сцену является письмо, язык длительности, удерживая систему на
совершенно различных возрастных ступенях и ее парализуя.
Именно потому все развитие оказывается скрытым от нас: мы
имеем лишь остатки письменных языков. От египетского и вавилонского
языкового мира у нас еще имеются оригиналы от
3000 г., однако древнейшие индогерманские остатки - это копии,
языковое состояние которых куда младше содержания.
Все это принципиально различным образом определяет судьбу
грамматики и словарного запаса. Первая связана с духом, второй
- с предметами и местами. Естественному внутреннему преобразованию
подвергаются лишь грамматические системы. Напротив
того, к психологическим предпосылкам словоупотребления
относится то, что, хотя произношение и меняется, внутренняя
механическая звуковая структура делается тем стабильнее, ибо на
ней основывается суть именования. Большие семьи языков - это
исключительно грамматические семьи. Слова в них, так сказать,
безродны и кочуют из одной в другую. Принципиальная ошибка
языкознания, и в первую очередь индогерманского, заключается в
том, что оно рассматривает грамматику и словарный запас как
нечто единое. Все профессиональные языки: язык охотников,
солдат, спортсменов, моряков, ученых - есть на самом деле лишь
словесные арсеналы, которые могут быть использованы в рамках
любой грамматической системы. Полуантичный словарный запас
химии, французский- дипломатии, английский- ипподрома в
равной мере приобрели права гражданства во всех современных
языках. И если мы заговариваем в связи с этим об «иностранных
словах», то к ним можно отнести большую часть «корней» всех
древних языков. Все имена прикрепляются к вещам, которые они
обозначают, и разделяют судьбу этих вещей. В греческом языке
названия металлов- чужого происхождения, а такие слова, как
ravpos, xtT^v? otvo?184, - семитские. В хеттских текстах из Богаз-
кёя* встречаются индийские числительные, причем в технических
выражениях, пришедших туда вместе с разведением лошадей.
Латинские административные выражения проникли во множестве
на греческий Восток**, немецкие, начиная с Петра
Великого, - в русский язык, арабские слова - в математику, химию
и астрономию Западной Европы. Норманны, сами германцы,
наводнили английский французскими словами. В банковском
деле германских языковых областей кишмя кишат итальянские
выражения. В еще куда более значительной степени из одного
языка в другой должны были перекочевывать массы обозначений
в примитивное время - с культурой зерновых, разведением крупного
рогатого скота, с металлами, оружием и вообще со всяким
ремеслом, обменом и правовыми отношениями между племенами.
Точно так же и совокупность географических названий всегда
переходит во владение господствующего в данный момент языка,
так что значительная часть греческих географических названий -
карийского происхождения, а немецких - кельтского. Без преувеличения
можно утверждать: чем более общеупотребительно ин-
догерманское слово, тем оно моложе и тем с большей вероятностью
оно иностранное. Как раз наидревнейшие имена относятся к
строго оберегаемой личной собственности. У латыни и греческого
общими являются лишь очень молодые слова. Или же слова
«телефон», «газ», «автомобиль»- из словесной кладовой «пра-
народа»? Предположим, для примера, что три четверти арийских
«праслов» происходят из египетского или вавилонского языков
3-го тысячелетия; так вот, в санскрите через тысячу лет его бесписьменного
развития мы бы не смогли обнаружить ни одного из
них, ибо также и бесчисленные заимствованные немецким языком
из латыни слова сделались в нем совершенно неузнаваемыми.
Окончание -ette в Henriette этрусского происхождения. Вот и
спрашивается: сколько еще «подлинно семитских» или «подлинно
арийских» окончаний может оказаться тем не менее заимствованными,
просто теперь уже невыявляемыми в качестве чужих?
Как объяснить необычайное сходство многих слов австралийских
и индогерманских языков?
Несомненно, индогерманская система самая юная и потому
наиболее духовная. Выведенные из нее языки господствуют сегодня
на Земле, однако существовала ли она вообще ок. 2000 г. в
качестве особой грамматической конструкции? Как известно,
сегодня предполагается одна-единственная исходная форма для
арийской, семитской и хамитской форм. Древнейшие индийские
письменные фрагменты фиксируют состояние языка, возможно,
на 1200 г., древнейшие греческие, возможно, на 700 г. Однако
индийские имена людей и богов встречаются в Сирии и Палестине
уже куда раньше этого*, причем их носители появляются вначале
как воины-наемники, а затем - как властители (**См. следующий раздел). Можно
вспомнить о том, как некогда подействовало на мексиканцев
испанское огнестрельное оружие. Не могли ли эти сухопутные
викинги, эти первые всадники- люди, сросшиеся с лошадью,
вселявшие ужас, который все еще отражается в сказании о кентаврах,
странствуя в поисках приключений, утвердиться ок.
1600 г. на северных равнинах, принеся с собой язык и мир богов
индийского рыцарского времени заодно с арийским сословным
идеалом расы и образа жизни? В соответствии с тем, что сказано
о расе выше, это и без всякого «переселения» «пранарода» объяснило
бы расовый идеал говорящей по-арийски области. Рыцари-
крестоносцы основывали свои государства на Востоке точно так
же, причем делали это точно на том же месте, где за 2500 лет до
них - герои с именами Митанни185.
Или же эта система была ок. 3000 г. всего лишь незначительным
диалектом утраченного языка? Романская языковая семья
господствовала ок. 1600 г. по Р. X. по всем морям. Ок. 400 г. до
Р. X. «праязык» на Тибре обладал областью распространения в 50
кв. миль. Географическая картина грамматических семей наверняка
была ок. 4000 г. все еще весьма пестрой. Семито-хамито-
арийская группа (если она была некогда единой) вряд ли имела
тогда такое уж большое значение. Мы то и дело натыкаемся на
обломки древних языковых семей, некогда несомненно принадлежавших
к очень распространенным системам. К ним относятся
этрусский, баскский, шумерский, лигурский, древние малоазиатские
языки. В архиве из Богазкёя установлено пока что восемь
новых языков, бывших в ходу ок. 1000 г. При тогдашних темпах
изменения ок. 2000 г. арийский мог образовывать единство с
языками, о которых мы сегодня не можем и догадываться.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:17 | Post # 132 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 13
Письменность- совершенно новый вид языка, означающий
полное изменение человеческих отношений бодрствования, поскольку
освобождает их от диктата современности. Образные
языки, обозначающие предметы зрительно, куда старше, старше, быть может, чем все слова; однако в письменности картинка обозначает
зримую вещь не непосредственно, но сперва- слово,
нечто уже отвлеченное от ощущения. Это первый и единственный
пример языка, который изначально требует наличия развитого
мышления, а не приносит его с собой.
Таким образом, поскольку деятельность письма и чтения куда
абстрактнее деятельности речи и слуха, письменность предполагает
полностью развитую грамматику. Читать - это значит следовать
письменному образу с ощущением значения соответствующих
звучаний слов. Письменность содержит знаки не для вещей,
но для других знаков. Грамматический смысл должен
дополняться мгновенным пониманием.
Слово принадлежит человеку вообще; письменность принадлежит
исключительно культурному человеку. В отличие от словесного
языка она не частично, но всецело обусловлена политическими
и религиозными судьбами всемирной истории. Все виды
письменности возникают в отдельных культурах и принадлежат к
их глубочайшим символам. Однако обобщающей истории письменности
все еще нет, а что до психологии ее форм и их преобразований,
то не было даже попытки ее создать. Письменность -
это великий символ дали, и не только в пространственном смысле,
но в первую очередь - длительности, будущего, воли к вечности.
Речь и слушание свершаются лишь вблизи и в настоящем;
однако при помощи письма человек обращается к людям, которых
никогда не видел или которые даже еще не родились, и голос
человека делается слышен спустя столетия после его смерти.
Письмо есть один из первых отличительных признаков исторического
дара. Именно поэтому ничто так ярко не характеризует
культуру, как ее внутреннее отношение к письму. Если мы так
мало знаем об индогерманском языке, то это связано с тем, что
две наиболее ранние культуры, пользовавшиеся его системой,
индийская и античная, вследствие свойственной им неисторичности
не только не изобрели собственной письменности, но даже
чужую позаимствовали только в позднее время. И в самом деле,
все искусство античной прозы создано непосредственно для уха.
Читали ее, словно говорили вслух; мы же, напротив, говорим все
«как по писаному» и потому из-за извечного колебания между
письменным образом и словесным звучанием так и не пришли к
разработанному в аттическом смысле стилю прозы. Напротив
того, в арабской культуре всякая религия разрабатывала собственную
письменность и сохраняла ее даже при смене языка: долговременность священных книг и учений и письмо как символ
длительности образуют здесь неразрывное целое. Древнейшие
свидетельства буквенного письма мы имеем в восходящих, быть
может, к X в. до Р. X. южноаравийских видах письменности - минейском и сабейском (несомненно, принадлежащих разным сектам). Иудеи, манданты и манихейцы в Вавилоне говорили на
восточноарамейском языке, однако у всех имелась собственная
письменность. Со времени Аббасидов господствующей здесь
становится арабская письменность, однако христиане и иудеи
продолжают писать по-своему и дальше186. Ислам распространял
арабскую письменность среди своих приверженцев повсюду,
говорили ли они на семитских, монгольских, арийских или негритянских
языках*. С традицией письма повсюду возникает неизбежное
различие между письменным и разговорным языком.
Письменный язык применяет символику длительности к состоянию
собственной грамматики, которая медленно и неохотно следует
за изменениями разговорного языка, и поэтому последний
всегда представляет собой состояние языка более новое. Так,
существует не одно эллинистическое KOLVTJ^1 **, но два, и колоссальное
отстояние письменной латыни от живой в императорское
время в достаточной степени засвидетельствовано строением
раннероманских языков. Чем древнее цивилизация, тем резче
различие, вплоть до того отстояния, что существует ныне между
письменным китайским языком и гуаньхуат, языком северокитайских
образованных кругов. Это уже не два диалекта, но два
совершенно чужих друг другу языка.
Однако в этом уже находит отражение тот факт, что письменность
- предмет в высшей степени сословный и с незапамятных
времен является привилегией духовенства. Крестьянство внеис-
торично и потому бесписьменно. Существует, правда, и явное
нерасположение расы к письму. Как мне кажется, это имеет величайшее
значение для графологии: чем больше в писце расы, тем
самовластнее обращается он с орнаментальным строением письма,
которое становится у него всецело персональным построением
линий. Некоторое благоговение перед своеобразными формами
знака возникает при письме лишь у человека табу, так что он
непроизвольно старается воспроизвести их вновь и вновь. В
этом - различие между деятельным человеком, творящим историю,
и ученым, который ее только зарисовывает, «увековечивает
». Во всех культурах письменность находится в распоряжении
духовенства, к которому следует причислить также писателя
и ученого. Знать письмо презирает. Она «велит записать». Испокон
века эта деятельность имела отношение к духовности и духовенству.
Вечными истины становятся вовсе не в речи, но лишь на
письме. Это все та же противоположность замка и собора: что
должно здесь длиться - деяние или истина? Первоисточник сохраняет
факты, священное писание- истины. То, что там есть
хроника и архив, здесь - учебник и библиотека. И потому помимо
культового сооружения существует еще нечто такое, что не украшено
орнаментом, но само есть орнамент* - книга. История
искусства всех ранних времен должна была бы поставить во главу
угла письмо, причем скорее письмо курсивное, чем монументальное.
На них можно в наиболее чистом виде познать, что есть
готический, а что - магический стиль. Никакой орнамент не имеет
той задушевности, которой обладает форма единственной буквы
или исписанная страница. Нигде арабеска не является в более
совершенном виде, чем в изречениях из Корана на стене мечети.
А есть ведь еще великое искусство буквиц, архитектура книжной
иллюстрации, скульптура переплета! Каждая страница Корана,
написанного куфическим письмом, воздействует на вас, как гобелен.
Готический евангелиарий189- как маленький собор. Для
античного искусства весьма характерно то, что оно хватается за
всякий предмет и его украшает, за исключением одного только
письма и книжного свитка. В этом проявляется ненависть античности
к длительности, презрение к технике, которая, несмотря ни
на что, есть больше, чем техника. Ни в Греции, ни в Индии не
было искусства монументальной надписи, какое существовало в
Египте, и никому, как кажется, и в голову не приходило, что лист,
собственноручно исписанный Платоном, является реликвией, как
не думали и о том, чтобы, к примеру, сохранять в Акрополе драгоценный
экземпляр драм Софокла.
В результате возвышения города над селом к знати и духовенству
добавляется буржуазия и городской дух выдвигает претензию
на господство, письмо же из глашатая славы аристократии и
вечных истин становится средством делового и научного сообщения.
Если античная и индийская культуры как глашатая его
вообще отвергли, то на служебную роль они его допустили, призвав
из чужих краев: буквенное письмо постепенно проникает
сюда в качестве презренного, повседневного инструмента. Одновременными
и по значимости равными этому событию были введение
фонетического знака в Китае ок. 800 г. и - прежде всего -
изобретение книгопечатания на Западе в XV в.: символ длительности
и дальности был мощно подкреплен большим количеством.
Наконец, цивилизации совершили последний шаг к тому, чтобы
привести письменность к целесообразной форме. Как упоминалось,
изобретение буквенного письма было в египетской цивилизации
чисто техническим новшеством; то же самое можно сказать
и о единой китайской письменности, которую Ли Сы, канцлер
китайского Августа, ввел в 227 г.; наконец, новый вид письменности
возник также и у нас, подлинное значение чего было оценено
немногими. То, что египетское буквенное письмо вовсе не
было чем-то окончательным и завершенным, доказывается изобретением стенографии, которая достоинством равна алфавиту и
является не только сокращенным письмом, но и преодолением
буквенного письма - как новый, в высшей степени абстрактный
принцип сообщения. Вполне может статься, что письменные формы
в этом роде полностью вытеснят в следующем столетии буквы.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:18 | Post # 133 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 14
Следует ли совершать попытку написания морфологии культурных
языков уже сегодня? Нет сомнения: пока что наука даже
и не видит перед собой такой задачи. Культурные языки - это
языки исторического человека. Их судьба протекает не в рамках
биологических периодов: она следует органическому развитию
строго вымеренного течения жизни. Культурные языки - это исторические
языки. Прежде всего это означает, что нет такого
исторического события и такого политического института, которые
не определялись бы также и духом применявшегося тогда
языка и которые в свою очередь не влияли бы на дух и форму
этого языка. Строение латинского предложения- еще один результат
римских сражений, поставивших все в целом мышление
народа на службу управления тем, что было в них завоевано.
Отсутствие установившейся нормы в немецкой прозе - дошедшие
до настоящего времени отзвуки Тридцатилетней войны, и раннехристианская
догматика приняла бы иную форму, когда бы древнейшие
письменные памятники не были все составлены по-
гречески, но, как у мандантов, - по-сирийски. Это, однако, означает
следующее: всемирная история пребывает во власти факта
существования письма как подлинно исторического средства
сообщения, между тем как наука об этом почти и не догадывается.
Государство (в высшем смысле) имеет в качестве своего предварительного
условия письменное сообщение; стиль всей политики
прямо-таки определяется тем значением, которым в истори-
ко-политическом мышлении народа в данный момент обладают
первоисточник, архив, подпись, публицистика; борьба вокруг
права- это борьба за или против писаного права; конституции
заменяют материальную силу редакцией параграфов и придают
клочку текста действенность оружия. Язык образует единое целое
с современностью, а письменность - с длительностью, однако не
менее едины устное взаимопонимание и практический опыт, с
одной стороны, письменность и теоретическое мышление- с
другой. К этим противоположностям можно возвести значительнейшую
часть внутриполитической истории всех поздних эпох.
Вечно изменчивые факты письму противостоят, истины его требуют
- вот всемирно-историческая противоположность двух
великих партий, которые в той или иной форме присутствуют во
всех культурах во времена великих кризисов. Одна живет в действительности,
другая противопоставляет ей письменный текст;
все великие революции предполагают литературу.
Группа западноевропейских культурных языков заявляет о себе
в X в. Существующие языковые организмы, а именно германские
и романские устные диалекты, включая сюда также и монастырскую
латынь, на основе единого духа оказываются оформлены
в письменные языки. В развитии немецкого, английского,
итальянского, французского, испанского языков с 900 по 1900 г.
необходимо должна быть одна общая черта, как и в истории греческих
и италийских языков, включая этрусский, с 1100 г. до
императорского времени. Однако что здесь вне зависимости от
области распространения языковой семьи и расы определяется
исключительно ландшафтными границами культуры? Какие
общие изменения происходили в эллинистическом языке и латыни
начиная с 300 г., причем общие в произношении, в словоупотреблении,
в метрике, грамматике и стилистике, какие — в немецком
и итальянском с 1000 г.? И почему в итальянском и
румынском этого нет? Такими вопросами пока еще никто
систематически не занимался.
Всякая культура при своем пробуждении обнаруживает уже
существующие крестьянские языки, языки лишенной городов
сельской местности, «вечные», почти не принимающие участия в
событиях большой истории, а в качестве бесписьменных диалектов
продолжающие существовать еще на протяжении позднего
времени и цивилизации, претерпевая медленные неприметные
изменения. И вот теперь над ними возвышается язык первых двух
прасословий, как первое проявление отношения бодрствования,
обладающего культурой, культурой являющегося. Именно здесь,
в кругу аристократии и духовенства, языки делаются культурными
языками, причем речь принадлежит замку, а язык - собору:
так на пороге развития растительное отделяется от животного,
судьба живого - от судьбы мертвого, органическая сторона взаимопонимания
- от механической стороны. Ибо тотемная сторона
утверждает кровь и время, а сторона табу их отрицает. Тут мы
повсюду и уже очень рано находим закосневшие культовые языки,
святость которых гарантирует их неизменность, - вневременные,
давно отмершие или отчужденные от жизни и искусственно
парализованные системы со строго сохраняемым словарным запасом,
каковой является условием для формулировки вечных
истин. Так окостенел древневедийский в качестве религиозного, а
санскрит- в качестве языка науки. Египетский язык Древнего
царства неизменно сохранялся как язык духовенства, так что
священные формулировки понимались в Новом царстве так же
мало, как Carmen saliare и песня Арвальских братьев190 - во времена Августа (*Поэтому я полагаю также, что этрусский язык играл значительную роль в
римских жреческих коллегиях еще в очень позднюю эпоху). В предвремя арабской культуры разом отмерли в
качестве разговорных языков вавилонский, еврейский и авестийский
языки (вероятно, во 2-м тысячелетии до Р. X.), однако именно
в силу этого они были противопоставлены арамейскому и
пехлеви19 в священных писаниях халдеев, иудеев и персов. То же
самое значение имела готическая латынь для церкви, гуманистическая
латынь - для ученого сословия барокко, церковнославянский
- в России и, пожалуй, шумерский язык - в Вавилоне.
В противоположность этому забота о речи оказывается уместной
при ранних дворах и в ранних замках. Здесь формируются
живые культурные языки. Речь - это языковой обычай, языковая
выучка, хороший тон в звукообразовании и оборотах, изысканный
такт в выборе слов и способе выражения. Все это - характерные
черты расы; этому выучиваются не в монастырской келье и
не в кабинете ученого, но в благородном обращении и на живом
примере. Как язык Гомера (**Именно поэтому следует отчетливо уяснить, что зафиксированные лишь в
эпоху греческой колонизации гомеровские песни могли существовать только на
городском литературном языке - но не на принятом при дворе разговорном языке,
на котором они поначалу исполнялись), так и старофранцузский язык времени
крестовых походов и средневерхненемецкий язык эпохи
Штауфенов возвысились над сельскими говорами в качестве отличительной
сословной особенности аристократических кругов.
Если их творцами называют великих эпиков, скальдов и трубадуров,
то не следует забывать, что для выполнения этой задачи они
должны были вначале получить воспитание в тех кругах, в которых
вращались, в том числе и в языковом отношении. Это великое
деяние, вследствие которого культура становится совершеннолетней,
является достижением расы, а не цеха.
Цель языковой культуры духовенства- понятия и заключения.
Она работает над тем, чтобы слова и формы предложения
применялись максимально диалектически: так возникает и все
возрастает различие между схоластическим и придворным, рассудочным
и светским употреблением языка, так что, несмотря на
все границы между языковыми семействами, в способе выражения
Плотина и Фомы Аквинского, Вед и Мишны имеется нечто
общее. Здесь- исходный момент всякого зрелого гелертерского
языка, который на Западе,- будь он немецкий, английский или
французский, еще и посейчас не избавился от последних следов
своего происхождения из схоластической латыни, и здесь же-
начало всякой методики профессиональных выражений и форм
посылок в заключении. Эта противоположность между способами
взаимопонимания большого света и науки продолжается в
пределах позднего времени еще очень долго. Главное в истории
французского языка, несомненно, вершится в расе, т. е. в речи -
при дворе Версаля и в парижских салонах. Здесь находит свое
дальнейшее продолжение esprit precieux192 романов о короле Артуре,
поднимающийся до господствующей над всем Западом conversation,
беседы, до классического искусства речи. Величайшие
затруднения для греческой философии изначально подготовлялись
тем фактом, что ионийско-аттический язык также всецело
формировался при дворах тиранов и на застольях. Впоследствии
говорить о силлогистике на языке Алкивиада было почти невозможно.
С другой стороны, немецкая проза, не нашедшая в решающий
момент барокко никакой опоры для высшего своего
развития, стилистически все еще и сегодня колеблется между
французскими и латинскими - придворными или учеными - оборотами,
в зависимости от того, желает ли автор выразиться красиво
или точно. А наши классики благодаря своей родословной,
восходящей к церковной кафедре и кабинету ученого, и пребыванию
в замках и при малых дворах в качестве воспитателей выработали,
правда, собственный стиль, которому можно подражать,
однако не создали обязательной для всех специфически немецкой
прозы.
Город добавляет к этим сословным языкам третий, и последний,
язык буржуазии, собственно письменный язык, рассудочный,
целесообразный, прозу в строжайшем смысле слова. Язык
этот слегка колеблется между благородно светским и ученым
способами выражения, в первом случае изобретая все новые обороты
и модные словечки, во втором же - упорно придерживаясь
существующих понятий. Однако по сути своей этот язык имеет
экономическую природу. Он всецело ощущает себя отличительным
признаком сословия в противоположность внеисторичной,
вечной манере разговора «народа», к которой прибегали Лютер и
другие, чем вызывали величайшее негодование своих лощеных
современников. С окончательной победой города городские языки
вбирают в себя также и язык благородного света, и язык науки.
В верхнем слое населения мировых столиц возникает однообразное,
интеллигентное, практичное, устраняющееся от диалектов и
от поэзии KOLVTJ, - такое, какое принадлежит к символике всякой
цивилизации, нечто всецело механическое, точное, холодное,
сопровождаемое минимумом жестов. Эти последние, безродные и
беспочвенные языки, может выучить всякий торговец и грузчик:
эллинистический- в Карфагене и на Оксе193, китайский - на Яве,
английский- в Шанхае, и «речь» не имеет для их понимания
никакого значения. Что же касается их подлинного создателя, им
оказывается не дух расы или религии, но всего-навсего дух экономики.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:18 | Post # 134 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | III. Пранароды, культурные народы, феллахские народы
15
И вот теперь, наконец, мы можем с чрезвычайной осторожностью
приступить к понятию «народ» поближе и внести порядок в
хаос народных форм, который современная историческая наука
только усугубила. Другого слова, которое использовалось бы так
часто и в то же время некритично, не сыскать. Даже весьма скрупулезные
историки, сколько-то потрудившись над теоретическим
прояснением вопроса, в ходе своих дальнейших исследований
опять используют понятия «народ», «часть расы» и «языковая
общность» как совершенно равнозначные. Если они обнаруживают
название народа, то сразу же используют его и в качестве
обозначения языка; найдут надпись в три слова - сразу же устанавливают
расовые родственные связи. Если совпадет несколько
'«корней», тут же как из-под земли вырастает «пранарод» с его
находящейся вдали «прародиной». Современное национальное
чувство еще усилило это «мышление народными единицами».
Однако являются ли эллины, дорийцы или же спартанцы одним
народом? А кельты, галлы и сеноны? Если римляне были
одним народом, то кем тогда были латиняне? И что за единство
подразумевает под собой название этрусков среди населения
Италии ок. 400 г.? Не определяется ли их «национальность» -
точно так же, как басков или фракийцев, - в зависимости от
строения их языка? И понятия о каких народах лежат в основе
таких слов, как «американец», «швейцарец», «еврей», «бур»?
Кровь, язык, вера, государство, ландшафт - что среди всего этого
является определяющим для формирования народа? Вообще говоря,
языковое и кровное родство устанавливаются исключительно
научным способом. Единичный человек абсолютно его в себе
не сознает. Индогерманец - не более чем научное, причем фило-
югическое, понятие. Попытка Александра Великого сплавить
воедино греков и персов полностью провалилась, а силу англонемецкого
чувства общности мы как раз сейчас испытываем на
собственных боках. Однако народ- это взаимосвязь, которая
сознается. Проследим общепринятое словоупотребление. Всякий
человек обозначает как свой «народ» ту общность, которая ему
всего ближе по внутреннему чувству (а он принадлежит к многим),
причем обозначает с пафосом (*Это заходит настолько далеко, что рабочие крупных городов обозначают
как народ себя, исключая тем самым из этого понятия буржуазию, с которой их не
cвязывают никакого о чувства общности, однако буржуазия 1789г. поступала точно
так же).
Более того, он оказывается склонен переносить это весьма специальное понятие, происходящее
из личного переживания, на самые разнохарактерные людские
союзы. Для Цезаря арверны были civitas194, для нас «нацией»
являются китайцы. Поэтому народом были не греки, но афиняне,
и лишь отдельные из них, как Исократ, ощущали себя прежде
всего эллинами. Поэтому из двоих братьев один может называть
себя швейцарцем, а другой, с точно таким же правом, - немцем.
Это не ученые понятия, но исторические факты. Народ- союз
людей, ощущающий себя единым целым. Если чувство угасает,
пусть даже название и всякая единичная семья продолжают существовать
дальше- народа больше нет. Спартиаты народом в
этом смысле себя ощущали, «дорийцы» - возможно, ок. 1100 г.,
но ок. 400 г. - несомненно, нет. Клятва при Клермоне сделала в
подлинном смысле единым народом крестоносцев, мормонов
сделало таковым их изгнание из Миссури (1839)*, мамертинцев,
уволенных наемников Агафокла, сплотила необходимость завоевать
себе пристанище195. Был ли иным принцип народообразова-
ния у якобинцев и гиксосов? Как многие народы могли произойти
от потомства одного вождя или из одной кучки беглецов? Такой
союз может сменить расу- как османы, появившиеся в Малой
Азии в качестве монголов, язык- как сицилийские норманны196,
название - как ахейцы или данайцы. Пока имеется чувство общности,
народ как таковой существует.
От судьбы народов нам необходимо отделять судьбу имен народов.
Часто это бывает единственное, о чем вообще сохранилось
свидетельство; однако возможно ли по имени каким бы то ни
было образом заключать об истории, происхождении, языке или
хотя бы лишь идентификации его носителей? Ошибка исследователей
опять-таки в том, что отношение между тем и другим, причем
не в плане теории, но практически, видится им таким же
простым, как, к примеру, в случае теперешних личных имен. По
имеет ли вообще кто-нибудь представление о количестве заложенных
здесь возможностей? Среди ранних человеческих союзов
бесконечно важен уже сам акт наречения имени. Группа людей
сознательно себя выделяет с помощью имени как некоторого
рода сакральной величины. Однако при этом друг с другом могут
сосуществовать культовые и4 воинские имена, кроме того, эта
группа могла найти в данной местности и другие уже бытующие
здесь имена или получить их по наследству; название племени
может быть заменено на имя героя, как у османов, и, наконец, по
всем границам данной человеческой общности могут в неограниченном
количестве возникать иноязычные названия, известные,
быть может, лишь части соплеменников. Если уцелели лишь такие
имена, почти всякая попытка сделать заключение об их носителях ведет к заблуждению. Несомненно сакральные имена франков,
алеманнов и саксов пришли на смену большому числу племенных
имен времени битвы Вара.
Если бы мы этого не знали,
мы до сих пор были бы убеждены, что здесь имело место вытеснение
или уничтожение более древних племен новыми. Названия
«римляне» и «квириты», «спартанцы» и «лакедемоняне»,
«карфагеняне» и «пунийцы» сосуществуют; однако здесь можно
было предполагать существование двух народов. Мы никогда не
узнаем, в каком отношении находились друг к другу имена
«пеласги», «ахейцы» и «данайцы» и какие факты послужили причиной
для их возникновения. Однако если бы мы знали одни
лишь эти слова, наука уже давно связала бы с каждым из них
народ, присвоив им также собственные языки и расовую принадлежность.
Разве не совершались попытки вывести из названия
ландшафта «Дорида» маршрут дорийского переселения? Как
часто народ мог поменять свое название на название страны и
отправиться дальше уже с ним? Пример этого мы имеем в сегодняшнем
наименовании пруссаков, но также и у современных
парсов, евреев (Juden) и турок; противоположный пример представляют
собой Бургундия и Нормандия. Название «эллины»
возникло ок. 650 г., так что переселение народов здесь роли не
играло. Лотарингия получила имя не вторгшегося сюда народа, а
совершенно малозначительного князя, причем произошло это
вследствие дележа наследства197. Немцев в Париже в 1814 г. называли
allemands, в 1870 г. - prussiens, в 1914 г. - boches; если бы
дело происходило в другую эпоху, за этими словами было бы
открыто три различных народа. На Востоке западноевропейцев
называют франками, евреев - спаниолами; это восходит к историческим
обстоятельствам, однако что заключил бы филолог на
основании одних этих слов?
Не следует упускать из виду, к каким результатам могли бы
прийти педанты-ученые в 3000 г., если бы они продолжали тогда
пользоваться сегодняшними методами работы с названиями, остатками языков и понятиями «прародина» и «переселение»198.
Немецкие рыцари в XIII в. изгнали язычников-пруссов. В 1870 г.
этот народ внезапно является под Парижем из своего странствия.
Вытесненные готами римляне переселились с Тибра на Нижний
Дунай. А может быть, часть их достигла Польши, где в сейме
говорили на латыни? Карл Великий разбил саксов на Везере,
после чего те отправились оттуда в район Дрездена, между тем
как их землю заняли ганноверцы (происходящие, судя по названию
династии, из своей праколыбели на берегах Темзы)199. Вместо
истории народов историки написали историю имен, однако у
имен - своя судьба, и как и с их помощью, так и на основании
языков, их странствий, изменений, побед и поражений оказывается
невозможно хоть что-либо доказать даже в отношении факта
существования соответствующего народа. Если в историческое
время названия «Пфальц» и «Калабрия»200 перемещались на другое
место, древнееврейский язык занесло в Варшаву, а персидский
- с Тигра в Индию, то разве можно после этого о чем бы то
ни было заключать на основании истории названия этрусков и
якобы «тирсенской» надписи с Лемноса?201 Или французы некогда
составляли с гаитянскими неграми, как доказывает это общий
язык, один пранарод? На пространстве от Будапешта до Константинополя
сегодня говорят на двух монгольских, одном семитском,
двух античных и трех славянских языках, и каждая из языковых
общностей ощущает себя особым народом (*В XIX в. сербы, болгары и греки основали в Македонии христианские
школы для враждебного туркам населения. Если случалось так, что в какой-либо
деревне преподавание велось на сербском, уже следующее поколение состояло
там из фанатичных сербов. Так что сегодняшняя мощь «наций» есть следствие
всего-навсего прошлой школьной политики). Если бы кто-
то пожелал на этом основании выстроить историю переселения,
возник бы весьма своеобразный продукт ошибочной методики.
Дорийский язык- всего лишь обозначение диалекта; ничего
сверх этого мы не знаем. Несомненно, некоторые диалекты этой
группы распространились быстро, однако это совершенно не
служит доказательством распространения или хотя бы существования
соответствующей человеческой породы (**О скептическом отношении Белоха к мнимому дорийскому переселению
ср. его Griechische Gesch. I 2, Abschn. VIII).
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:19 | Post # 135 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 16
Здесь мы сталкиваемся с излюбленным понятием современного
исторического мышления. Попадется сегодня историку народ,
который что-то в истории совершил, он просто обязан задаться
вопросом: откуда он появился? Прямо-таки правила хорошего
тона требуют от народа, чтобы он откуда-нибудь происходил и
имел прародину. Что он может оказаться у себя дома именно там,
где находится теперь, - предположение едва ли не оскорбительное.
«Переселение» - излюбленный мотив сказаний изначального
человечества, однако его применение в серьезных исследованиях
превратилось едва не в манию. Уже не спрашивают о том, проникли
ли китайцы в Китай, а египтяне- в Египет; спрашивают
лишь, когда это произошло и откуда. Ученые с большей готовностью
вывели бы семитов из Скандинавии, а арийцев - из Ханаана,
чем отказались бы от понятия прародины.
Факт значительной подвижности всех ранних народностей
сомнению не подлежит. Такого рода тайна кроется в проблеме
ливийцев. Ливийцы или их предки говорили на хамитском языке,
однако по своей телесной конституции, как показывают это уже
египетские рельефы, были высокорослы, светловолосы и голубоглазы,
т. е., несомненно, североевропейского происхождения (*С. Mehlis, Die Berberfrage (Archiv f. Anthropologic, 39, S. 249 ff.), где говорится
также о родстве северогерманской и мавританской керамики и даже многих
названий рек и гор. Древние пирамидальные постройки в Западной Африке близкородственны,
с одной стороны, могильным курганам северных витязей, а с
другой - царским гробницам Древнего царства. (Несколько изображений в L. Frobenius,
Der kleinafrikanische Grabbau, 1916). В
Малой Азии с 1300 г. установлено по крайней мере три слоя переселений,
которые, быть может, находятся в связи с нападениями
северных «народов моря» на Египет, и то же доказано для
мексиканского мира. Однако о сути этих передвижений нам ничего
не известно, и о переселениях, как их склонен себе воображать
сегодняшний историк, когда народы, как сплоченные в единое
целое тела, пересекают страны, сражаясь друг с другом и изгоняя
один другого, не может быть и речи. Не сами изменения, но
наши о них представления - вот что на самом деле исказило наши
понятия о сущности народов. «Народы», как понимаем мы их
сегодня, не странствуют, а то, что странствовало тогда, нуждается
в чрезвычайно корректном наименовании, и не везде - одинаковом.
Да и неизменно выдвигаемый в качестве причины этих
странствий мотив материальной нужды- плоский и потому
вполне достойный предыдущего столетия. Голод повел бы к попыткам
совершенно иного рода, и, уж конечно, он явился бы
последней из всех причин, способных погнать людей расы из их
гнезда, хотя он, понятно, чаще всего выдвигался в качестве довода,
когда такие вот отряды внезапно натыкались на военный отпор.
Нет сомнения в том, что в этих сильных и простых людях
существовал изначальный микрокосмический порыв к движению
на широких просторах, поднимавшийся из глубины души, чтобы
оформиться в страсть к приключениям, дух бродяжничества,
одержимость судьбой, в стремление к власти и добыче, в слепящее
томление- какого мы теперь просто уже не можем себе
представить- по поступку, по радостной сече и героической
смерти. Нередко же причиной служили внутренние распри и
бегство от мести сильнейшего, однако в основе неизменно было
нечто мужественное и сильное. И болезнь эта прилипчива. Это
слабак оставался сидеть сиднем на своем клочке. Неужели это
низменная жизненная нужда явилась причиной даже еще крестовых
походов, путешествий Кортеса и Писарро либо, уже в наши
времена, приключений трапперов на Диком Западе Штатов? Когда
в истории мы видим, как небольшая группка победоносно
вторгается на обширные пространства, гонит их, как правило,
голос крови, томление по великой судьбе, героизм подлинного
человека расы.
Необходимо, однако, не упускать из виду картину положения
на землях, через которые странствия пролегали. Такие походы
последовательно меняли свой характер, и это определялось не
только духом кочевавших, но во все большей и большей степени
- особенностями оседлого населения, под конец всегда имевшего
решительный перевес в численности. Ясно, что на почти
безлюдных пространствах простой уход более слабого в сторону
был возможен и даже чаще всего и имел место.
Однако позднее, в условиях увеличивавшейся плотности,
именно слабейший оказывается лишенным родины, так что он
должен защищаться или биться за новую землю. Начинается давка.
Всякое племя живет, ощущая со всех сторон соприкосновение
с соседями, его настороженная душа постоянно готова оказать
сопротивление. Жестокая необходимость войны закаляет мужчин.
Внутреннее величие народов вырастает за счет других народов,
в противоборстве с ними. Оружие направляется теперь против
человека, а не против зверя. И наконец наступает та форма
переселения, о которой только и может идти речь в историческое
время: блуждающие отряды двигаются туда и сюда в полностью
заселенных областях, население которых в качестве существенной
составной части того, что завоевано, остается оседлым и
сохраняется; победители в меньшинстве, так что возникает совершенно
новое положение. Народы, обладающие более крепкой
внутренней формой, размещаются поверх куда более значительного
численно, однако аморфного населения, и дальнейшие превращения
народов, языков, рас зависят от чрезвычайно запутанных
частностей. После внесших сюда определенность исследований
Белоха* и Дельбрюка (**Geschichte der Kriegskunst, впервые - 1900 г.) мы знаем, что все странствующие
народы - а народами в этом смысле были как персы Кира, мамер-
тинцы и крестоносцы, так и остготы и «народы моря» с египетских
надписей- были очень малы по отношению к населению
занятых областей, насчитывая немногие тысячи воинов, и превосходили
туземцев лишь своей решимостью: ими двигал порыв
сделаться судьбой, а не претерпевать ее. Присваивалась не пригодная
к обитанию, но обитаемая земля, что сразу же превращало
отношения пришельцев и туземцев в сословный вопрос, переселение
в целом - в кампанию, а приобретение оседлости - в политический
акт. И вот теперь, когда мы установили, что успех крошечной
кучки воинов с его последствиями - распространением
имени и языка победителей- слишком с большой легкостью
представляется с исторического отдаления «переселением народов», следует еще раз задаться вопросом: что же все-таки способно
переселяться?
Название ландшафта или людского объединения (это может
быть также и имя героя, которое носят его потомки), поскольку
оно распространяется, в одном месте угасает, а в ином перенимается
совсем другим населением или же присваивается ему, поскольку
переходит со страны на людей и перемещается с ними
или наоборот. Язык победителей или побежденных либо какой-то
третий язык, принимаемый теми и другими, чтобы друг с другом
объясняться. Потомство вождя, покоряющее целые страны и
размножающееся, порождая детей от женщин, доставшихся в
качестве добычи, либо случайное скопище авантюристов различного
происхождения, либо целая народность с женщинами и
детьми, как филистимляне, которые ок. 1200 г. совершенно в
германском духе отправились со своими повозками, запряженными
четвернями быков, по берегу Финикии на Египет (*Разгромивший их Рамсес III изобразил их поход на своем рельефе в Мединет-Абу, W. M. Mtiller, Asien und Europa, S. 366). И потому
необходимо спросить еще раз: можно ли по судьбе языка или
имени делать заключения относительно судеб народов или рас?
Возможен лишь один ответ: решительное «нет».
Среди «народов моря», то и дело нападавших на Египет в
XIII в., появляются названия данайцев и ахейцев, однако у Гомера
то и другое- почти мифические обозначения; затем название
лукка, связываемое впоследствии с Ликией, жители которой,
однако, называют себя трамилами; и наконец, названия этрусков,
сардов и сикулов, однако отсюда вовсе не следует, что эти «тур-
ша» говорили на том, что сделалось впоследствии этрусским
языком, как ничего невозможно утверждать и относительно существования
материальной связи между ними и носителями того
же названия, обитавшими в Италии; если бы даже то и другое
было удостоверено, это нисколько бы не давало нам права говорить
об «одном и том же народе». Если мы допустим, что лем-
носская надпись действительно этрусская, а этрусский язык - ин-
догерманский, для истории языка это будет иметь чрезвычайно
значимые последствия, для истории же расы не будет значить
совершенно ничего. Рим - этрусский город. Разве душе римского
народа этот факт не был абсолютно безразличен? Разве римляне
являются индогерманцами потому, что они случайно стали разговаривать
на одном из диалектов латинян? Этнографы выделяют
средиземноморскую и альпийскую расы202, а к северу и к югу от
них указывают на поразительное телесное сходство между севе-
рогерманцами и ливийцами, однако филологам известно, что
баски по языку являются остатком доиндогерманского (иберийского)
населения. Мнения эти взаимно друг друга исключают.
Были ли строители Микен и Тиринфа «эллинами»? С такими же
основаниями можно спрашивать, были ли остготы немцами.
Должен признаться, такая постановка вопросов в уме у меня не
укладывается.
Для меня народ- это единство души. Все великие события
истории, собственно говоря, совершены народами не были, но
скорее породили на свет их самих. Всякий поступок изменяет душу
деятеля. Пускай даже поначалу кто-то сплотился вокруг знаменитого
имени; то, однако, что за его звучанием стоит народ, а
не шайка, - скорее следствие, а не предпосылка великого события.
Остготы и османы стали тем, чем стали, лишь благодаря
судьбам, которые постигли их в ходе странствий. «Американцы»
не переселились из Европы: имя флорентийского географа Аме-
риго Веспуччи обозначает сегодня в первую очередь часть света,
однако вслед за этим - и настоящий народ, обретший свой самостоятельный
характер вследствие душевного потрясения 1775 г.,
но прежде всего в результате Гражданской войны 1861-1865 гг.
Иного содержания у слова «народ» не имеется. Определяющим
не является ни единство языка, ни единство телесного происхождения.
Что отличает народ от населения, выделяя его из
населения и позволяя ему вновь в нем раствориться, - это неизменно
внутреннее переживание «мы». Чем глубже это чувство,
тем сильнее жизненная сила союза. Существуют энергичные и
вялые, преходящие и несокрушимые формы народов. Они могут
менять язык, расу, имя и страну: пока живет их душа, они внутренне
присоединяют к себе людей какого угодно происхождения
и их переделывают. Название «римляне» обозначает во времена
Ганнибала один народ, а в эпоху Траяна - всего только население.
Но если, несмотря на это, народы и расы, и с немалым основанием,
упоминаются друг подле друга, при этом подразумевается
общепринятое сегодня понятие расы эпохи дарвинизма. Не следует
полагать, что какой бы то ни было народ могло сплачивать
просто единство телесного происхождения и такая форма могла
бы продержаться хотя бы на протяжении десяти поколений. Необходимо
повторить еще и еще, что это физиологическое происхождение
существует только для науки и ни в коем случае - не
для народного сознания и что этим идеалом чистой крови никакой
народ никогда не вдохновлялся. Обладание расой - это вовсе
не что-то там материальное, но нечто космическое, нечто направленное,
ощущаемое созвучие судьбы, единого шага и поступи в
историческом бытии. Из непонимания этого абсолютно метафизического
такта возникает расовая ненависть, которая между немцами
и французами нисколько не слабее, чем между немцами и
евреями, но, с другой стороны, из одинакового биения пульса
возникает подлинная, родственная ненависти любовь мужчины и
женщины. В ком нет расы, тому эта опасная любовь неведома.
Если часть человеческой массы, пользующейся сегодня индогермайскими языками, находится сегодня очень близко к определенному
расовому идеалу, то это указывает на метафизическую силу
этого идеала, оказавшего формирующее (zuchtend)203 действие, а
вовсе не на пранарод в ученом вкусе. Величайшее значение имеет
как раз то, что идеал этот никогда не бывает выражен во всем
населении, но по преимуществу - в его военном элементе, и прежде
всего в подлинной аристократии, т. е. в тех людях, которые
живут всецело в мире фактов, под обаянием исторического становления,
в людях судьбы, которые чего-то желают и на что-то
отваживаются, хотя именно в раннее время иноплеменник, занимающий
высокий ранг по внешним и внутренним качествам, не
встречал каких-либо препятствий при принятии в господское
сословие; в особенности же по «расе» и, уж конечно, никак не по
происхождению выбирались жены204. А где расовые черты выражены
всего слабее, так это как раз по соседству - в натурах подлинных
священников и ученых (*Изобретших именно по этой причине бессмысленное понятие «духовная
аристократия»), хотя они, быть может, находятся
с первыми в ближайшем кровном родстве. Сильный душевный
элемент обрабатывает тело как произведение искусства. Римляне,
сами чрезвычайно разнородного происхождения, образуют посреди
италийской путаницы племен расу, обладающую строжайшим
внутренним единством, - ни этрусскую, ни латинскую, ни
«античную» вообще, но специфически римскую (**Хотя именно в Риме вольноотпущенники, т. е., как правило, люди совершенно
чуждой крови, получают права граждан, и уже цензор Аппий Клавдий
(310) включил сыновей бывших рабов в сенат. Один из них, Флавий, сделался уже
тогда курульным эдилом). Если кто желает
воочию убедиться в крепости народного элемента, пусть
полюбуется на римские бюсты последнего республиканского
времени.
В качестве примера назову еще персов. Нет более яркого случая
заблуждений, которые неизбежно влекут за собой эти гелертерские
представления о народе, языке и расе. Они также - последнее
и, быть может, решающее обстоятельство, почему организм
арабской культуры так до сих пор и не признан.
Персидский - арийский язык, так что «персы» - «индогерманский
народ». Так кому следует изучать персидскую историю и религию?
Правильно: «иранской» филологии!
Начать с того, является ли персидский язык однопорядковым
с индийским, происходя от одного общего с ним праязыка, или
же есть лишь диалект индийского? Лишь через 700 лет бесписьменного,
т. е. стремительнейшего, развития древневедийского
языка, известного нам по индийским текстам, возникли Бехи-
стунские надписи205 Дария. Не большее отстояние по времени
отделяет латынь Тацита от французского языка Страсбургской
клятвы (842) . Однако от середины 2-го тысячелетия (т. е. ведической
рыцарской эпохи) по письмам из Амарны и архиву Богаз-
кёя нам известны многочисленные «арийские» имена лиц и богов,
причем по Сирии и Палестине. Эд. Мейер* при этом замечает,
что эти имена - индийские, а не персидские, то же можно сказать
и об открытых ныне числительных**. О персах здесь нет и речи,
еще менее того - о «народе» в смысле наших историков. То были
индийские герои, прискакавшие на запад и знаменовавшие повсюду
в старившемся вавилонском мире власть- своим драгоценным
оружием, своими скаковыми лошадьми и своей кипучей
деятельностью.
Начиная с 600 г. посреди этого мира обозначается маленький
ландшафт Персида с политически сплоченным крестьянско-
варварским населением. Геродот рассказывает, что лишь три из
их племен были собственно персидской национальности. Сохранился
ли язык тех рыцарей в этих горах и не есть ли «персы»
название земли, перешедшее на народ? Так, очень схожие с ними
мидийцы носят всего лишь название края, в котором высший
воинский слой привык вследствие великих политических успехов
ощущать себя в качестве единого целого. В ассирийских первоисточниках
Саргона и его преемников (ок. 700) помимо неарийских
географических названий встречаются многочисленные «арийские» личные имена, причем сплошь людей высокого положения,
однако Тиглатпаласар IV207 (745-727) называет народ «черноволосым». Лишь с этого времени мог начать формироваться
«персидский народ» Кира и Дария - из людей различного происхождения,
обладавших, однако, ярко выраженным единством
переживания. Однако, когда македоняне менее двух столетий
спустя покончили с их господством, существовали ли еще вообще
персы в этой самой форме? Действительно ли в Италии ок. 900 г.
еще обитал лангобардский народ? Несомненно, что распространение
повсюду персидского языка как имперского и распределение
крлоссального круга военных и административных задач
между немногими тысячами взрослых мужчин из Персиды давно
растворили этот народ, так что название персов стало относиться
лишь к верхнему слою общества, ощущавшему себя политическим
единством, хотя те, кто происходил из Персиды, были здесь
крайне редки. И в самом деле, не существует даже такой страны,
которую можно было бы обозначить в качестве определенной
сцены персидской истории. То, что имеет место от Дария до
Александра, происходит частью в Северной Месопотамии, т. е.
среди говорящего по-арамейски населения, частью - в древнем
Шинеаре" , т. е. опять-таки не в Персиде, где не были даже продолжены
начатые Ксерксом пышные постройки. Парфяне были
монгольским племенем, усвоившим персидский диалект и силившимся
посреди этого населения воплотить в себе персидское
национальное чувство.
Здесь в качестве проблемы помимо персидского языка и расы
вырисовывается также и религия (*Ср. к нижеследующему гл. III). Наука, как что-то само собой
разумеющееся, их объединила и рассматривает в постоянной
связи с Индией. Однако религия этих сухопутных викингов была
не родственна ведической, но с нею тождественна, как доказывают
это пары богов Митра-Варуна и Индра-Насатья из текстов
Богазкёя. И вот тут-то, прямо внутри этой, строго поддерживавшейся
в вавилонском мире религии, является Заратустра - в качестве
реформатора из простонародья. То, что он не был персом,
общеизвестно. То, что было им создано (я надеюсь это еще доказать),
есть перевод ведической религии в формы арамейского ми-
ромышления, в котором уже слегка подготовляется магическая
религиозность. Девы (daevas), боги древнеиндийского верования,
превращаются в демонов семитской религии, в джиннов арабов.
Яхве и Вельзевул противостоят друг другу в этой насквозь арамейской,
т. е. возникшей из нравственно-дуалистического мироощущения,
крестьянской религии не иначе, чем Ахура-Мазда и
Ариман. Эд. Мейер** совершенно правильно обозначил различие
между индийским и «иранским» мировоззрением, однако из-за
своих неверных предпосылок не определил их происхождения.
Заратустра - попутчик израильских пророков, которые так же и в
то же самое время перевернули моисеево-ханаанскую народную
религию. В высшей степени показательно то, что вся в целом
эсхатология является общим достоянием персидской и иудейской
религии и что изначально в парфянскую эпоху тексты Авесты
были написаны по-арамейски, и лишь затем их перевели на пехлеви***.
Однако уже в парфянскую эпоху у персов, как и у евреев,
происходит глубинный внутренний переворот, вследствие которого
понятие нации начинает определяться впредь не племенной
принадлежностью, но правоверностью (****См. далее внизу). Еврей, переходящий
к верованию в Мазду, делается тем самым персом; перс, становящийся
христианином, принадлежит «народу» несториан. Чрезвычайно
плотное население Северной Месопотамии (колыбели
арабской культуры) принадлежит в этом смысле (что не имеет
ничего общего с расой и очень мало - с языком) частью к иудейской,
а частью к персидской нации. Уже ко времени рождения
Христа слово «неверный» обозначает как «не персов», так и «не
иудеев».
Эта нация и представляет собой «персидский народ» империи
Сасанидов. С этим связано то, что пехлеви и иврит одновременно
отмирают и родным языком обеих общин становится арамейский.
Если кому угодно использовать обозначения «арийцы» и «семиты», то в эпоху писем из Амарны персы были арийцами, но не
были народом, во времена Дария они были народом, но без расы,
а в эпоху Сасанидов они были религиозной общностью, однако
семитского происхождения. Не существует ни персидского пра-
народа, который бы отпочковался от арийского, ни целостной
персидской истории; и даже для трех частных историй, связанных
друг с другом лишь определенными языковыми взаимосвязями,
невозможно указать единого места действия.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:19 | Post # 136 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 17
Тем самым оказывается наконец заложенным основание морфологии
народов. Стоит познать их сущность, как мы сразу же
открываем в народных потоках истории внутренний порядок.
Народы - это не языковые, не политические и не зоологические
единства, но единства душевные. Однако именно на основе этого
чувства я и выделяю народы до культуры, внутри нее и после.
Таков уж изначально воспринимаемый каждым факт, что культурные
народы представляют собой нечто более определенное,
чем другие. То, что им предшествует, я называю пранародами.
Это те преходящие и разнохарактерные людские объединения,
что возникают и распадаются без какого-либо постигаемого правила
в круговороте вещей, а под конец, в предчувствии еще не
рожденной культуры, например в догомеровскую, дохристианскую
и германскую эпоху, сплачивают население в группы по
целым слоям, тип которых делается все более определенным,
между тем как сама человеческая порода здесь почти не меняется.
Такая последовательность слоев ведет от кимвров и тевтонов
через маркоманнов и готов к франкам, лангобардам и саксам.
Пранароды - это иудеи и персы эпохи Селевкидов, «народы моря», египетские номы во времена Менеса. То, что за культурой
следует, я называю феллахскими народами - по наиболее знаменитому
их примеру, египтянам после римского времени.
В X в. внезапно пробуждается фаустовская душа, обнаруживая
себя в бесчисленных образах. Среди них рядом с орнаментом
и архитектурой является четко выраженная народная форма. Из
народных образований каролингской империи, из саксов, швабов,
франков, вестготов, лангобардов внезапно возникают немцы,
французы, испанцы, итальянцы. Вся прежняя историческая наука
вне зависимости от того, знала ли она это и принимала ли в расчет
или же нет, воспринимала эти культурные народы как нечто
существующее само по себе и первичное, а саму культуру - как
вторичное, как их порождение. Индусы, греки, римляне, германцы-
вот кто расценивался ею как исключительно творческие
единства истории. Греческая культура была созданием эллинов, и
в соответствии с этим эллины должны были существовать уже
задолго до того, т. е. быть пришлыми. Иное представление о
гворце и творении казалось невозможным.
То, что из изложенных здесь фактов следует прямо противоположное,
я рассматриваю как фундаментальное открытие. Необходимо
установить раз и навсегда: великие культуры есть нечто
всецело изначальное, поднимающееся из глубочайших недр душевности.
Напротив того, народы, находящиеся под обаянием
культуры, оказываются и по своей внутренней форме, и по всему
своему явлению не творцами, но произведением этой культуры.
Эти образования, в которых в качестве материала воспринимается
и преобразуется человечество, обладают своим стилем и историей
стиля - точно так же, как виды искусств и способы мышления.
Афинский народ - символ не в меньшей степени, чем дорический
храм, англичанин- символ не в меньшей степени, чем
современная физика. Бывают народы аполлонического, фаустовского
и магического стиля. «Арабы» не создали арабской культуры.
Скорее это магическая культура, начинавшаяся ко времени
Христа, создала в качестве своего последнего великого творения
арабский народ, представляющий собой, как и иудейский и персидский,
вероисповедную общность, в данном случае объединенную
исламом. А народы - лишь символические формы, сплотившись
в которые люди этих культур исполняют свою судьбу.
В каждой из этих культур, - как мексиканской, так и китайской,
как индийской, так и египетской, - вне зависимости от того,
знаем мы об этом или нет, присутствует группа великих народов
одного и того лее стиля, которая появляется на переходе к раннему
времени, основывает государства и несет на себе историю,
увлекая к единой цели на протяжении всего развития также и
форму, лежащую в основе этого развития. Народы, входящие в
такую группу, в высшей степени разнятся меж собой. Немыслима,
кажется, большая противоположность, чем между афинянами
и спартанцами, немцами и французами, Цинь и Чу, и, как показывает
вся военная история, именно из национальной ненависти
превосходнейшим образом рождаются исторические свершения.
Однако, как только в поле зрения таких врагов попадает культурно
чуждый народ, в них сразу пробуждается мощнейшее чувство
душевного родства, и понятие варвара как человека, внутренне к
данной культуре не принадлежащего, в равной степени близко
как египетским номонародам и миру китайских государств, так и
античности. Энергия формы так мощна, что захватывает также и
соседние народы, накладывая свой отпечаток и на них; так, карфагеняне,
как народ полуантичного стиля, пребывают в римской
истории, а русские, как народ западноевропейского стиля, от
Екатерины Великой и до конца петровского царизма - в нашей.
Народ, по стилю принадлежащий одной культуре, я называю
нацией и уже одним этим словом отличаю от образований,
имеющих место до и после. Это наизначительнейшее из всех
великих объединений внутренне сплачивается не только мощным
чувством «мы». В основе нации лежит идея. В этих потоках общего
существования имеется глубинная связь с судьбой, с временем
и историей, оказывающаяся иной во всяком отдельном случае,
определяя также и отношение народа к расе, языку, стране,
государству и религии. Как различны меж собой души древнекитайских
и античных народов, так отличаются и стили китайской и
античной истории.
Пранароды и феллахские народы переживают так называемые
зоологические приливы и отливы, происшествия, лишенные плана,
без цели и без определенной длительности, когда случается
очень многое и в то же время в каком-то значительном смысле не
происходит ничего. Лишь исторические народы, народы, существование
которых есть всемирная история, являются нациями.
Следует хорошо усвоить, что это означает. Остготы пережили
великую судьбу, и тем не менее у них- внутренне- никакой
истории не было. Их битвы и их поселения не имели в себе необходимости
и потому были эпизодичны. То, что жило ок. 1500 г.
вокруг Микен и Тиринфа, вовсе еще не было нацией, на микенском
Крите это уже не было нацией. Тиберий был последним
правителем, пытавшимся исторически повести римскую нацию
дальше, спасти ее для истории, тогда как Марк Аврелий лишь
защищал римское население, для которого, разумеется, и далее
происходили события, однако истории больше не было. На протяжении
скольких поколений существовал народ мидийцев,
ахейцев или гуннов, в рамках каких союзов народов жили предыдущие
или последующие поколения, определению совершенно не
поддается и не зависит ни от какого правила. Однако продолжительность
жизни нации определена, как определены поступь и
такт, в которых осуществляется ее история. Число поколений от
начала династии Чжоу до правления Ши Хуанди, от событий,
лежавших в основе троянского сказания, до Августа, от эпохи
тинитов до XVIII династии приблизительно одно и то же. Позднее
время культуры, от Солона до Александра, от Лютера до
Наполеона охватывает приблизительно десять поколений, не
больше. В таких вот пределах протекают судьбы подлинных
культурных народов, а тем самым - и всемирная история вообще.
Римляне, арабы, пруссаки - это всё нации, поздно появившиеся
на свет. Сколько поколений Фабиев и Юниев прожило на свете ко
времени битвы при Каннах как римляне!
Однако нации - это и градопострояющие народы в собственном
смысле. Они возникли в замках, с городами они зреют до
полной высоты своего миросознания и своего предназначения, и
в мировых столицах они угасают. Всякий образ города, обладающий
характером, имеет также и национальный характер. Всецело
расовая деревня его еще не имеет, мировая столица - уже не
имеет. Эту сущностную характеристику, окрашивающую все
общественное существование нации в определенный цвет, поднимая
мельчайшие выражения до отличительных признаков,
нельзя переоценить: ее невозможно вообразить слишком мощной,
слишком самостоятельной, слишком одинокой. Если между душами
двух культур пролегает непроницаемая перегородка, так
что ни один западный человек не может надеяться в полной мере
понять китайца или индуса, то это же самое, причем в высшей
степени, относится и к оформившимся нациям. Нации понимают
друг друга столь же мало, как и отдельные люди. Всякая понимает
лишь тот образ другой, который сама же себе создала, и немногие,
совершенно обособленные знатоки проникают глубже.
По отношению к египтянам все античные народы должны были
ощущать родство между собой, воспринимая себя как целое,
однако друг друга они никогда не понимали. Существует ли более
резкая противоположность, чем та, что была между афинским
и спартанским духом? Немецкая, французская и английская манеры
философского мышления существуют не со времени Бэкона,
Декарта и Лейбница, но имеются уже в схоластике, и еще в
современной физике и химии от нации к нации заметно отличаются
научные методы, выбор и характер экспериментов и гипотез,
их взаимное соотношение и их значение для хода и целей
исследования. Немецкое и французское благочестие, английские
и испанские нравы, немецкие и английские жизненные обыкновения
отстоят друг от друга так далеко, что самое сокровенное
любой чужой нации оказывается для среднего человека нации
собственной, а значит, и для ее общественного мнения извечной
тайной и источником неизменных, влекущих за собой тяжкие
последствия заблуждений. В римское императорское время все
начинают понимать друг друга, однако именно поэтому-то здесь,
в античных городах, и нет больше ничего, что понимать бы стоило.
С достижением взаимопонимания то человечество перестало
жить нациями; тем самым оно перестало быть историческим.
Именно по причине глубины всех этих переживаний невозможно,
чтобы весь народ, как единое целое, был в равной мере
культурным народом, был нацией. У пранародов каждый отдельный человек имел одинаковое с другими людьми чувство народной
спаянности. Однако пробуждение нации к сознанию себя
самой протекает всегда ступенчато, а значит - главным образом в
одном-единственном сословии, обладающем самой крепкой душой
и силой своего переживания зачаровывающем все прочие
сословия. Перед историей всякую нацию представляет меньшинство.
В начале раннего времени это меньшинство - знать, возникающая
именно теперь как цвет народа*, в ее кругу национальный
характер, несознаваемый, однако тем сильнее ощущаемый в
своем космическом такте, обретает большой стиль. «Мы» - это
рыцарство, как в египетскую феодальную эпоху 2700 г., так и в
индийскую и китайскую 1200г. Гомеровские герои- это и есть
данайцы. Норманнские бароны- это Англия. Бывший еще несколько
старомодным герцог Сен-Симон обыкновенно говаривал:
«В приемной собралась вся Франция», и было время, когда Рим и
сенат действительно представляли собой одно и то же. С подъемом
городов носительницей национального становится буржуазия,
причем, что соответствует пробуждающейся духовности, -
носительницей национального сознания, воспринятого ею от
аристократии и доведенного до конца. Неизменно существуют
(причем с бесчисленными градациями) определенные круги, способные
жить, чувствовать, действовать и умирать во имя народа,
и круги эти становятся все шире. В XVIII в. возникло западное
понятие нации, и в нем была заключена претензия на то, чтобы
каждый человек без исключения представлял нацию, причем
претензия эта при некоторых обстоятельствах отстаивалась весьма
энергично. На самом же деле мы знаем, что эмигранты, как и
якобинцы, были убеждены, что они и есть народ, подлинные
представители французской нации. Не бывает так, чтобы «культурный
народ» совпадал бы со «всем» народом. Это возможно
лишь среди пранародов и феллахских народов, лишь в народном
существовании без глубины и без исторической значимости. Пока
народ является нацией, исполняет судьбу нации, в нем имеется
меньшинство, которое во имя всех представляет и осуществляет
его историю.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:20 | Post # 137 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 18
Античные нации являют собой, как это и соответствует статично-
эвклидовой душе их культур, мельчайшие из всех мыслимых
телесных единств. Нации здесь - это не эллины или ионийцы,
но демос всякого единичного города, союз взрослых мужчин,
обособленный в правовом отношении, а тем самым- и национально: сверху - от типа героя, а снизу - от рабов (*См. выше, с. 61 слл. Раб к нации не принадлежит. Привлечение неграждан
в войско города, бывшее неизбежным, когда приходила нужда, всегда поэтому
воспринималось как потрясение для национальной идеи) Ошойкизм,
этот загадочный процесс раннего времени, когда обитатели одного
ландшафта покидали свои деревни и объединялись в город,
знаменует рубеж, когда пришедшая к самосознанию античная
нация конституирует себя как таковая. Все еще возможно проследить,
как эта форма нации одерживает верх с гомеровского
времени (**Уже в «Илиаде» обнаруживается тенденция к тому, чтобы ощущать себя в
малых и мельчайших группах народом) до эпохи великой колониальной экспансии. Нация эта
всецело отвечает античному прасимволу: всякий народ был видимым
и обозримым телом, асЬца, которое решительно отрицало
понятие географического пространства.
Для античной истории совершенно безразлично, были ли этруски
в Италии телесно или в языковом отношении тождественны
с носителями этого имени среди «народов моря», или каково
соотношение между догомеровскими единствами пеласгов или
данайцев и позднейшими носителями имен дорийцев или эллинов.
Если ок. 1100г., быть может, существовали дорийский и
этрусский пранароды, то этрусской и дорийской наций просто
никогда не было в природе. В Тоскане, как и на Пелопоннесе,
имелись лишь города-государства, национальные точки, которые
во время колонизации могли увеличиваться в числе посредством
поселений, однако расширяться не могли. Этрусские войны римлян
всегда велись против одного или нескольких городов, и ни
персам, ни карфагенянам с «нациями» иного типа сталкиваться не
приходилось. В корне неверно говорить о «греках и римлянах»
так, как это у нас обыкновенно принято, а привычка эта досталась
нам еще от XVIII в. Греческий «народ» в нашем смысле - это
недоразумение: греки вообще никогда не знали этого понятия.
Появившееся ок. 650 г. название «эллины» обозначает не какой-
либо народ, но совокупность античных культурных людей, сумму
наций (***Именно, следует принимать во внимание, что ни Платон, ни Аристотель в
своих политических сочинениях не могли представлять себе идеальный народ
как-то иначе, чем в форме полиса, но столь же естественно и то, что мыслители
XVIII в., следуя вкусам Шефтсбери и Монтескье, тоже видели «древних» как
нации; вот только нам следовало бы все это уже преодолеть) в противоположность варварству. И римляне, этот подлинно
городской народ, не были в состоянии «мыслить» свою
империю как-то иначе, чем в форме бесчисленных национальных
точек, civitates, на которые они раздробили все пранароды своей
империи также и в правовом отношении. В тот момент, когда
национальное чувство в этой его форме угасло, завершилась
также и античная история.
Проследить на восточных странах Средиземноморья, как от
поколения к поколению в античное позднее время одна за другой
угасают античные нации, между тем как магическое национальное
чувство утверждается все с большей силой, - одна из труднейших
задач будущих исторических исследований.
Нация в магическом стиле - это общность исповедников, союз
всех тех, кто знает истинный путь к спасению и внутренне связан
между собой иджмой (*Ср. выше, с. 70 слл.) этой веры. Человек принадлежит к античной
нации через обладание правами гражданства, к нации магической
- посредством сакраментального акта: к иудейской - через
обрезание, к мандаитской и христианской - через вполне определенный
способ крещения. Что для античного народа гражданин
чужого города, то же для народа магического неверующий. Никакое
общение и никакой брачный союз с ним невозможны, и эта
национальная замкнутость простирается настолько далеко, что в
Палестине друг подле друга формируются иудейско-арамейский
и христианско-арамейский диалекты**. В то время как фаустовская
нация хоть и связана с определенным видом религиозности,
однако непременной связи с вероисповеданием не имеет, в то
время как античная вообще не состоит в каких-то исключительных
отношениях с отдельными культами, магическая нация с
понятием церкви просто совпадает. Античная нация внутренне
связана с одним городом, западноевропейская- с ландшафтом,
арабская же не знает ни отчего края, ни родного языка. Выражением
ее мироощущения является только письменность, которую
всякая «нация» создает сразу же по своем возникновении. Однако
как раз потому это в полном смысле слова магическое национальное
чувство и является таким внутренним и стабильным, что
от него веет чем-то совершенно загадочным и жутким на нас,
фаустовских людей, кому явно здесь недостает понятия родины.
Эта негласная и само собой разумеющаяся спаянность, - например,
еще сегодняшних иудеев среди их западных народов-хозяев - проникла в разработанное арамеями «классическое»
римское право в качестве понятия юридического лица (***Вероятно, к концу II в. по Р. X. Ср. с. 69 слл.), не
означающего ничего, помимо магической общности. Иудейство
после вавилонского пленения было юридическим лицом задолго
до того, как люди открыли само это понятие.
Пранароды, которые предшествуют этому развитию событий,
существуют главным образом в форме племенных общностей, и
среди них с начала 1-го тысячелетия до Р. X. были южноаравийские
минейцы, название которых ок. 100 г. до Р. X. исчезает, халдеи,
появляющиеся также ок. 1000 г. как группа говоривших по-арамейски племен и в 625-539 гг. правившие вавилонским миром, израэлиты до пленения (* Рыхлая группа эдомитских племен, составлявших тогда с моавитянами,
амалекитянами, измаилитами и пр. довольно однородное, говорившее на иврите
население.) и персы Кира**, причем форма эта
укореняется в народном ощущении так основательно, что со времени
Александра развивающиеся повсюду сословия духовенства
получают имена исчезнувших или вымышленных племен. У иудеев
и южноаравийских сабеев они называются левитами, у мидийцев и персов - магами (по одному вымершему мидиискому
племени), у приверженцев нововавилонской религии - халдеями
(также по распавшейся к этому времени группе племен). Однако
и в этой культуре, как во всех прочих, древнее деление на прана-
роды в конце концов оказалось полностью преодоленным энергией
чувства национальной общности. В populus Romanus209, вне
всякого сомнения, имелись народные элементы чрезвычайно
различного происхождения, а нация французов вобрала в себя как
салических франков, так и романских и древнекельтских туземцев;
подобным образом и магическая нация более не знает происхождения
как отличительной характеристики. Это складывалось
очень неспешно, и среди иудеев эпохи Маккавеев, как и у первых
последователей Мухаммеда, племя еще играет значительную
роль, однако для созревших внутренне культурных народов этого
мира, как для иудеев талмудического времени, оно уже ничего не
значит. Тот, кто принадлежит к вере, принадлежит и к нации; уже
предположить какое-нибудь иное основание общности было бы
кощунством. В эпоху раннего христианства правитель Адиабены (*** К югу от озера Ван. Столица - Арбела, древняя родина богини Иштар) со всем своим народом перешел в иудаизм. Тем самым они
влились в иудейскую нацию. То же самое относится к армянской
знати и даже к знати кавказских племен, которые, должно быть,
делались тогда иудеями в массовом порядке, и по другую сторону
- к бедуинам Аравии вплоть до самого крайнего юга, а за ее
пределами - даже к африканским племенам вплоть до озера Чад.
Свидетельством этого все еще являются фалаша, черные иудеи в
Абиссинии210. Очевидно, чувство единства нации не бывало поколеблено
даже такими расовыми различиями. Уверяют, что еще
и сегодня евреи с первого же взгляда способны выделить абсолютно
различные расы и что в восточноевропейских гетто отчетливо
прослеживаются «племена» в ветхозаветном смысле. Однако
это не есть различие нации. Согласно фон Эркерту, среди
нееврейских кавказских народов широко распространен западноевропейский
еврейский тип, а по Вейсенбергу, среди длинноголовых
южноаравийских иудеев он почти не встречается. В
сабейских головах с южноаравийской надгробной скульптуры мы
обнаруживаем человеческую породу, которую можно было бы
назвать почти римской или германской; из нее происходят люди,
обращенные в иудаизм в ходе миссионерской работы, начиная по
крайней мере со времени рождения Христа.
Однако эти расчлененные на племена пранароды растворились
в магических нациях, породив персов, иудеев, мандаитов,
христиан и др., и происходить это должно было массово и в колоссальных
масштабах. Я уже указывал на то решающее обстоятельство,
что задолго до начала нашего летоисчисления персы
представляют собой исключительно религиозную общину, и нет
сомнения в том, что вследствие перехода в религию маздаизма их
число бесконечно умножилось. Вавилонская религия тогда исчезла
(так что ее приверженцы стали частью «иудеями», а частью
«персами»), однако существует произошедшая из нее, новая по
своему внутреннему существу и родственная как персидской, так
и иудейской астральная религия, носящая название халдейства,
приверженцы которой представляют собой подлинную, говорящую
по-арамейски нацию. Из этого арамейского населения халдейско-иудейско-персидской нации произошли как вавилонский
Талмуд, гнозис и религия Мани, так и - в исламскую эпоху, после
того, как нация эта почти вся перешла в арабскую, - суфизм и
шиизм.
Также и население античного мира представляется, глядя из
Эдессы, нацией магического стиля: «греки» в восточном словоупотреблении
- это есть совокупное обозначение всех людей,
которые держатся синкретических культов и объединяются воедино
иджмой позднеантичной религиозности. Здесь вырисовываются
уже не эллинистические города-нации, но лишь единая
община верующих, «мистериопоклонников», почитающих под
именем Гелиоса, Юпитера, Митры, ... ...... 211 некоторого
рода Яхве или Аллаха. Эллинство на всем Востоке - это установившееся
религиозное понятие, и оно всецело соответствует тогдашней
реальности. Чувство полиса почти угасло, а магическая
нация не нуждается в отчизне и в единстве происхождения. Уже
эллинизм империи Селевкидов, завоевывавший себе приверженцев
в Туркестане и на Инде, по своей внутренней форме стоял
близко к иудаизму после пленения и к персидскому духу. Арамей
Порфирий, ученик Плотина, совершил позднее попытку организовать
это эллинство в качестве культовой церкви по образцу
христианской и персидской церкви, и император Юлиан сделал ее
государственной церковью. Это был не только религиозный, но
прежде всего еще и национальный акт. Если иудей приносил
жертву Солнцу или Аполлону, он делался эллином. Так переходит
«из христиан в эллины» Аммоний Саккас (+ 242), учитель
Плотина и, возможно, Оригена, а также Порфирий, который, как
и римский юрист Ульпиан (*Дигесты 50, 15), был финикийцем из Тира и первоначально
носил имя Малх**. Юристы и чиновники принимают в
этом случае латинские имена, философы - греческие. Историо- и
религиоведению, в которых сегодня господствуют филологические
воззрения, этого оказывается достаточно, чтобы видеть в
них римлян и греков античных городов-наций. Но сколько из
великих александрийцев были, возможно, греками лишь в магическом
смысле? А Плотин и Диофант были по происхождению,
быть может, евреи или халдеи212.
Однако и христиане также с самого начала ощущали себя нацией
в магическом духе, и не иначе воспринимали их и другие -
как греки («язычники»), так и иудеи. Последние небезосновательно
рассматривали их отпадение от иудейства как предательство,
а первые видели в их миссионерском проникновении в античные
города завоевание. Христиане же называли иноверцев та
....213. Когда монофизиты и несториане отделились от ортодоксальной
церкви, с новыми церквами возникли сразу же и новые
нации. Начиная с 1450 г. несторианами правит мар-шимун, являющийся
одновременно главой и патриархом народа и занимающий
в империи точно такое же место по отношению к султану,
какое некогда занимал в Персидской империи реш-галута.
Если мы хотим понять позднейшие преследования христиан, нам
не следует оставлять без внимания это само собой разумеющееся
национальное сознание, коренящееся во вполне определенном
мироощущении. Магическое государство нераздельно связано с
понятием правоверности. Халифат, нация и церковь образуют
внутреннее единство. Адиабена перешла в иудейство как государство,
Осроэна - уже около 200 г. - из эллинства перешла в
христианство, Армения в VI в. - из греческой церкви в монофи-
зитскую. Тем самым всякий раз выявлялось, что государство в
качестве юридического лица тождественно с общиной правоверных.
Если в исламском государстве живут христиане, в персидском
- несториане, в византийском - иудеи, то как неверные они
к нему не принадлежат и потому предоставляются своей собственной
подсудности (с. 70 слл.). Если своей численностью или
миссионерством они угрожают существующему тождеству между
государством и правоверной церковью, их преследование делается
национальным долгом. Поэтому в Персидской империи вначале
преследованиям подвергаются ортодоксы («греки»), а позже -
несториане. Диоклетиан, как халиф (dominus et deus214) связавший
языческую церковь с империей и всецело ощущавший себя в
качестве повелителя этих верующих, также не мог не исполнить
своего долга по подавлению второй церкви. Константин сменил
«истинную» церковь, а тем самым одновременно - и национальность
Византийской империи. Начиная с этого момента имя греков
медленно и совершенно незаметно переходит на христианскую
нацию, причем на ту, которую признал император в качестве
повелителя верных и которую он представлял на великих
соборах. Отсюда- неясность в историческом образе Византийской
империи: организованная ок. 290 г. в качестве античной
империи, тем не менее она с самого начала была магическим
национальным государством, непосредственно после этого (с
312) сменившим нацию, не изменив своего названия. Вначале
язычество как нация, под именем «греков», боролось против христиан,
а затем, под тем же именем, христианство как нация -
против ислама. В ходе обороны от него, от «арабской» нации,
национальность утверждалась со всевозраставшей отчетливостью,
так что сегодняшние греки представляют собой порождение
магической культуры, созданное вначале христианской церковью,
затем - священным языком этой церкви и, наконец, - названием
этой церкви. Ислам принес с собой с родины Мухаммеда
название «арабы» в качестве обозначения своего национального
единства. Отождествлять этих «арабов» с бедуинскими племенами
пустынь - неверно. Эта новая нация с ее страстной и упорной
душой возникла через consensus новой веры. Она так же мало, как
и христианская, иудейская или персидская, представляет собой
единство расы и не связана с родиной; поэтому она также и не
«странствует», а скорее бурно распространяется посредством
принятия большей части раннемагических наций в свой союз. С
концом первого тысячелетия все эти нации переходят в форму
феллахских народов; в качестве таковых с того самого времени и
жили христианские народы Балканского полуострова при турецком
господстве, парсы в Индии и евреи в Западной Европе.
Нации фаустовского стиля во все более определенных контурах
выступают начиная с Отгона Великого и уже очень скоро
приходят на смену пранародам каролингского времени (*Я убежден, что нации Китая, возникшие в большом числе к началу эпохи
Чжоу в области средней Хуанхэ (как и номонароды египетского Древнего царства,
каждый из которых имел собственную столицу и религию, так что еще к
началу римского времени они вели друг с другом форменные религиозные войны),
по своей внутренней форме ближе западноевропейским народам, чем народы
античные и арабские. Между тем наука вопросов такого рода даже еще и не
заметила). Ок. 1000 г. наиболее видные люди уже воспринимали себя повсюду
как немцы, итальянцы, испанцы или французы, между тем как
меньше чем за шесть поколений до этого их предки ощущали
себя в глубине души франками, лангобардами или вестготами.
В основе народной формы этой культуры, точно так же, как в
основе готической архитектуры и исчисления бесконечно малых,
лежит тяготение к бесконечному, причем как в пространственном,
так и во временном смысле. Национальное чувство охватывает,
с одной стороны, географический горизонт, подобного которому
нет ни в какой другой культуре, горизонт, который можно
охарактеризовать лишь словом «грандиозный», учитывая столь
раннее время и тогдашние средства передвижения. Люди чуждых
культур никогда не смогут понять отчизну во всей символической
глубине и мощи - как простор, как область, границы которой
отдельному человеку вряд ли когда-либо приходилось видеть,
но защищая которую он тем не менее готов умереть. У магической
нации как таковой вообще никакой земной родины не
имеется; античная обладает ею лишь в качестве точки, в которую
она уплотнилась. То, что уже в готическую эпоху имелось нечто
такое, по отношению к чему членами одного союза ощущали себя
люди в долине Адидже и в орденском замке в Литве, совершенно
немыслимо в древнем Китае и Египте и создает разительный
контраст с Римом или Афинами, где все члены демоса, так сказать,
постоянно были друг у друга на виду.
Еще сильней пафос отдаленности во временном смысле. Идея
отчизны, которая следует из национального существования, повлекла
за собой другую, которая, собственно, и порождает фаустовские
нации: династическую идею. Фаустовские народы - это
исторические народы, они ощущают свою связь не через место
или consensus, но через историю; и в качестве символов и носителей
общей судьбы повсюду является зримый правящий дом. Для
людей китайской или египетской культуры династия была символом
с совершенно иным значением. Для них она означает время,
поскольку оно желает и действует. В существовании одного-
единственного рода люди усматривали то, чем они были и чем
они желали быть. Эта идея воспринималась так глубоко, что ничтожество
той или иной царствующей персоны не в состоянии
было поколебать династическое чувство: важна была идея, а не
лицо. И это ради идеи тысячи людей с убежденностью шли на
смерть в связи с незначительным генеалогическим разногласием.
Античная история была с точки зрения античного человека цепью
случайностей, ведшей от одного мгновения к другому; магическая
история была для ее людей последовательной реализацией
составленного Богом всемирного плана, который выполнялся от
сотворения и до гибели - в судьбах народов и посредством народов.
Фаустовская история, на наш взгляд, есть осуществление
одной-единственной великой воли сознательной логики, и правители
здесь предводительствуют нациями и представляют их. Это
есть черта расы. Обосновать ее невозможно. Так это воспринималось,
и потому из верности дружины эпохи германского переселения
развилась ленная верность готики, лояльность барокко и
лишь кажущееся нединастическим национальное чувство XIX в.
Не следует обманываться насчет глубины и степени значимости
этого чувства, имея перед глазами бесконечную череду нарушений
клятвы вассалами и народами и извечную картину придворного
подобострастия и низменного раболепства. Все великие
символы душеподобны и могут быть постигнуты лишь в высших
своих формах. Частная жизнь папы не имеет к идее папства никакого
отношения. Как раз отпадение Генриха Льва215 свидетельствует
в эпоху формирования нации о том, насколько мощно значительный
правитель ощущал, что в нем самом запечатлена судьба
«его» народа. Он представляет свой народ перед историей и в
известных обстоятельствах обязан принести ему в жертву свою
честь.
Все нации Запада- династического происхождения. Еще в
романской и раннеготической архитектуре промелькивала душа
каролингских пранародов. Не существует никакой французской и
немецкой готики, но лишь готика салически-франкская, рейнско-
франкская, швабская, как и романская архитектура может быть
вестготской (связывающей Южную Францию и Северную Испанию),
лангобардской и саксонской. Однако над всем этим уже
появляется и постепенно ширится меньшинство людей расы,
которое воспринимает свою принадлежность к нации как великую
историческую миссию. Это они были движущей силой крестовых
походов, это из них формируется подлинно немецкое и
французское рыцарство. Отличительным признаком фаустовских
народов является то, что они отдают себе отчет в направлении
своей истории. Однако направление это прочно привязано к последовательности
поколений. Расовый идеал имеет всецело генеалогическую
природу (в этом смысле дарвинизм с его учениями
о наследственности и происхождении является почти что карикатурой
на готическую геральдику), и мир как история, в картине
которой живет всякий единичный человек, содержит не только
родовое древо единичной семьи, правившей до сих пор, но и древо
народа как фундаментальной формы всего происходящего216.
Если приглядеться попристальнее, становится очевидно, что фау-
стовско-генеалогический принцип со всецело историческими
понятиями равенства по происхождению и чистоты крови так же
чужд египтянам и китайцам, как и римской знати и византийскому
императорству. Напротив, ни наше крестьянство, ни городской
патрициат без этой идеи немыслимы. Препарированное
мною выше гелертерское понятие народа происходит, по сути, из
генеалогического восприятия готической эпохи. К идее родового
древа народа восходят как гордость итальянцев тем, что они являются
потомками римлян, так и ссылки немцев на их германских
предков, что принципиально отлично от античной веры во вневременное
происхождение от героев и богов. Под конец, когда
после 1789 г. нация стала определяться не только династическим
принципом, но и родным языком, первоначально чисто научная
фантазия относительно индогерманского пранарода оформилась в
глубоко прочувствованную генеалогию «арийской расы», причем
слово «раса» сделалось здесь едва ли не синонимом судьбы.
Однако «расы» Запада - это не творцы великих наций, но их
следствие. В каролингскую эпоху всех их еще просто не существовало.
Как в Германии, так и в Англии, Франции и Испании
существовал сословный идеал рыцарства, который формировал и
воспитывал (zuchtend) в различных направлениях и в значительной
мере реализовал то, что ощущается и переживается сегодня
отдельными нациями в качестве расы. На этом покоятся, как уже
упоминалось, исторические и потому совершенно чуждые античности
понятия чистоты крови и равенства по происхождению.
Поскольку кровь правящего рода воплощает в себе судьбу, существование
всей нации, государственная система барокко имеет
чисто генеалогическую структуру, и большинство великих кризисов
принимают форму войн за наследство. Крах Наполеона на
сотню лет определил политическое членение мира. Но то, что он
начался как дерзкая попытка авантюриста своею кровью вытеснить
старинные династии и это было покушением на символ,
сделало сопротивление Наполеону исторически-священным долгом.
Ибо все европейские народы были следствием судеб династий.
То, что существует португальский народ, а потому - и португальское
государство Бразилия посреди испанской Южной
Америки, есть следствие брака графа Генриха Бургундского
(1095)217. То, что есть швейцарцы и голландцы,- следствие сопротивления
дому Габсбургов. То, что Лотарингия как название
земли существует, а народа такого нет, есть следствие бездетности
Лотаря II.
Это императорская идея сплотила некоторое число пранаро-
дов каролингской эпохи в немецкую нацию. Германия и императорство-
неразделимые понятия. Закат Штауфенов218 означал
замену великой династии - пригоршней малых и мельчайших; это
внутренне надломило немецкую нацию готического стиля еще до
начала барокко, как раз тогда, когда в ведущих городах - Париже,
Мадриде, Лондоне, Вене - национальное сознание поднималось
на духовную ступень. Тридцатилетняя война вовсе не прерывала
расцвета Германии, совсем напротив, - именно, то, что она оказалась
столь безжалостной, подтвердило и обнаружило шедший
уже издавна процесс распада; и то было последнее следствие
краха Гогенштауфенов. Возможно, нет более наглядного доказательства
того, что фаустовские нации - это династические единства.
Однако салические франки и Штауфены - по крайней мере в
идее- создали из романцев, лангобардов и норманнов итальянскую
нацию, которая одна только и могла прямо через голову
императорской власти возводить себя к римской античности.
Притом, что чуждая сила вызвала здесь сопротивление со стороны
буржуазии, расколола оба прасословия и привлекла знать на
сторону императорской власти, а церковь- на сторону городов;
притом, что в этой борьбе между гвельфами и гибеллинами знать
уже очень скоро утратила свое значение, а папство, опираясь на
настроенные антидинастически города, поднялось до политического
господства; притом, что здесь осталась под конец лишь
чересполосица крошечных разбойничьих государств, чья «возрожденческая
политика» противостояла взмывавшему всемирно-
политическому духу императорской готики с той же враждебностью,
как некогда Милан - воле Барбароссы, - тем не менее идеал
«una Italia»219, в жертву которому Данте принес спокойствие своей
жизни, был чисто династическим порождением великих немецких
императоров. Возрождение с его историческим горизонтом
городского патрициата увело нацию от ее осуществления так
далеко, как только было возможно, и на протяжении всего барокко
страна была принижена до объекта чуждой тиранической политики.
Лишь романтика 1800 г. вновь пробудила готическое
чувство, да с такой мощью, которая придала ему весомость политической
силы.
Это собственные короли сплотили французский народ воедино
из франков и вестготов. В 1214 г. при Бувине220 он выучился
ощущать себя как целое. Но то, что совершил дом Габсбургов,
было еще важнее: он создал из населения, которое не было связано
ни языком, ни народным элементом, ни преданием, австрийскую
нацию, выдержавшую испытание - первое, а также и последнее
- в ходе защиты Марии Терезии и борьбы против Наполеона.
Политическая история эпохи барокко- это главным
образом история домов Бурбонов и Габсбургов. Выдвижение
Веттинов на место Вельфов явилось причиной того, почему ок.
800 г. «Саксония» находилась на Везере, а ныне она на Зале. Династические
события, а под конец - вмешательство Наполеона
привели к тому, что половина Баварии принимала участие в истории
Австрии и что баварское государство состоит по большей
части из Франконии и Швабии.
Самая поздняя западноевропейская нация - это прусская, творение
Гогенцоллернов, как римляне были последним творением
полисного чувства, а арабы последними возникли из религиозного
consensus'a. При Фербеллине221 юная нация себя легитимировала,
а при Росбахе она одержала для Германии победу. Созданную
тогда «Минну фон Барнхельм»222 Гёте, умевший безошибочно
определять исторические эпохи, назвал первым немецким
литературным сочинением со специфически национальным содержанием.
То, что теперь Германия одним махом снова обрела
свой поэтический язык, опять-таки является глубинным свидетельством
династической определенности западноевропейских
наций. Крах Штауфенов означал также и конец немецкой литературы
готического стиля. То, что обрывочно здесь возникает в
последующие столетия, составившие великую эпоху всех западных
литератур, не заслуживает такого названия. Новая литература
начинается с победой Фридриха Великого: от Лессинга до
Хеббеля, т. е. от Росбаха до Седана. Если в предпринятой тогда
попытке восстановить утраченную связь она вначале сознательно
опиралась на французов, а затем на Шекспира, на народную песню
и, наконец, на романтиков- на поэзию рыцарской эпохи,
однако так никакой цели и не достигла, то по крайней мере вызвала
к жизни единственное в своем роде явление искусства, почти
целиком состоящее из гениальных подступов.
В конце XVIII в. происходит примечательный духовный переворот:
национальное сознание пытается эмансипироваться от
династического принципа. Может показаться, что в Англии это
произошло уже раньше: многие вспомнят при этом о Великой
хартии 1215 г.; от других же не укроется то, что в результате
этого признания нации через ее представителей династическое
чувство как-то само собой сделалось более глубоким и утонченным,
до чего народам на континенте было очень и очень далеко.
Если современный англичанин, самый консервативный человек в
мире, вовсе таким не выглядит со стороны, и вследствие этого его
политика на самом деле успевает совершить столь много с помощью
национального такта и молча, без громогласных дискуссий,
и потому была вплоть до настоящего момента наиболее успешной,
то это основывается на ранней эмансипации династического
чувства от его выраженности в монаршей власти.
Напротив того, Французская революция означает в этом отношении
всего лишь успех рационализма. Она освободила скорее
понятие нации, чем саму нацию. Династический элемент проник
западноевропейским расам в кровь: именно потому он так ненавистен
духу. Ибо династия представляет историю, она есть
одевшаяся плотью история страны, а дух безвремен и неисторичен.
Все идеи революции «вечны» и «истинны». Всеобщие права
человека, свобода и равенство- это литература и абстракция, а
никакие не факты. Все это можно было бы назвать «республиканством»; несомненно, однако, что и здесь опять-таки
имелось меньшинство, во имя всех желавшее внести в мир фактов
новый идеал. Оно сделалось властью, однако ценою идеала.
На деле же оно лишь заменило преданность чувств убежденным
патриотизмом XIX в., т. е. возможным лишь в одной нашей культуре
цивилизированным национализмом, который даже в сегодняшней
Франции все еще бессознательно династичен, и понятием
отчизны как династического единства, выступившим на сцену
вначале в испанском и прусском восстаниях против
Наполеона, а затем - в немецкой и итальянской династических
объединительных войнах. На противоположности расы и языка,
крови и духа основывается принятое ныне противопоставление
генеалогического идеала столь же специфически западноевропейскому
идеалу родного языка: в обеих странах223 есть мечтатели,
полагающие, что смогут заменить единящую силу императора
и короля смычкой республики и поэзии. В этом был некий момент
возврата, возврата от истории - к природе. На смену войнам
за наследство пришли языковые кампании, в которых одна нация
старается навязать фрагментам другой свой язык, а с ним - и
свою национальность. Однако ни для кого не секрет, что и рационалистическое
понятие нации, способное игнорировать династическое
чувство, уничтожить его не в состоянии, - этого можно
ожидать так же мало, как и того, чтобы эллинистический грек
внутренне преодолел полисное сознание или современный еврей
- национальную иджму. «Родной язык» - уже продукт династической
истории. Без Капетингов не было бы никакого французского
языка, а существовали бы романско-франкский на севере
и провансальский - на юге Франции; итальянский письменный
язык - заслуга германских императоров, и прежде всего Фридриха
II. Современные нации - в первую очередь население древних
династических областей. Несмотря на это, альтернативное понятие
нации как единства литературного языка уничтожило в ходе
XIX в. австрийскую нацию и, возможно, создало американскую.
С этих пор во всех странах наличествуют две партии, представляющие
нацию в противоположных смыслах, как династически-историческое и как духовное единство, - партии расы и языка,
однако эти размышления переходят уже в проблемы политики (гл. IV).
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:21 | Post # 138 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 19
Это аристократия начала представлять нацию, в высшем
смысле этого слова, в лишенном городов краю. Крестьянство,
внеисторичное и «вечное», было народом до прихода культуры; в
очень существенных чертах оно остается пранародом; переживет
оно и форму нации. Как и все великие культурные символы, «нация
» является внутренним достоянием немногих людей. К ней
надо родиться, как к искусству и философии. В ней также присутствует
нечто, позволяющее различить творца, знатока и дилетанта,
причем в античном полисе - точно так же, как в иудейском
consensus'e или в западном народе. Если нация поднимается в
порыве, чтобы сражаться за свою свободу или честь, подъем всегда
начинает меньшинство, которое прямо-таки «воодушевляет»
массы. Слова «народ пробуждается» - нечто большее, чем просто
оборот речи. В такой миг о себе действительно заявляет бодрствование целого. Все эти индивидуумы, еще только вчера суетившиеся
с чувством «мы», простиравшимся лишь на семью, работу
и, быть может, родную сторону, внезапно вдруг становятся прежде
всего мужчинами своего народа. Их ощущение и мышление,
их «я», а тем самым и «оно» в них преобразились до самых глубин:
они сделались историческими. Тогда и внеисторичный крестьянин
делается членом своей нации, так что и для него начинается
время, в котором он переживает историю, а не только ее
перемогает.
Именно в мировых столицах наряду с меньшинством, обладающим
историей и переживающим в себе нацию, с меньшинством,
ощущающим себя представителем нации и желающим вести
ее за собой, возникает другое меньшинство - вневременные, вне-
историчные, литературные люди, люди резонов и оснований, а не
судьбы, внутренне отчужденные от крови и существования,
сплошь мыслящее бодрствование, которое более не находит в
понятии нации никакого «разумного» содержания. И в самом
деле, они к ней больше не принадлежат, ибо культурные народы
- это формы потоков существования; космополитизм же есть
просто бодрствующая связь «интеллигенции». Здесь налицо ненависть
к судьбе, и прежде всего ненависть к истории как выражению
судьбы. Все национальное настолько расово, что оно не в
состоянии отыскать языка и остается до фатальности неловким и
беспомощным во всем, что требует мышления. Космополитизм -
это литература, и он остается ею, очень сильный по основаниям
и очень слабый в их защите не с помощью новых оснований, но
кровью.
Однако именно поэтому такое духовно всех превосходящее
меньшинство сражается духовным оружием и у него хватает смелости
на это, ибо мировые столицы - это чистый дух, они беспочвенны
и уже как таковые принадлежат всем и каждому. Урожденные
граждане мира и мечтатели о мире во всем мире и о примирении
народов- в Китае борющихся царств, в буддистской
Индии, при эллинизме и сегодня - являются духовными вождями
феллахства. Partem et circenses224 - всего лишь иная форма пацифизма.
В истории всех культур всегда наличествовал антинациональный
элемент, неважно, знаем мы об этом или же нет. Чистое,
направленное само на себя мышление всегда было чуждо жизни и
потому враждебно истории, невоинственно, безрасово. Вспомним
о гуманизме и классицизме, об афинских софистах, о Будде и
Лао-цзы, уж не говоря о страстном презрении к любому национальному
честолюбию со стороны великих поборников священнического
и философского мировоззрения. Как бы ни были различны
меж собой эти случаи, все они одинаковы в том, что расовое
мироощущение, политическое и потому фактическое чувство
(right or wrong, my country!225), решимость быть субъектом, а не
объектом исторического процесса (ибо третьего не дано), короче,
воля к власти вдруг оказывается преодолена тенденцией, чьи
вожди - зачастую люди с атрофированными изначальными побуждениями,
однако тем сильнее одержимы они логикой, чувствуя
себя как дома в мире истин, идеалов и утопий, книжные люди,
полагающие, что могут заменить реальное логическим, власть
фактов - абстрактной справедливостью, судьбу - разумом. Начинается
это с людей, которых постоянно обуревает страх, так что
они объявляют всемирную историю не имеющей значения и удаляются
от действительности в монастыри, мыслильни и духовные
общества, а заканчивается во всякой культуре - апостолами мира
во всем мире. Такое- с исторической точки зрения- отребье
производит на свет сам народ. Уже их лица образуют в плане
физиогномическом особую группу. В «истории духа» они занимают
высокое положение, среди них целый ряд знаменитых имен,
однако с точки зрения действительной истории они - ничтожества.
Судьба нации посреди событий ее мира зависит от того, насколько
посчастливится расе лишить данное явление действенности
в историческом плане. Быть может, еще сегодня можно будет
показать, что в мире китайских государств империя Цинь одержала
победу ок. 250 г. до Р. X. потому, что лишь ее нация осталась
свободна от настроений даосизма. И уж во всяком случае
римский народ одержал победу над всем прочим античным миром
потому, что при проведении собственной политики не поддался
феллахским инстинктам эллинизма.
Нация - это осуществленное в живой форме человечество.
Практический результат теорий по улучшению мира- это, как
правило, бесформенная и потому внеисторическая масса. Все
улучшатели мира и граждане мира отстаивают феллахские идеалы
вне зависимости от того, знают они об этом или же нет. Их
успех означает сход нации со сцены внутри истории, и не в пользу
вечного мира, но в пользу других наций. Мир во всем мире - это
всякий раз одностороннее решение. У pax Romana было лишь
одно практическое следствие для позднейших солдатских императоров
и германских королей-военачальников: он сделал население
в сотни миллионов человек объектом воли к власти небольших
воинских шаек. Этот мир стоил миролюбцам таких
жертв, рядом с которыми ничтожными кажутся те, что были принесены
при Каннах. Вавилонский, китайский, индийский и египетский
миры переходили из рук одних завоевателей в руки других
и оплачивали их свары собственной кровью. Вот каким он
оказался - их мир. Когда в 1401 г. монголы завоевали Месопотамию,
они из 100 000 черепов жителей Багдада, которые не оказали
им сопротивления, сложили памятник в честь одержанной
победы. Разумеется, с угасанием наций феллахский мир духовно
возвышается над историей, он окончательно цивилизован, «вечен». В царстве фактов он возвращается обратно в естественное
состояние, колеблющееся между долготерпением и преходящей
яростью, однако все это кровопролитие (не делающееся меньше
ни с каким миром во всем мире) абсолютно ничего не меняет.
Когда-то они проливали кровь за самих себя, теперь им приходится
делать это ради других, и зачастую лишь на потеху им -
вот и вся разница. Вождь с крепкой хваткой, собравший вокруг
себя десять тысяч авантюристов, может распоряжаться всем, как
ему заблагорассудится. Если представить, что весь мир сделался
одной-единственной империей, это всего-навсего максимально
расширило бы сцену для героических деяний таких завоевателей.
«Lever doodt als Sklaav»226, - гласит старофризская крестьянская
поговорка. Всякая поздняя цивилизация избирает своим
девизом обратное утверждение, и каждой из них довелось испытать,
чего он стоит.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:21 | Post # 139 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ПРОБЛЕМЫ АРАБСКОЙ КУЛЬТУРЫ
I. Исторические псевдоморфозы
1
В слой скальной породы включены кристаллы минерала. Но
вот появляются расколы и трещины; сюда просачивается вода и
постепенно вымывает кристалл, так что остается одна пустая его
форма. Позднее происходят вулканические явления, которые разламывают
гору; сюда проникает раскаленная масса, которая затвердевает
и также кристаллизуется. Однако она не может сделать
это в своей собственной, присущей именно ей форме, но
приходится заполнить ту пустоту, что уже имеется, и так возникают
поддельные формы, кристаллы, чья внутренняя структура
противоречит внешнему строению, род каменной породы, являющийся
в чужом обличье. Минералоги называют это псевдо-
морфозом.
Историческими псевдоморфозами227 я называю случаи, когда
чуждая древняя культура довлеет над краем с такой силой, что
культура юная, для которой край этот - ее родной, не в состоянии
задышать полной грудью и не только что не доходит до складывания
чистых, собственных форм, но не достигает даже полного
развития своего самосознания. Все, что поднимается из глубин
этой ранней душевности, изливается в пустотную форму чуждой
жизни; отдавшись старческим трудам, младые чувства костенеют,
так что где им распрямиться во весь рост собственной созидательной
мощи?! Колоссальных размеров достигает лишь ненависть
к явившейся издалека силе.
Таков случай арабской культуры. Ее предыстория лежит всецело
в регионе древнейшей вавилонской цивилизации, бывшей
на протяжении двух тысячелетий добычей сменявших друг друга
завоевателей. Ее «меровингская эпоха» отмечена диктатурой
крошечной персидской племенной группы (**Она составляла менее сотой части общего населения империи), такого же пранаро-
да, как и остготы, двухсотлетнее, почти не оспаривавшееся господство
которой имело своей предпосылкой бесконечную утомленность
этого феллахского мира. Однако, начиная с 300 г. до
Р. X., по юным народам этого говорящего по-арамейски от Синая
до Загроса мира пробегает мощная волна пробуждения (***Следует отметить, что питомник вавилонской культуры, древний Шине-
ар, не играет в будущих событиях совершенно никакой роли. Для арабской культуры
значима лишь область к северу от Вавилона, а не к югу от него). Как и
во времена Троянской войны или саксонских императоров, все
существующие религии вне зависимости от того, чье имя носит
та или иная из них - Ахура-Мазды, Ваала или Яхве, пронизывает
новое отношение человека к Богу, совершенно новое мироощущение.
По всему видно, что вот-вот свершится нечто великое и
небывалое, но именно в это время - причем так, что внутреннюю
связь между этими событиями всецело исключить нельзя (ибо
мощь персиянства основывалась на душевных предпосылках,
которые исчезли именно теперь), - сюда являются македоняне
(глядя из Вавилона, всего-навсего новая ватага авантюристов,
ничем не превосходящая все прежние) и распространяют тонкий
слой античной цивилизации над всеми здешними странами
вплоть до Индии и Туркестана. Государства диадохов могли бы,
правда, совершенно незаметно сделаться государствами преда-
рабского духа: государство Селевкидов, практически совпадавшее
с областью распространения арамейского языка, уже было
им ок. 200 г. Однако после сражения при Пидне228 его западные
области постепенно включаются в античную империю и оказываются
таким образом подвержены мощному воздействию духа,
исходящему из чрезвычайно удаленного центра. Тем самым подготавливается
возникновение псевдоморфоза.
Магическая культура - территориально и географически наиболее
срединная в группе высших культур, единственная, которая
в пространственном и временном отношении соприкасается почти
со всеми другими. Поэтому все вообще строение целостной
истории в нашей картине мира полностью зависит от того, познаем
ли мы внутреннюю форму магической культуры, которая
была подменена внешней; однако именно внутренняя форма и не
была до сих пор познана по причине филологических и теологических
предубеждений, а еще более - из-за раздробленности
современных научных дисциплин. Западная наука уже давно не
только по материалу и методике, но и по мышлению распалась на
некоторое число специальных областей, противоестественное
разграничение которых препятствовало тому, чтобы хотя бы увидать
проблему. Если что явилось роком для проблем арабского
мира, так это «специальность». Историки в собственном смысле
придерживались сферы интересов классической филологии, с
востока же ее горизонт был ограничен античной языковой границей,
- и потому они так никогда и не заметили единства развития,
происходившего по ту и другую сторону этого никогда не существовавшего
в душевном смысле рубежа. Результатом явилась
перспектива: Древний мир - Средневековье - Новое время, обособлявшаяся
от всего прочего и объединявшаяся фактом употребления
греческого и латыни. Аксум, Саба и даже само государство
Сасанидов были недоступны для знатоков древних
языков, придерживавшихся «текста», а потому, в плане историческом,
для них все равно что не существовали. Литературоведы,
также филологи, путали дух языка с духом самого произведения.
То, что было написано или хотя бы сохранено на греческом языке
в сфере арамейского языка, интегрировалось в «позднегречес-
кую» литературу: именно на это и был выделен специальный
период этой литературы. Тексты на иных языках в поле зрения их
специальности не попадали и потому искусственно объединялись
в другие истории литературы. Однако как раз в случае магической
культуры мы имеем разительнейший пример того, что ни
одна история литературы не совпадает с одним языком (*Это важно также и для западноевропейской литературы: немецкая литература
отчасти написана по-латински, английская отчасти - по-французски). Здесь
имелась замкнутая группа магических национальных литератур,
проникнутых одним духом, однако существовавших на нескольких
языках, среди которых присутствовали также и античные.
Существуют талмудическая, манихейская, несторианская, иудейская,
даже неопифагорейская национальные литературы, однако
никакой эллинской или ивритской нет в природе.
Религиоведение рассекло всю область на отдельные специальности
по западноевропейским конфессиям, и восточная «филологическая
граница» оказалась для христианской теологии определяющей
- и все еще таковой остается. Персиянство попало в руки
иранской филологии. Поскольку тексты Авесты не были написаны
на арийском диалекте, но на нем распространялись, колоссальная
проблема, связанная с Авестой, рассматривалась как
побочная задача индологов и тем самым полностью исчезла из
поля зрения христианской теологии. Для истории же талмудического
иудейства, поскольку гебраистская филология образует с
исследованиями Ветхого Завета одну специальность, никакой отдельной
специальности создано не было, почему всеми известными мне капитальными историями религии, рассматривающими
особо всякую примитивную негритянскую религию (поскольку
этнография как специальность все же существует) и каждую индийскую
секту, оно и было полностью позабыто. Такова гелертерская
подготовка к великим задачам, стоящим сегодня перед
исторической наукой.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:23 | Post # 140 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9198
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 2
Римский мир о своем положении вполне догадывался. У позднейших
писателей полно жалоб на обезлюдение и духовное опустошение
Африки, Испании, Галлии, и прежде всего коренных
античных областей - Италии и Греции. Однако дух уныния, присущий
этому обзору, как правило, их покидает, когда речь заходит
о тех провинциях, которые относятся к магическому миру. Из
них особенно плотно заселена Сирия, которая, как и парфянская
Месопотамия, пышно расцветает- как кровью своей, так и душой.
Перевес юного Востока ощущается всеми, и в конце концов
он должен был найти себе и политическое выражение. С этой
точки зрения революционные войны между Марием и Суллой,
Цезарем и Помпеем, Антонием и Октавианом представляют собой
фрагмент истории переднего плана, за которым все более
отчетливо вырисовывается попытка эмансипации этого Востока
от делающегося неисторичным Запада, мира пробуждающегося -
от феллахского. Перенесение столицы в Византию было великим
символом. Диоклетиан выбрал Никомедию, Цезарь помышлял об
Александрии или Илионе; в любом случае более удачным выбором
была бы Антиохия. Однако этот акт произошел с опозданием
на триста лет, а они были решающими для магического раннего
времени.
Псевдоморфоз начинается с Акция: победить там должен
был Антоний. Здесь сводились решающие счеты не между «римскостью» и эллинизмом: те бои отшумели при Каннах и Заме, где
бился Ганнибал, трагической судьбой которого было устроено
так, что на самом деле он сражался не за свою страну, но за эллинство. При Акции нерожденная арабская культура противостояла
дряхлой античной цивилизации: аполлонический или магический
дух, боги или единый Бог, принципат или халифат - вот
как стоял вопрос. Победа Антония высвободила бы магическую
душу; его поражение вывело окостенелое императорство на просторы
ее ландшафта. Результат можно было бы сравнить с последствиями
битвы при Туре и Пуатье в 732 г.229, победи там арабы
и сделай они «Франкистан» своим Северо-Восточным халифатом.
Арабский язык, религия и общество сделались бы господствующими,
на Луаре и Рейне возникли бы города-гиганты наподобие Гранады и Кайравана, готическое чувство было бы принуждено
выражаться в давно закостенелых формах мечети и арабески,
а вместо немецкого мистицизма у нас был бы некоего рода
суфизм. То, что в арабском мире так оно на самом деле и произошло,
явилось результатом неспособности сирийско-
персидского населения выдвинуть из своих рядов Карла Мартелла, который бы сражался против Рима бок о бок с Митридатом, с Брутом и Кассием или же с Антонием - и независимо от
них, сам по себе.
Другой псевдоморфоз у всех нас сегодня на виду: петровская
Русь. Русские героические сказания - былинные песни - достигают
своей вершины в киевском круге сказаний о князе Владимире
(ок. 1000) с его «рыцарями круглого стола» и о народном
герое Илье Муромце*. Всю неизмеримость различия между русской
и фаустовской душой можно проследить уже на разнице
между этими песнями и «одновременными» им сказаниями об
Артуре, Германарихе и Нибелунгах времени рыцарских странствий
- в форме песней о Хильдебранде и о Вальтере230. Русская
эпоха Меровингов начинается с ниспровержения татарского господства
Иваном III (1480) и ведет через последних Рюриковичей
и первых Романовых - к Петру Великому (1689-1725). Эта эпоха
точно соответствует времени от Хлодвига до битвы при Тертри231
(687), в результате которой Каролинги фактически получили всю
полноту власти. Я советую всякому прочесть «Историю франков»
Григория Турского, а параллельно с этим - соответствующие
разделы старомодного Карамзина, прежде всего те, что повествуют
об Иване Грозном, Борисе Годунове и Шуйском. Большего
сходства невозможно представить. Вслед за этой московской
эпохой великих боярских родов и патриархов, когда старорусская
партия неизменно билась против друзей западной культуры, с
основанием Петербурга (1703) следует псевдоморфоз, втиснувший
примитивную русскую душу вначале в чуждые формы высокого
барокко, затем Просвещения, а затем - XIX столетия. Петр
Великий сделался злым роком русскости. Припоминается его
«современник» Карл Великий, планомерно и со всею своей энергией
осуществивший то, чему ранее помешал своей победой Карл
Мартелл: господство мавританско-византийского духа. Имелась
возможность подойти к русскому миру на манер Каролингов или
же Селевкидов, а именно в старорусском или же «западническом
» духе, и Романовы приняли решение в пользу последнего.
Селевкиды желали видеть вокруг себя эллинов, а не арамеев.
Примитивный московский царизм - это единственная форма,
которая впору русскости еще и сегодня, однако в Петербурге он
был фальсифицирован в династическую форму Западной Европы.
Тяга к святому югу, к Византии и Иерусалиму, глубоко заложенная
в каждой православной душе, обратилась светской дипломатией,
с лицом, повернутым на Запад. За пожаром Москвы, величественным
символическим деянием пранарода, в котором нашла
выражение маккавейская ненависть ко всему чуждому и иноверному,
следует вступление Александра в Париж, Священный союз
и вхождение России в «Европейский концерт» великих западных
держав. Народу, предназначением которого было еще на продолжении
поколений жить вне истории, была навязана искусственная
и неподлинная история, постижение духа которой прарусско-
стью- вещь абсолютно невозможная. Были заведены поздние
искусства и науки, просвещение, социальная этика232, материализм
мировой столицы, хотя в это предвремя религия - единственный
язык, на котором человек способен был понять себя и
мир; и в лишенном городов краю с его изначальным крестьянством,
как нарывы, угнездились отстроенные в чуждом стиле города.
Они были фальшивы, неестественны, невероятны до самого
своего нутра. «Петербург самый отвлеченный и умышленный город
на всем земном шаре», - замечает Достоевский233. Хотя он и
родился здесь, у него не раз возникало чувство, что в одно прекрасное
утро город этот растает вместе с болотным туманом234.
Вот и полные духовности эллинистические города были рассыпаны
повсюду по арамейскому крестьянскому краю - словно жемчужины,
глядя на которые хочется протереть глаза. Такими видел
их в своей Галилее Иисус. Таково, должно быть, было ощущение
и апостола Петра, когда он увидал императорский Рим.
Все, что возникло вокруг, с самой той поры воспринималось
подлинной русскостью как отрава и ложь. Настоящая апокалиптическая
ненависть направляется против Европы. А «Европой»
оказывалось все нерусское, в том числе и Рим с Афинами, - точно
так же, как для магического человека были тогда античными,
языческими, бесовскими Древний Египет и Вавилон. «Первое
условие освобождения русского народного чувства это: от всего
сердца и всеми силами души ненавидеть Петербург»,- пишет
Аксаков Достоевскому в 1863 г. Москва святая, Петербург - сатана;
в распространенной народной легенде Петр Великий появляется
как Антихрист235. То же самое слышится нам и из всех
апокалипсисов арамейского псевдоморфоза: от книг Даниила и
Эноха и до эпохи Маккавеев, вплоть до Откровения Иоанна, Ба-
руха и 4-й книги Эздры - против Антиоха, Антихриста, против
Рима, Вавилонской блудницы, против городов Запада с их духом
и пышностью, против всей вообще античной культуры. Все, что
возникает, неистинно и нечисто: это избалованное общество,
пронизанные духовностью искусства, общественные сословия,
чуждое государство с его цивилизованной дипломатией, судопроизводство
и администрация. Не существует большей противоположности, чем русский и западный, иудео-христианский и
позднеантичный нигилизм: ненависть к чуждому, отравляющему
еще не рожденную культуру, пребывающую в материнском лоне
родной земли, - и отвращение к собственной, высотою которой
человек наконец пресытился. Глубочайшее религиозное мироощущение,
внезапные озарения, трепет страха перед приближающимся
бодрствованием, метафизические мечтания и томления
обретаются в начале истории; обострившаяся до боли духовная
ясность- в ее конце. В двух этих псевдоморфозах они
приходят в смешение. «Все они теперь на улицах и базарах толкуют
о вере», - говорится у Достоевского. Это можно было бы
сказать и об Иерусалиме с Эдессой. Эти молодые русские перед
войной, неопрятные, бледные, возбужденные, пристроившиеся по
уголкам и все занятые одной метафизикой, рассматривающие всё
одними лишь глазами веры, даже тогда, когда разговор, как кажется,
идет об избирательном праве, химии или женском образовании236,
- это просто иудеи и первохристиане эллинистических
больших городов, на которых римляне взирали так иронично,
брезгливо и с затаенным страхом. В царской России не было никакой
буржуазии, вообще никаких сословий в подлинном смысле
слова, но лишь крестьяне и «господа», как во Франкском государстве.
«Общество» было стоявшим особняком миром, продуктом
западнической литературы, чем-то чуждым и грешным. Никаких
русских городов никогда и не бывало. Москва была крепостью
- Кремлем, вокруг которого расстилался гигантский рынок.
Город-морок, который теснится и располагается вокруг, как и все
прочие города на матушке-Руси, стоит здесь ради двора, ради
чиновников, ради купечества; однако то, что в них живет, это
есть сверху- обретшая плоть литература, «интеллигенция» с ее
вычитанными проблемами и конфликтами, а в глубине- оторванный
от корней крестьянский народ со всей своей метафизической
скорбью, со страхами и невзгодами, которые пережил
вместе с ним Достоевский, с постоянной тоской по земному простору
и горькой ненавистью к каменному дряхлому миру, в котором
замкнул их Антихрист. У Москвы никогда не было собственной
души. Общество было западным по духу, а простой народ нес
душу края в себе. Между двумя этими мирами не существовало
никакого понимания, никакой связи, никакого прощения. Если
хотите понять обоих великих заступников и жертв псевдоморфоза,
то Достоевский был крестьянин, а Толстой - человек из общества
мировой столицы. Один никогда не мог внутренне освободиться
от земли, а другой, несмотря на все свои отчаянные попытки,
так этой земли и не нашел.
Толстой - это Русь прошлая, а Достоевский - будущая. Толстой
связан с Западом всем своим нутром. Он - великий выразитель
петровского духа, несмотря даже на то, что он его отрицает.
Это есть неизменно западное отрицание. Также и гильотина была
законной дочерью Версаля. Это толстовская клокочущая ненависть
вещает против Европы, от которой он не в состоянии освободиться.
Он ненавидит ее в себе, он ненавидит себя. Это делает
Толстого отцом большевизма. Все бессилие этого духа и «его»
революции 1917г. выплескивается из оставшихся в его наследии
сцен «И свет во тьме светит». Достоевскому такая ненависть незнакома.
С тою же самой страстною любовью он вбирал в себя и
все западное. «У меня две родины, Россия и Европа». Для него
все это, и дух Петра, и революция, уже более не обладает реальностью.
Он взирает на все это как из дальнего далека - из своего
будущего. Его душа апокалиптична, порывиста, отчаянна, однако
она в этом будущем уверена. «Я хочу в Европу съездить, - говорит
Иван Карамазов своему брату Алеше, - и ведь я знаю, что
поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище,
вот что! Дорогие там лежат покойники, каждый камень над
ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной
вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку,
что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и
плакать над ними»"37. Толстой- это всецело великий рассудок,
«просвещенный» и «социально направленный». Все, что он видит
вокруг, принимает позднюю, присущую крупному городу и Западу
форму проблемы. Что такое проблема, Достоевскому вообще
неизвестно. Между тем Толстой- событие внутри европейской
цивилизации. Он стоит посередине, между Петром Великим и
большевизмом. Все они русской земли в упор не видят. То, с чем
они борются, оказывается вновь признанным самой той формой,
в которой они это делают. Это все не апокалиптика, но духовная
оппозиция. Ненависть Толстого к собственности имеет политэко-
номический характер, его ненависть к обществу - характер социально-
этический; его ненависть к государству представляет собой
политическую теорию. Отсюда и его колоссальное влияние на
Запад. Каким-то образом он оказывается в одном ряду с Марксом,
Ибсеном и Золя. Его произведения - это не Евангелия, но поздняя,
духовная литература. Достоевского не причислишь ни к кому,
кроме как к апостолам первого христианства. Его «Бесы»
были ошиканы русской интеллигенцией за консерватизм. Однако
Достоевский этих конфликтов просто не видит. Для него между
консервативным и революционным нет вообще никакого различия:
и то, и то - западное. Такая душа смотрит поверх всего социального.
Вещи этого мира представляются ей такими маловажными,
что она не придает их улучшению никакого значения. Никакая
подлинная религия не желает улучшить мир фактов.
Достоевский, как и всякий прарусский, этого мира просто не
замечает: они все живут во втором, метафизическом, лежащем по
другую сторону от первого мира. Что за дело душевной муке до
коммунизма?
Религия, дошедшая до социальной проблематики,
перестает быть религией. Однако Достоевский обитает уже в
действительности непосредственно предстоящего религиозного
творчества. Его Алеша ускользнул от понимания всей литературной
критикой, и русской в том числе; его Христос, которого он
неизменно желал написать, сделался бы подлинным Евангелием,
как и Евангелия прахристианства, стоящие всецело вне всех античных
и иудейских литературных форм. Толстой же - это маэстро
западного романа, к уровню его «Анны Карениной» никто
даже близко не подошел; и точно так же он, даже в своей крестьянской
блузе, является человеком из общества.
Начало и конец сходятся здесь воедино. Достоевский- это
святой, а Толстой всего лишь революционер. Из него одного,
подлинного наследника Петра, и происходит большевизм, эта не
противоположность, но последнее следствие петровского духа,
крайнее принижение метафизического социальным и именно
потому всего лишь новая форма псевдоморфоза. Если основание
Петербурга было первым деянием Антихриста, то уничтожение
самим же собой общества, которое из Петербурга и было построено,
было вторым: так должно было оно внутренне восприниматься
крестьянством. Ибо большевики не есть народ, ни даже
его часть. Они низший слой «общества», чуждый, западный, как и
оно, однако им не признанный и потому полный низменной ненависти.
Все это от крупных городов, от цивилизации - социально-
политический момент, прогресс, интеллигенция, вся русская литература,
вначале грезившая о свободах и улучшениях в духе
романтическом, а затем- политико-экономическом. Ибо все ее
«читатели» принадлежат к обществу. Подлинный русский - это
ученик238 Достоевского, хотя он его и не читает, хотя - и также
потому что - читать он не умеет. Он сам - часть Достоевского.
Если бы большевики, которые усматривают в Христе ровню себе,
просто социального революционера, не были так духовно узки,
они узнали бы в Достоевском настоящего своего врага. То, что
придало этой революции ее размах, была не ненависть интеллигенции.
То был народ, который без ненависти, лишь из стремления
исцелиться от болезни, уничтожил западный мир руками его
же подонков, а затем отправит следом и их самих - тою же дорогой;
не знающий городов народ, тоскующий по своей собственной
жизненной форме, по своей собственной религии, по своей
собственной будущей истории. Христианство Толстого было
недоразумением. Он говорил о Христе, а в виду имел Маркса.
Христианство Достоевского принадлежит будущему тысячелетию.
|
| |
| |
