|
Освальд Шпенглер - Закат Европы
|
|
| Mekhanizm | Date: Mo, 23.02.2026, 20:42 | Post # 101 |
 Marshall
Group: Admin
Posts: 9274
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 13
Но тем самым — пусть никто не обманывается на сей счет — западноевропейская физика приблизилась к границам своих внутренних возможностей. Последний смысл ее исторического явления сводился к тому, чтобы преобразить фаустовское чувство природы в отвлеченное познание, а гештальты ранней веры — в механические формы точного знания. Едва ли нужно говорить о том, что продолжающее еще до поры до времени возрастать число практических или хотя бы только научных результатов — то и другое принадлежит само по себе к поверхностной истории науки; с глубиной связана лишь история ее символики и ее стиля — не имеет никакого отношения к быстрому распаду ее сущностного ядра. До конца XIX века все ее шаги направлены в сторону внутреннего завершения, нарастающей чистоты, строгости и полноты динамической картины природы; отныне, с достижением оптимума ясности в теоретическом аспекте, они вдруг начинают действовать разлагающим образом. Это происходит отнюдь не преднамеренно; это даже не доходит до сознания высоких умов современной физики. Здесь сказывается неотвратимая историческая необходимость. Античная физика внутренне завершила себя в той же стадии, около 200 года до Р.Х. Анализ достиг цели в лице Гаусса, Коши и Римана, и теперь он только восполняет пробелы своего сооружения.
Отсюда эти внезапные, разрушительные сомнения относительно вещей, которые еще вчера составляли неоспоримый фундамент физической теории, сомнения относительно смыcла принципа энергии, понятия массы, пространства, абсолютного времени, каузального закона природы вообще. Это уже не те творческие сомнения раннего барокко, которые вели к цели познания; эти сомнения связаны с возможностью естествознания вообще. Какой глубокий и явно недооцененный самими авторами скепсис лежит хотя бы уже в быстро возрастающем применении счислительных, статистических методов, стремящихся только к вероятности результатов и совершенно не считающихся с абсолютной точностью законов природы, столь многообещающе понимаемых прежде!
Мы приближаемся к моменту, когда окончательно откажутся от возможности замкнутой в себе и свободной от внутренних противоречий механики334. Я уже показал, что всякая физика должна потерпеть неудачу на проблеме движения, в которой живая личность познающего методически вторгается в неорганический мир форм познанного. Но все новейшие гипотезы содержат это затруднение в крайне остром виде, достигнутом трехсотлетней работой мысли и не допускающем уже никаких иллюзий. Теория тяготения, бывшая неопровержимой истиной со времен Ньютона, признана за некое ограниченное во времени и шаткое допущение. Принцип сохранения энергии лишается смысла, если энергия мыслится как бесконечная в бесконечном пространстве. Принятие этого принципа несовместимо ни с каким видом трехмерной структуры мирового пространства, ни с бесконечным евклидовским, ни (в неевклидовых геометриях) со сферическим, обладающим неограниченным, но конечным объемом. Его значимость, стало быть, ограничивается «внешне замкнутой системой тел» — весьма искусственное ограничение, которого в действительности нет и не может быть. Но мирочувствование фаустовского человека, из которого изошло это основополагающее представление — бессмертие мировой души, переистолкованное в механистическом и экстенсивном смысле, — силилось выразить именно символическую бесконечность. Таковы были чувства, но познание оказалось неспособным сотворить из этого чистую систему. Далее, идеальным постулатом современной динамики, требовавшей для каждого движения представления о движущемся, был световой эфир. Но всякая мыслимая гипотеза о свойствах эфира тотчас же сокрушалась внутренними противоречиями. Прежде всего лорд Кельвин математически доказал, что не может существовать безупречной структуры этого носителя света. Поскольку световые волны, согласно интерпретации опытов Френеля, поперечны, эфиру пришлось бы быть твердым телом (с поистине гротескными свойствами), но в этом случае на него распространились бы законы упругости и световые волны были бы соответственно продольными. Максвеллово-герцевские уравнения электромагнитной теории света, являющиеся по сути чистыми отвлеченными числами бесспорной значимости, исключают всякую возможность истолкования с помощью какой-либо механики эфира. И вот же, под впечатлением выводов теории относительности, эфир определили как чистый вакуум, что уже почти равносильно разрушению исконной динамической картины.
Начиная с Ньютона, допущение постоянной массы — этого подобия постоянной силы — обладало неоспоримым значением. Квантовая теория Планка и развитые из нее выводы Нильса Бора относительно микроструктуры атомов, непререкаемо подтвержденные экспериментальными данными, уничтожили эту гипотезу. Каждая замкнутая система наряду с кинетической энергией располагает еще и энергией излучаемой теплоты, каковая неотделима от нее и оттого не может быть в чистом виде представлена понятием массы. Ибо если масса определяется живой энергией, то с точки зрения термодинамического состояния она уже не постоянна. Однако включение элементарного кванта действия в круг гипотез классической динамики барокко выглядит просто несостоятельным, и одновременно с принципом постоянства всех каузальных связей под угрозой оказывается заложенный Ньютоном и Лейбницем фундамент анализа бесконечно малых. Но гораздо глубже всех этих сомнений в суть динамики вмешивается теория относительности, эта рабочая гипотеза, исполненная циничной бесцеремонности. Опираясь на опыты Майкельсона, согласно которым скорость света не зависит от движения проницаемых им тел, математически подготовленная Лоренцем и Минковским, она одержима единственной тенденцией разрушения понятия абсолютного времени. Ее нельзя — и на сей счет сегодня бытуют опасные заблуждения — ни подтвердить, ни опровергнуть астрономическими данными. Вообще истинными и ложными являются отнюдь не понятия, посредством которых приходится судить о подобных допущениях; речь идет о том, пригодны ли они или нет в том хаосе запутанных и искусственных представлений, который образовался в силу неисчислимых гипотез радиоактивного и термодинамического исследования. Но в том виде, как она есть, она упразднила постоянство всех физических величин, в определение которых входит время, а западная динамика в противоположность античной статике только такими величинами и обладает. Абсолютных мер длины и неподвижных тел больше не существует. Тем самым отпадает и возможность абсолютных количественных определений, а значит, и классическое понятие массы, как постоянного отношения силы к ускорению, — после того как в качестве новой постоянной был выдвинут элементарный квант действия, этот продукт энергии и времени.
Если уяснят себе, что атомные представления Резерфорда и Бора (*Которые неоднократно приводили к химерическому представлению, будто отныне доказано «реальное существование» атомов — странный рецидив материализма предшествующего столетия.) означают не что иное, как внезапную подмену числового итога наблюдений картиной, изображающей некую планетную Вселенную в самих недрах атома, тогда как до сих пор предпочтение отдавалось представлению о целых сонмах атомов; если обратят внимание на то, с какой быстротой воздвигаются нынче карточные домики из сплошной вереницы гипотез, так что каждое противоречие покрывается новой, наспех набросанной гипотезой; если вспомнят, сколь мало забот причиняет тот факт, что скопления этих картин противоречат друг другу и строгой картине динамики барокко, то придут наконец к убеждению, что большой стиль представления исчерпал себя и, подобно тому как это было в архитектуре и изобразительном искусстве, уступил место своего рода кустарной промышленности по выпуску гипотез; только высочайшее мастерство экспериментальной техники, соответствующее уровню века, способно скрыть этот распад символики.
14
К кругу этих символов упадка относится прежде всего энтропия, составляющая, как известно, тему второго начала термодинамики. Первое начало, принцип сохранения энергии, просто формулирует сущность динамики, чтобы не сказать: структуру западноевропейского духа, которому одному природа в противоположность статически-пластической каузальности Аристотеля с необходимостью предстает в форме контрапунктически-динамической каузальности. Основной элемент фаустовской картины мира — не осанка, а деяние, в механическом рассмотрении — процесс, и указанное начало фиксирует только математический характер подобных процессов в форме переменных и постоянных. Второе начало, однако, заходит глубже и устанавливает одностороннюю тенденцию природных свершений, заведомо не обусловленную отвлеченными основаниями динамики.
Энтропия математически изображается величиной, которая определяется сиюминутным состоянием замкнутой в себе системы тел и которая при всех вообще возможных изменениях физического или химического порядка может только возрастать, но никогда не убывать. В самом благоприятном случае она остается неизменной. Подобно силе и воле, энтропия представляет собой для каждого, кто способен вообще вникнуть в сущность этого мира форм, нечто во внутреннем смысле совершенно ясное и вразумительное, что, однако, формулируется каждым по-иному и явно неудовлетворительно. Также и здесь ум оказывается несостоятельным перед потребностью мирочувствования в выражении.
В зависимости от того, увеличивается ли энтропия или нет, совокупность естественных процессов была разделена на необратимые и обратимые. При каждом процессе первого рода свободная энергия превращается в потенциальную; эта мертвая энергия может обратно превратиться в живую лишь в том случае, если одновременно во втором процессе потенциал изируется новый квант живой энергии. Самым известным примером служит сгорание угля, т. е. превращение аккумулированной в нем живой энергии в скрытую газообразным состоянием угольной кислоты теплоту, когда латентная энергия воды должна быть переведена в давление пара и затем в движение. Отсюда следует, что энтропия в мировом целом постоянно возрастает, так что динамическая система очевидным образом приближается к некоторому во всех отношениях конечному состоянию. К необратимым процессам относятся теплопроводность, диффузия, трение, эмиссия света, химические реакции, к обратимым — тяготение, электрические колебания, электромагнитные и звуковые волны.
Что до сих пор никем не ощущалось и оттого дает мне право видеть в принципе энтропии (1850) начало уничтожения этого шедевра западноевропейского интеллекта, каковым является физика динамического стиля, сводится к глубокой противоположности между теорией и действительностью, впервые подчеркнуто внедренной здесь в самое теорию. После того как первое начало представило строгую картину каузальных естественных процессов, второе, путем введения момента необратимости, обнаруживает некую тенденцию, относящуюся к непосредственной жизни и принципиально противоречащую сущности механического и логического.
Если проследить все консеквенции учения об энтропии, то прежде всего окажется, что теоретически все процессы должны быть обратимыми. Это принадлежит к основным требованиям динамики. Этого же со всей строгостью требует первое начало. Но вот же далее оказывается, что в действительности все естественные процессы необратимы. Даже в искусственных условиях экспериментальных процедур ни один простейший процесс не может быть точно обращен, т. е. ни одно хоть раз нарушенное состояние не может быть восстановлено. Нет ничего более показательного для положения настоящей системы, чем введение гипотезы «элементарного беспорядка» в целях сглаживания противоречия между требованием ума и действительным переживанием: «мельчайшие частицы» тел — просто образ, не больше — выполняют сплошь обратимые процессы; в реальных предметах мельчайшие частицы находятся в неупорядоченном состоянии и мешают друг другу; вследствие этого естественный, переживаемый только наблюдателем, необратимый процесс со средней вероятностью сопровождается возрастанием энтропии. Таким образом, термодинамическая теория становится главой теории вероятностей, и вместо точных методов вступают в действие методы статистические.
Очевидно, никто не заметил того, что это означает. Статистика, как и хронология, принадлежит к сфере органического, к переменчиво движущейся жизни, к судьбе и случаю, а не к миру законов и вневременной каузальности. Известно, что она используется главным образом для характеристики политических и экономических, стало быть, исторических факторов развития. В классической механике Галилея и Ньютона ей бы не нашлось места. То, что здесь вдруг статистически осмысливается и подлежит осмыслению — в рамках вероятности, а не той априорной точности, которой единогласно взыскали все мыслители барокко,— есть сам человек, переживающий в процессе познания эту природу и переживающий в ней самого себя; то, что с внутренней необходимостью устанавливает теория, именно, не существующие в действительности обратимые процессы, представляет собой остаток строго умственной формы, остаток великой традиции барокко, приходившейся сестрой контрапунктическому стилю. Бегство в статистику свидетельствует об истощении некогда действенной в пределах этой традиции упорядочивающей силы. Становление и ставшее, судьба и каузальность, исторические и природные элементы начинают расплываться. Выпирают элементы формы жизни: рост, старение, время жизни, направление, смерть.
Такова в этом аспекте значимость необратимости мировых процессов. В противоположность физическому обозначению t, она есть выражение настоящего, исторического, внутренне пережитого времени, идентичного с судьбой.
Физика барокко сплошь и рядом была строгой систематикой, пока теории, подобные указанной, не осмеливались еще колебать ее оснований, пока в ее картине нельзя было встретить ничего такого, что выражало бы случай и простую вероятность. Но с появлением этой теории она стала физиогномикой. Теперь прослеживается «мировой процесс». Идея конца мира предстает в облачении формул, которые по самой сути своей уже не являются формулами. Тем самым в физику привходит что-то гётевское, и нам удастся определить всю значимость этого факта лишь в том случае, если мы уясним себе, что именно лежало в основе страстной полемики Гёте против Ньютона в учении о цвете. Тут интуиция аргументировала против рассудка, жизнь—против смерти, творческий гештальт — против упорядочивающего закона. Критический мир форм познания природы антагонистически произошел из природочувствования, богочувствования. Здесь, на исходе поздней эпохи, он достиг апогея дистанции и вновь возвращается к началу.
Таким вот образом действующая в динамике фантазия вторично заклинает величественные символы исторической страстности фаустовского человека: вечную заботу, влечение к самым отдаленным далям прошлого и будущего, обращенное вспять историческое исследование, предусмотрительное государство, исповеди и самонаблюдения, бой часов, раздающийся над всеми народами и отмеривающий самое жизнь. Этос слова «время», ощущаемый только нами одними, заполняемый инструментальной музыкой в противоположность статуарной пластике, устремлен к какой-то цели. Она была олицетворена во всех жизненных образах Запада как Третье Царство, как новый век, как задача человечества, как исход развития. И именно это и означает для совокупного бытия и судьбы фаустовского мира-как-природы энтропия.
Уже в мифическом понятии силы, выступающей в качестве предпосылки всего этого мира догматических форм, молчаливо заложено чувство направления, связь с прошедшим и грядущим; еще отчетливее проявляется она в наименовании природных свершений как процессов. Итак, позволительно утверждать, что энтропия, как духовная форма, в которой в виде исторического и физиогномического единства сконцентрирована бесконечная сумма всех естественных свершений, с самого начала незаметно лежала в основе образования всех физических понятий и что она должна была в один прекрасный день предстать как «открытие» на пути научной индукции и быть «во что бы то ни стало подтвержденной» прочими теоретическими элементами системы. Чем больше приближается динамика путем истощения своих внутренних возможностей к цели, тем решительнее проступают наружу исторические черты картины, тем сильнее обнаруживается рядом с неорганической необходимостью каузальности органическая необходимость судьбы, рядом с факторами чистой протяженности — емкостью и интенсивностью — факторы направления. Это достигается путем целого ряда рискованных гипотез одинаковой структуры, которые лишь по видимости требуются экспериментальными данными и которые на деле все были предвосхищены мирочувствованием и мифологией уже готики.
Сюда относится прежде всего причудливая гипотеза распада атома, объясняющая радиоактивные явления, согласно которой атомы урана, на протяжении миллионов лет и несмотря на внешние воздействия сохранявшие неизменной свою сущность, вдруг без всякого явного повода взрываются и разбрасывают в мировом пространстве свои мельчайшие частицы со скоростью, равной тысячам километров в секунду. Эта судьба среди всей массы радиоактивных атомов настигает всегда лишь отдельные атомы и совершенно не затрагивает соседних с ними. Также и эта картина есть история, а не природа, и если применение статистики и здесь оказывается необходимым, то хочется почти что говорить о замене математического числа хронологическим (*Представление о времени жизни элементов и вызвало фактически понятие полураспада, равного 3,85 дня (X Fajans, Radioaktivitat, 1919, S. 12).).
Этими представлениями мифическая творческая сила фаустовской души возвращается к своему истоку. Как раз тогда, когда в начале готики были сконструированы первые механические часы, символы исторического мирочувствования, возник миф о Рагнарёк, конце мира, гибели богов. Пусть это представление в том виде, как оно явлено нам в Прорицании вёльвы и в христианской редакции в Муспилли, возникло, подобно всем мнимо прагерманским мифам, не без подражания античным, и прежде всего христианско-апокалиптическим мотивам, все равно в этом образе оно есть выражение и символ фаустовской, и никакой другой, души. Олимпийский мир богов лишен истории. Он не знает становления, эпохи, цели. Но страстная простертость в дали—это по-фаустовски. Сила, воля имеют цель, а там, где есть цель, там испытующий взор найдет и конец. То, что перспектива большой масляной живописи выражала через точку схождения линий, что парк барокко выражал через point de vue, а анализ — через остаточный член бесконечных рядов последнюю границу какого-то поволенного направления, это же выступает здесь в понятийной форме. Фауст второй части трагедии умирает, поскольку он достиг цели. Конец мира, как завершение внутренне необходимого развития,— вот что такое гибель богов; и это же означает последняя, иррелигиозная редакция мифа: учение об энтропии.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Mo, 23.02.2026, 20:42 | Post # 102 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9274
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 15
Остается еще в общих чертах обрисовать конец западной науки, который сегодня, когда путь уже едва заметно склоняется к низу, может быть открыт взору.
Также и это, и предвидение неотвратимой судьбы, относится к приданому исторического взгляда, которым обладает только фаустовский дух. Умирала и античность, но она ничего не знала об этом. Она верила в вечное бытие. Она доживала свои последние дни все с тем же несдержанным счастьем, смакуя каждый день сам по себе, как дар богов. Мы знаем нашу историю. Нам предстоит еще пережить последний духовный кризис, который охватывает весь европейско-американский мир. О его протекании рассказывает поздний эллинизм. Тирания рассудка, которую мы не ощущаем, так как сами являем ее кульминацию, представлена в каждой культуре эпохой, занимающей промежуточное состояние между мужем и старцем, не более того. Ее наияснейшее выражение — это культ точных наук, диалектики, доказательства, опыта, каузальности. Ионика и барокко демонстрируют ее взлет; спрашивается, в какой форме она придет к концу.
Я предсказываю: еще в этом столетии, веке научно-критического александринизма, большой жатвы, окончательных формулировок, некая новая черта задушевности одержит верх над волею к триумфу науки. Точная наука идет путем утончения своих постановок вопросов и методов навстречу самоуничтожению. Сначала испытывали ее средства — в XVIII веке, потом ее силу — в XIX веке; наконец, прозревают ее историческую роль. Но от скепсиса путь ведет ко «второй религиозности», которая не предшествует культуре, а идет вслед за ней. Теперь уже отрицают доказательства; жажда веры вытесняет тенденцию к раскромсанию. Критическое исследование перестает быть духовным идеалом. Индивид совершает акт отречения, откладывая в сторону книги. Культура отрекается, переставая выявлять себя в высоких научных умах; но наука существует лишь в живой мысли поколений великих ученых, и книги суть ничто, если они не живы и не действенны в людях, доросших до их понимания. Научные результаты — это только элементы определенной духовной традиции. Смерть науки заключается в том, что она ни для кого уже не является событием. Но еще двести лет научных оргий — и мы пресытимся ею. И пресытится не только каждый в отдельности, но душа самой культуры. Именно это и выражает она, выбирая и посылая в исторический мир повседневности все более мелких, узких, бесплодных исследователей. Великим веком античной науки было третье столетие, после смерти Аристотеля. Когда пришли римляне, когда умер Архимед, оно уже почти подходило к концу. Нашим великим столетием было девятнадцатое. Ученых в стиле Гаусса, Гумбольдта, Гельмгольца не было уже к 1900 году; в физике, как и в химии, в биологии, как и в математике, большие мастера умерли, и мы переживаем нынче decrescendo блистательных последышей, которые упорядочивают, собирают и подводят итоги, подобно александрийцам римской эпохи335. Это общий симптом для всего, что не связано с фактической стороной жизни, с политикой, техникой и хозяйством. После Лисиппа не появлялось уже ни одного большого пластика, явление которого было бы судьбой; после импрессионистов — ни одного художника; после Вагнера — ни одного музыканта. Эпоха цезаризма не нуждается в искусстве и философии. За Эратосфеном и Архимедом, настоящими творцами, следуют Посидоний и Плиний, которые обнаруживают вкус в коллекционировании, и, наконец, Птолемей и Гален, которые уже только переписывают. Подобно тому как масляная живопись и контрапунктическая музыка исчерпали свои возможности в течение небольшого количества столетий органического развития, так и динамика, расцвет мира форм которой падает на время около 1600 года, представляет собой образование, находящееся нынче в состоянии распада.
Но прежде перед фаустовским, в высшей степени историческим духом вырастает еще ни разу не поставленная, никем еще не предугаданная в качестве возможной задача. Предстоит еще написать морфологию точных наук, которая исследует, каким образом все законы, понятия и теории внутренне связаны между собой и что они как таковые означают в биографии фаустовской культуры. Теоретическая физика, химия, математика, рассматриваемые как совокупность символов, — вот окончательное преодоление механического аспекта мира интуитивным, снова религиозным мировоззрением. Это последний шедевр физиогномики, которая растворяет еще в себе и систематику в качестве выражения и символа336. В будущем мы не станем уже спрашивать, какие общезначимые законы лежат в основе химического сродства или диамагнетизма — догматика, исключительно занимавшая XIX век, — мы будем даже удивлены, что подобные вопросы могли однажды целиком овладеть умами такого ранга. Мы исследуем, откуда идут эти предназначенные фаустовскому духу формы, отчего они должны были прийти именно к нам, людям одной-единственной культуры, в отличие от всех прочих, какой глубокий смысл лежит в том, что приобретенные числа появляются именно в этом символическом облачении. И ко всему мы нынче едва ли догадываемся, сколь многое из мнимо объективных ценностей и опытных данных представляет собой лишь облачение, лишь образ и выражение.
Отдельные науки, теория познания, физика, химия, математика, астрономия, сближаются с возрастающей быстротой. Мы идем навстречу совершенной идентичности результатов и, значит, слиянию миров форм, являющему, с одной стороны, сведенную к немногим основным формулам систему чисел функционального характера, а с другой стороны, предлагающему в качестве их наименования небольшую группу теорий, которые в конце концов могут и должны быть снова признаны замаскированным мифом ранней эпохи, а также сведены к ряду характерных образных черт, обладающих, впрочем, физиогномическим значением. Эта конвергенция не была замечена, так как со времени Канта и собственно уже с Лейбница ни один ученый не владел уже совокупной проблематикой всех точных наук.
Еще столетие тому назад физика и химия были чужды друг другу; сегодня их нельзя уже трактовать врозь. Вспомним области спектрального анализа, радиоактивности и теплового излучения. Полвека назад существенные вопросы химии можно было еще излагать почти без математики; нынче химические элементы готовы улетучиться в математические константы переменных комплексов отношений. Но элементы в своей чувственной доступности были последними величинами естествознания, напоминающими античную пластику. Сама физиология собирается стать главой органической химии и пользоваться средствами анализа бесконечно малых. Строго разделенные по органам чувств части старой физики, акустика, оптика, учение о теплоте, растворены и слиты воедино в динамику материи и динамику эфира, чисто математическую демаркацию которых невозможно уже установить337. Последние умозрения теории познания соединяются сегодня с умозрениями высшего анализа и теоретической физики в некой весьма трудно доступной сфере, к которой относится или должна была бы быть отнесена, например, теория относительности. Теория эманации групп радиоактивных лучей излагается языком знаков, свободным от какой-либо наглядности.
Химия, вместо того чтобы строжайшим и наглядным образом определять качества элементов (валентность, вес, сродство, реакционную способность), готова, напротив, устранить эти чувственные признаки. То, что элементы по своему «происхождению» из соединений обладают вообще различными характеристиками; что они представляют собой комплексы гетерогенных единств, которые, хотя и выглядят экспериментально («в действительности») единством высшего порядка и, стало быть, практически неразделимы, все же обнаруживают в отношении своей радиоактивности глубокие различия; что вследствие эманации излучаемой энергии имеет место распад, и мы, стало быть, вправе говорить о времени жизни элементов, в чем явным образом обнаруживается полное противоречие исконному понятию элемента, а значит, и духу созданной Лавуазье современной химии, — все это смещает названные представления в сторону учения об энтропии с ее рискованной оппозицией каузальности и судьбы, природы и истории и характеризует путь нашей науки, ведущий, с одной стороны, к открытию идентичности ее логических или числовых данных со структурой самого рассудка, а с другой стороны, к пониманию того, что вся экипирующая себя этими числами теория является всего лишь символическим выражением фаустовской жизни.
Здесь в качестве одного из важнейших ферментов совокупного мира форм следует, наконец, назвать чисто фаустовское учение о множествах, которое в острейшем противоречии с прежней математикой толкует уже не сингулярные величины, а совокупность так или иначе морфологически идентичных величин, скажем совокупность всех квадратных чисел или всех дифференциальных уравнений определенного типа, как новое единство, как новое число высшего порядка, и подчиняет ее оригинальным, совершенно неизвестным прежде рассмотрениям относительно их мощности, порядка, эквивалентности и счислимости (*«Множество» рациональных чисел счислимо, множество вещественных — нет. Множество комплексных чисел двухмерно; отсюда вытекает понятие n-мерного множества, которое включает в учение о множествах также и геометрические области.). Конечные (счислимые, ограниченные) множества характеризуются в плане их мощности как «кардинальные числа», в плане их упорядоченности как «ординальные числа», и при этом устанавливаются законы и способы их счисления. Так намеревается реализовать себя последнее расширение теории функций, которая постепенно аннексировала своим языком форм всю математику, в связи с чем она руководствуется во всем, что касается характера функций, принципами теории групп, а во всем, что касается значимости переменных, — основными положениями теории множеств. При этом математика вполне осознает тот факт, что здесь сливаются воедино последние соображения о сущности чисел и доводы чистой логики, так что речь идет уже об алгебре логики. Современная геометрическая аксиоматика стала полностью главой теории познания.
Незаметной целью, к которой все это стремится и которую особенно ощущает в себе каждый настоящий естествоиспытатель, является выработка чистой числовой трансцендентности, полное и безостаточное преодоление видимости и замена ее непонятным и неосуществимым для профана образным языком, которому величественный фаустовский символ бесконечного пространства сообщает внутреннюю необходимость. Цикл западного природопознания завершается. Глубоким скептицизмом этих последних прозрений дух снова соединяется с формами раннеготической религиозности. Неорганический, познанный, раскромсанный окружающий мир, мир-как-природа, как система, углубился до чистой сферы функциональных чисел. Мы признали число за один из исконнейших символов каждой культуры, и отсюда явствует, что путь к чистому числу есть возвращение бодрствования к собственной своей тайне, откровение его собственной формальной необходимости. С достижением цели обнаруживается, наконец, чудовищное, становящееся все более внечувственным, все более прозрачным сплетение, обволакивающее все естествознание: это не что иное, как внутренняя структура лингвистически стесненного понимания, полагающего, что оно победило видимость и отслоило от нее «истину». Но под этим сплетением вновь обнаруживается древнейшее и глубочайшее, миф, непосредственное становление, сама жизнь. Чем менее антропоморфным мнит себя исследование природы, тем больше является оно таковым. Оно постепенно устраняет отдельные человеческие черты из картины природы, чтобы в конце концов в качестве мнимо чистой природы возобладать самой человечностью, в чистом и цельном виде338. Из готической души изошел затмевающий религиозную картину мира городской дух, alter ego иррелигиозного природопознания. Нынче, в закатывающемся солнце научной эпохи, в стадии побеждающего скептицизма, расступаются облака, и утренний ландшафт вновь предстает в совершенной ясности.
Последний заключительный акт фаустовской мудрости, хотя бы только в высших ее моментах, есть абсолютное растворение знания в чудовищной системе морфологических сродств. Динамика и анализ по смыслу, языку форм и субстанции идентичны с романской орнаментикой, готическими соборами, христианско-германской догмой и династическим государством. Одно и то же мирочувствование глаголет во всех. Они родились и состарились вместе с фаустовской душой. Они являют свою культуру как историческое зрелище в мире дня и пространства. Соединение отдельных научных аспектов в единое целое будет носить на себе все черты великого искусства контрапункта. Инфинитезимальная музыка безграничного мирового пространства — такова была всегда глубокая ностальгия этой души, в противоположность античной с ее пластически-евклидовским космосом. Таков ее великий завет духу грядущих культур, сведенный в качестве логической необходимости фаустовского мирового рассудка к формуле динамически-императивной каузальности, усовершенствованный до диктаторского, работающего, преобразующего земной шар естествознания, — завещание могущественнейшей трансцендентности форм, которое, возможно, никогда не будет вскрыто. И с этим, усталая от своих стремлений, западная наука вернется однажды к своему душевному отечеству.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Mo, 23.02.2026, 20:43 | Post # 103 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9274
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА
ПРИМЕЧАНИЯ
Начало работы над «Закатом Европы», судя по всему, падает на 1911 или 1912 год. В письме к Гансу Клёресу от 25 марта 1914 года Шпенглер, между прочим, оговаривает уже и завершение книги: «Я охотно написал бы Вам еще раз, но моя работа настолько увлекла меня, что я забыл обо всем на свете. Теперь я полон желания завершить весь труд, над которым сижу два года, и рукопись с каждым днем продвигается вперед» (Briefe. S. 26). 25 октября того же года он сообщает о почти готовом уже тексте, что, впрочем, никак не соответствовало действительности, так как речь шла всего лишь о необозримой массе разрозненных и неразборчивых заметок. Вообще письма Шпенглера этого периода оставляют впечатление какой-то бессильной психологической интриги, связанной, очевидно, с ежедневной (еженощной) пыткой сидения за письменным столом: книге, завершение которой он — без всякой видимой на то причины — торжественно оглашал в предшествующие войне месяцы, суждено было мучительно ложиться на бумагу в течение долгих военных лет, вплоть до апреля 1917 года, когда — параллельно со вступлением в войну Соединенных Штатов Америки — она-таки была дописана до последней точки. Несомненно то, что человек, не связанный никакими издательскими обязательствами и, стало быть, абсолютно вольный распоряжаться сроками и темпами работы, то и дело оповещает о ее завершении, чтобы каждый раз в отчаянии оправдывать «срыв» новыми редакциями текста и небывалостью предприятия. Скажем так: процесс написания «Заката Европы» отвечал всем патологическим нормам разрешения от шедевра; что должен был чувствовать этот изводимый своим демоном бывший гимназический учитель, пытаясь всякий раз примирить в себе ураганы эпохальных идей с отсутствием элементарных писательских навыков — когда вместо обещанной себе самому и urbi et orbi книги письменный стол зарастал дремучестями наспех записываемого и никак не упорядочиваемого сырья? Ужас настигал почти комедийными нотками; случай Шпенглера странным образом перекликался с экзистенциальным ляпсусом того мольеровского героя, который вдруг опознал в себе... прозаика', Шпенглер — швабингский Фауст, силящийся во что бы то ни стало остановить свое «прекрасное мгновение», — меньше всего ожидал такого подвоха: его растерянность — конфуз художника Дега, вздумавшего писать стихи и жалующегося своему другу Малларме: «Ваше искусство — адское. У меня ничего не получается, хоть я и полон идей». Ответ Малларме: «Мой дорогой Дега. Стихи делаются не идеями, они делаются словами». Словами — как ни странно — должен был делаться и «Закат Европы»: книга, меньше всего рассчитанная на прозу, больше всего — на ночное безмолвие рембрандтовских гравюр. Ницшевское «Sie hatte singen sollen, diese «neue Seele» — und nicht reden!» (Ей бы петь, этой «новой душе»,— а не говорить) еще раз — и в гораздо более раздирающих диссонансах — скомпрометировало шпенглеровскии opus magnum, написанный — подчеркнем это — в нарушение всех правил поэтики «невыразимого», особенно и прежде всего в тех его отрывках, где стиснувший зубы «автор» вынужден был мимикрировать философский жаргон эпохи — на радость неисповедимому племени критиков, разоблачающих в нем... «эпигона Бергсона» и «дилетанта». Как бы ни было, но в апреле 1917 года, после шести лет труда, этому самоистязанию наступил конец; Шпенглер — pro domo sua — мог оценить сделанное со всей строгостью гностического «демиурга», усматривающего несоответствие между миром-в-замысле и миром-в-осуществлении: «По сравнению с тем, чего я хотел, «Закат Европы» оказался чем-то в высшей степени жалким. Я не испытал никакой гордости, завершив его. Лишь ощущение счастья — что все это наконец уже позади» (Felken D. Oswald Spengler... S. 40).
Еще одна инкрустация «стиля Гинденбург» в отрешенную гармонию «Тристана»: выход в свет «Заката Европы» должен был, по воле автора, совпасть с победой Германии, которую он ожидал уже летом или осенью 1917 года. 11 мая подписывается договор с венским издательством Браумюллера. Условия контракта — никакого гонорара с 1-го издания и более чем скромный гонорар, начиная со 2-го, — устраивали как осторожного издателя, так и никому не известного автора (позднее, очутившись в странной роли полунищей знаменитости, он будет спешно расторгать первый случайный договор с передачей всех прав мюнхенскому издательству Бека). Между тем чтение корректур, поступивших уже с первых чисел августа, затягивалось на месяцы; несоответствие между пережитым и реализованным, заставлявшее его годами откладывать окончательную редакцию рукописи, обернулось еще одной депрессией при считке текста. «Поверьте мне, я смотрю на книгу со смешанными чувствами: настоящей авторской радости мне никак недостает; мое ощущение: суметь бы еще раз, как пять лет назад, начать с самого начала и сделать все лучше, чем это получилось теперь! Дефекты композиции, стиля, оформления чувствуются мною гораздо отчетливее, чем то значительное, что при всем этом несут в себе мысли» (Briefe. S. 93). Книга вышла в свет 20 апреля 1918 года, с опозданием на шесть или восемь месяцев против предполагаемых сроков; ее фантастический успех (распродажа всего первого тиража за одну неделю, между 1 и 9 сентября 1918 года) ненамного опередил окончательный разгром Германии.
Этот символический финал позволяет более углубленно осмыслить истоки и процесс становления книги. Предыстория «Заката Европы», если датировать ее не причудами детской фантазии, а более сообразными анкетным данным сроками, имеет чисто политический характер. В предисловии к «Политическим сочинениям», вышедшим в 1932 году, сам Шпенглер недвусмысленно подтвердил этот генезис: «В 1911 году, когда с марокканским кризисом и нападением итальянцев на Триполи ясно обозначились обе стороны и мировая война по сути уже началась, у меня возник план изложить свои мысли о Германии под заглавием «Консервативное и либеральное» (из этого замысла реализовался тогда мой основной труд по философии истории). Меня ужаснула глупость нашей политики, которая безмятежно взирала на свершившуюся блокаду Германии, слепота всех тех кругов, которые не верили в уже разразившуюся на деле войну, преступный и самоубийственный оптимизм, кичащийся нашим взлетом с 1870 года, нашей иллюзорной, по сути давно уже утраченной мощью, нашим мнимым, выставленным лишь на витрине богатством и отклонявший всякую мысль о том, что все это могло бы быть совершенно иначе. Вслед за этим я видел неизбежную революцию, ясно предвиденную еще Меттернихом и Бисмарком, которая должна была наступить, и отнюдь не в одной только Германии, все равно, вернулись бы мы домой победителями или побежденными» (Spengler О. Politische Schriften. S. VI). Итак, «Закат Европы» замысливался как политический трактат, допустим даже как логико-политический трактат; нужно было вскрыть причины и подноготную мирового кризиса, и вопрос упирался не больше и не меньше как в «начало» самого кризиса. С чего же было начинать, когда каждая предпочтенная в качестве отправного пункта веха прошлого оборачивалась всего лишь произвольным асимптотическим провалом в бездну бесконечно отстоящих начал! Политика во всяком случае не сулила никакого удовлетворения; ограничиться чисто политическими рассуждениями значило громоздить иллюзию на иллюзию — ни ближайший бисмарковский cauchemar des coalitions, ни меттерниховские предчувствия конца Европы, ни Наполеон, ставший против своей воли козырной картой в руках Питта-младшего, ни — если пойти дальше — французская революция, английский selfinterest, эпоха Регентства, Кромвель, войны Людовика XIV не давали сколько-нибудь надежных гарантий по части объяснения современности; речь шла — с учетом исконно немецкого подхода к делу — об «Основаниях XX столетия», в том же примерно ракурсе, в каком старший современник Шпенглера, неистово онемечивающий себя англичанин Хоустон Стюарт Чемберлен, писал свои знаменитые «Основания XIX столетия» — тут приходилось «начинать» конечно же с Греции и Рима и еще раз своеобразно осиливать проторенную традицией линию «Античность — Средние века — Новое время». Еще раз с учетом чисто немецкой специфики подхода: «начало» политического трактата могло быть — нужно ли об этом говорить! — только метафизическим; призрак теоремы Гёделя в sui generis историософском преломлении провоцировал чудовищную центробежность исходного политического замысла, расширяя и углубляя его до, говоря словами Ранке, «сказки мировой истории». Любопытная параллель: когда Бернарден де Сен-Пьер, французский натуралист и писатель XVIII века, вознамерился исчерпывающе описать листик земляничного растения, ему пришлось вскоре отказаться от этой затеи, так как он понял, что для исчерпывающего описания одного листка пришлось бы расширить рамки изложения до... Вселенной. Шпенглер, тоже sui generis «натуралист» в проекции истории, наткнувшись на свой «земляничный лист» (появление 1 июля 1911 года немецкой канонерской лодки «Пантера» в марокканском порту Агадир), оказался в скором времени лицом к лицу все с той же проблемой исчерпывающего объяснения, где речь шла на этот раз не о мире-как-природе, а о мире-как-истории. Зловещий эпизод, названный «прыжком Пантеры на Агадир», послужил как бы двойным поводом к параллельным событиям: развязыванию мировой войны в помраченном сознании политиков и физиогномике мировой истории в просветленном сознании швабингского гностика, мучающегося регулярными припадками позитивизма. В последнем случае, впрочем, мог бы фигурировать какой угодно другой эпизод: речь шла о новом опыте всемирной истории, где историк, отталкиваясь от любого в принципе исторического факта — скажем, пощечины, данной Бонифацию VIII, или отмены Нантского эдикта (в парадигматике Паскаля: от «носа Клеопатры» или «песчинок в мочевом пузыре Кромвеля») и допытываясь до «причин» и «оснований», невольно охватывал или силился охватить всю историю, каждый факт которой эквипотенциально (в смысле Дриша) вырастал до целого. Шпенглеровский эпизод «Агадир-Пантера» — ужасное мгновение, которое пришлось останавливать этому Фаусту,— не только расширялся таким образом до объема мировой истории, но и транспарировал всей палитрой культурных характеристик вплоть до почти полного растворения политического затакта в полноте художественных, мировоззренческих, научных, религиозных и уже каких угодно модуляций. Tractatus politicus, равняющийся на прусские биржевые листки и «стиль Гинденбург», экстатически растворялся в пучине тристановских инспираций, и навязчивая идея Шпенглера — отпраздновать книгой военную победу Германии — являла верх эсотерической безвкусицы, от которой наверняка отшатнулись бы даже демоны истории: представить себе «Закат Европы» в функции метафизического hommage Людендорфу — такой скачок каприза не укладывался уже ни в какие рамки.
Теперь, уже по прочтении книги, читатель мог бы еще раз подвести итоги и расставить должные акценты в осмыслении ее pro и contra. Должные — значит имманентные; расстреливать «Закат Европы» холостыми патронами рационалистической учености, как это было модно в 20-е годы и остается в моде и в наши дни, — решительно нелепое занятие, косвенно подтверждающее ряд основополагающих выводов этой вызывающе «ненаучной» книги, ибо, спрашивается, какой толк в филологической, философской или какой угодно образованности, если, ловя мысль на «букашках» всякого рода непоследовательностей и противоречий, она упускает из виду «слона», растаптывающего самый принцип непротиворечивости! Противоречия и непоследовательности Шпенглера — совсем иного рода, скорее уж иррационального и персонального, чем общеобязательно-научного. Научность он допускает ровно в той мере, в какой она не мешает чувствовать катастрофу и не засвечивает трепетно-ночную атмосферу сновидческой погруженности в прошлое. Но если позволительно говорить о вытесненной автобиографичности «Заката Европы», то оценка шпенглеровской концепции попадает в прямую зависимость от оценки физиогномической специфики самого Шпенглера: мы должны будем представить себе, скажем, Эрнста Маха, неожиданно обнаруживающего в себе способности... автора «Тысячи и одной ночи», или — не менее дикий рикошет — того же Эрнста Маха, ощутившего (но без — на сей раз — «анализа ощущений») необыкновенную тягу к жизненному миру... Мейстера Экхарта: «Закат Европы», воспринятый в таком вполне диковинном ракурсе, окажется гораздо более самообъяснимым, чем в бесконечных потугах научного идолопоклонства. Мы увидим, что именно экхартовские пристрастия обеспечили Шпенглеру доступ в маргинальную зону исследования, которая и не снилась «чистому» Маху, ибо сказано же, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем (добавим мы) позитивисту попасть в царство «Матерей»; парадокс не в том, что в случае Шпенглера верблюд пролез-таки в игольное ушко, а в том, что, очутившись «там», он вдруг оскалился самым заматерелым материализмом. «Экхарта» здесь хватило только на переход (который, заметим, и не мог быть осуществлен иначе), но поразительно, что уже за чертой, уже в присутствии (или предчувствии) «Матерей» этого вышедшего из-под контроля гётевского текста и запросившегося было в... джойсовский текст Фауста обуяла вдруг такая тоска по «мачехам», что вместо чаемой Елены он ухитрился извлечь из экхартовских глубин дагерротип прусского чиновника и засмоленную бутылку с плоскими инструкциями Бернарда Шоу. Ну чем же не детский каприз, разыгрывающийся в плоскости метафизики: томиться по «голубому цветку», чтобы, найдя его, встать в позу заядлого «натуралиста»] Что культура — это организм, было ясно решительно всем романтическим предшественникам Шпенглера, но, пожалуй, никто, кроме Шпенглера, не выжал эту мысль до последних намеков на сочность. Его культура — это не просто организм, а растительный организм; парадигматика сравнений не идет здесь дальше чисто вегетативных процессов роста и увядания. Изумительная идея Новалиса об истории как прикладной антропологии упрощается в «Закате Европы» до прикладной фитологии; Европа — когда-то цветущий луг, а нынче высушенный гербарий — оттого и обречена на увядание, что увидена глазами воинствующего ботаника, к тому же гётеанца, для которого мир истории равен «живой природе», т. е. все еще метаморфозу растений, гораздо меньше метаморфозу животных и уж никак не метаморфозу человеческой воли и автономии. Понятно, что такая культура (в садоводческом смысле слова, т. е. культура, скажем, шиповника или рододендрона) неизбежно оказывалась культурой гибели; «Закат Европы» в этом смысле мог бы выглядеть не ложной научной концепцией, а предостережением: культура, не дающая оплодотворить себя импульсами живого духа, есть не что иное, как вымирание, и если Шпенглер прав в своих обобщениях, то правота его — поверх всех научных возражений — основывается на поведенческих причудах целой культуры, иссыхающей в надменно-рационалистическом нежелании впитать в себя живительную влагу новых духовных ориентиров.
Напоследок несколько слов о заглавии книги. По свидетельству сестры философа, оно было внушено случайно увиденной на витрине книжного магазина обложкой книги немецкого историка Отто Зеека «Geschichte des Untergangs der antiken Welt» (можно было бы параллельно упомянуть в этой связи и Лудо Морица Гартмана, опубликовавшего в 1903 году книгу с аналогичным заглавием «Der Untergang der antiken Welt»). Русский эквивалент шпенглеровского «Der Untergang des Abendlandes» оказывался во всех смыслах невозможным, так как верность оригиналу не сулила ничего, кроме досадной тавтологии, отягченной к тому же альтерационной накладкой: «Закат Запада». Нужно было отказаться от одного из двух слов, ища ему соответственно наиболее подходящее подобие, и, стало быть, выбирать между «Закатом» и «Западом», подставляя возможные синонимы и проверяя варианты на смысл, на вкус и даже... на sui generis «дизайн» внешней броскости, от которой никак не свободен немецкий оригинал. По сути речь шла с самого начала даже не о варьировании двух слов, а одного: «Запад» в заглавии книги выглядел неприкосновенным в двояком смысле: прежде всего из-за отсутствия к нему синонимов, а еще прежде — в силу санкций, оговоренных в тексте самим автором, который специально настаивал на «Западе» и даже заведомо исключал возможность замены его «Европой». Центр тяжести, таким образом, ложился на «Закат», но можно было и без особых усилий прийти к выводу, что если какое-нибудь из двух слов, фигурирующих в этой, с позволения сказать, «западне», стояло на своем месте, то именно слово «Закат» — разумеется, не говоря уже (читатель простит мне этот невольный парадокс!) о слове «Запад». Русские аппроксимации немецкого «Untergang» не выдерживали никакого сравнения с «Закатом»; получался приблизительно следующий ассортимент заглавий: «Закат Запада» (или даже просто «Запад Запада»), «Гибель Запада», «Крушение Запада», «Упадок Запада», «Преставление Запада», в итоге сплошное не то, ибо за вычетом единственно точной, но тавтологической первой версии оставался ряд семантически одинаковых вариантов, против которых негодующе возражал сам Шпенглер, обнаружив, что популярность его книги поддерживается сомнительной аналогией с гибелью «Титаника». Der Untergang eines Schififes (кораблекрушение) и der Untergang des Abendlandes в шпенглеровском смысле суть неоднозначные понятия, хотя метафора тонущего корабля с давних пор использовалась именно в контексте политических и всякого рода иных катастроф (naufragium rei publicae, цицероновские naufragium patrimonii, rei familiaris и т. д.); шпенглеровский «Untergang» — по точному замечанию одного критика — симметричен «Aufgang» (Demandt A. Spengler und die Spatantike//Spengler heute. Miinchen, 1980. S. 25), т. е. речь идет именно о «закате», или постепенном угасании, целой культуры, где семантические оттенки «гибели» и «крушения», просвечивающие немецкое «Untergang», имеют не более чем эпизодическое и локальное значение на фоне грандиозно закатывающегося целого. Шпенглеровский «Untergang», таким образом, безоговорочно калькировался русским «закатом», и тогда центр тяжести целиком смещался на «Abendland», единственным эквивалентом которого могла быть только «Европа». Допустим: замена «Запада» «Европой» оказывалась прямым нарушением шпенглеровской санкции, согласно которой слово «Европа» следовало бы вообще вычеркнуть из наших представлений. В итоге из двух возможных (для Шпенглера одинаково неприемлемых) комбинаций предпочтения «закату» «гибели» с сохранением «Запада» и сохранения «заката» с обменом «Запада» на «Европу» пришлось выбирать вторую, тем более что выбор был давно уже сделан русским переводчиком старого издания книги и речь шла всего лишь об использовании единственно реального варианта. «Закат Европы» — в этом счастливом переводе выигрывали одновременно как стиль, так и вкус; выигрывала, между прочим, и традиция русскоязычной оптики и русскоязычной акустики восприятия, привыкшего вот уже семь десятков лет — поверх всех запретов, глупостей и умолчаний — отзываться на имя «Освальд Шпенглер» безошибочно единственным «Закатом Европы». Что до смысла, смогшего бы, по всей вероятности, понести некоторый ущерб в таком переложении, то, смею надеяться, и смысл вопреки всем санкциям Шпенглера остался по сути нетронутым. Шпенглеровский Abendland, лишь внешне противостоящий восходящему к Лютеру немецкому слову «Morgenland» (калька с латинских occidens-oriens и греческих hesperia-anatole), конечно же не исчерпывает Запада как такового, особенно в условиях XX века. Речь идет здесь о судьбах ландшафтов, расположенных между Эбро и Вислой, стало быть, именно о Европе, хотя и в несколько нетрадиционном виде; вспомним: книга писалась среднеевропейцем, для которого понятие «Запад» не могло не охватывать Америку; между тем Америка (Запад собственно) отсутствует у Шпенглера, если не принимать во внимание наспех отредактированную в новом издании начальную фразу Введения, задним числом и голословно инкрустирующую американский фактор в исконно европейский гештальт. Оставался европейский Запад, скажем так, Запад Европы, идентичный в русской семантике Закату Европы, ибо Европа, увиденная с российского Востока (та самая «страшная и святая вещь», о которой так удивительно говорил Достоевский), была во всех уже смыслах равнозначна шпенглеровскому Западу — не восходящему Западу заокеанского континента, а закатывающейся сказке гигантского готического сновидения, которому суждено было в прощальный, быть может, раз замереть и осуществиться в сумеречной и пронзительно ностальгической фантазии этого последнего могиканина Европы.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Mo, 23.02.2026, 20:45 | Post # 104 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9274
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | Настоящий перевод сделан с немецкого издания 1924 года.
1 Обвинения в пессимизме вынудили Шпенглера уже в 1921 году издать отдельной брошюрой статью с вопросительным знаком в заглавии: «Пессимизм?» (перепечатана в посмертно изданных «Reden und Aufsatze»). Он жалуется на читателей, путающих «гибель античного мира с гибелью океанского лайнера» и навешивающих на автора «Заката Европы» ярлык пессимиста: «Я считал бы для себя стыдом пройти свой жизненный путь со столь дешевыми идеалами. В них скрыта трусость прирожденных ханжей и мечтателей, чурающихся стоять лицом к лицу с реальностью и в нескольких трезвых словах решительно сформулировать свою действительную цель» {Spengler О. Reden und Aufsatze. S. 74). И дальше: «Нет, я не пессимист. Пессимизм значит: не видеть более никакой задачи. Я вижу еще столько нерешенных задач, что, боюсь, нам не хватит на них времени и людей» (Ibid. S. 75).—125.
2 Надо полагать, кроме этой объективной причины была еще и субъективная. Уязвленный слишком частыми обвинениями в дилетантизме, Шпенглер просто оскалился в переработанном издании «научным аппаратом».—125.
3 Военные успехи Германии на всем протяжении 1917 года оставляли желать лучшего. Достаточно упомянуть об отступлении немецких войск в районе Соммы, прорыве немецкой линии фронта англичанами у Арраса, танковом прорыве англичан у Камбре, вступлении в войну США, не говоря уже о голоде в самой Германии (так называемая «брюквенная зима») и т. д.—127.
4 В издании 1918 года речь шла только о «западноевропейской культуре». Шпенглер проморгал Америку в самый момент ее вступления в мировую историю, хотя вступление это было предвидено в прошлом веке Токвилем и Донозо Кортесом и уже аббатом Галиани в 1778 году (причем именно в контексте поглощения Европы Америкой). В новом, переработанном издании ошибку пришлось спешно устранять легкой редакторской правкой: западноевропейская культура становилась теперь западноевропейско-американской. Что, однако, речь шла не о присоединении нового фактора, а о его инкрустации в старую структуру — хотя и сам этот дефис выглядел досадным ляпсусом во вкусовой ауре европейца, — что реальный «Закат Европы» должен был нести на себе фирменный знак «Made in USA» и стать чисто американской контрибуцией локковскому проекту tabula rasa — на подобную модуляцию взгляда Шпенглер так и не решился. Стилист и фанатик вкуса подвели в нем ясновидца. Его Европа закатывалась в бессмертном биении пульса фуртвенглеровского оркестра, а не под рев бациллоносной рок-шпаны, заставляющей ее, усопшую, гальванически дергаться в непристойных жестах.—128.
5 «Рассмотрения», «Рассуждения» (фр.).—129.
6 Ссылки на 2-й том даются по изданию 1924 года.—131.
7 См., напр., гл ХХХУГГГ («Об истории») 2-го тома «Мира как воли и представления» (Шопенгауэр А. Поли. собр. соч. Т. 2. М., 1903. С. 452—460).—133.
8 написана на языке математики (ит.). Из сочинения Галилея «Пробирщик».—134.
9 Очевидная (хотя и в обратном смысле) реминисценция ницшевской характеристики немца в афоризме 244 «По ту сторону добра и зла».—136.
10 обвинение, жалоба (греч.).—136.
11 Луций Ицилий. История рассказана у Тита Ливия (Hist. III 44— 57).—137.
12 известных богов... неизвестных богов (лат.).—138.
13 Моммзен Т. История Рима. Т. 5. Провинции от Цезаря до Диоклетиана. М., 1949. С. 20.—138.
14 Букв.— в орехе; сжато, вкратце (лат.).— 139.
15 Существует и противоположная точка зрения. Эгон Фриделл высказал предположение, что первоначальный тип строения в Египте был деревянный; древнейшие храмы представляют собой, по его словам, «переведенные в камень деревянные конструкции» {Friedell Е. Kulturgeschichte Agyptens und des Alten Orients. Munchen, 1990.
S. 155).—139.
16 Песнь XXIII.—141.
17 Новая жизнь (итал.).—142.
18 Goethe. Werke. Weimarer Ausgabe. 4. Abt. Bd 44. S. 56.—142.
19 Любопытно было бы отметить прямую связь (влияние или совпадение?) этой основополагающей для всего шпенглеровского понимания аполлонической и фаустовской души дистинкции «величина-функция» с кассиреровской концепцией истории науки, зиждущейся на повсеместном переходе от субстанциальных представлений к функциональным (см.: Cassirer E. Substanzbegriff und Funktionsbegriff. Untersuchungen iiber die Grundfragen der Erkenntniskritik. Berlin, 1910). Схема Кассирера, имманентная истории западной мысли, включает у Шпенглера и античную культуру, причем таким образом, что последняя покрывается только понятием субстанции, а первая — только понятием функции.—143.
20 Этот образец псевдоморфоза — чисто западная мысль, своеобразно имитирующая судьбу Поликратова перстня: она попала к Аксакову с Запада, от Жозефа де Местра, и вернулась через Аксакова на Запад, к Шпенглеру, — будет подробно описан во 2-м томе «Заката Европы».—145.
21 Изумительное по глубине и технике исполнения опровержение этого тезиса в «Кризисе жизни» Андрея Белого, написанном в 1916 году {Белый Л. На перевале. Берлин, 1923. С. 50—66).—145.
22 Немецкая поговорка: «Aus der Not eine Tugend machen» (Сделать из нужды добродетель).—148.
23 общее согласие (лат.).—148.
24 См.: Ибсен Г. Собр. соч. Т. 4. М., 1958. С. 658.—749.
25 Goethe. Werke. Weimarer Ausgabe. 4. Abt. Bd 11. S. 22.—150.
26 Может, следовало бы поостеречься выносить подобные цитаты без комментариев в примечание, обеспечивая им атмосферу резолютивности и беспрекословности! Гёте говорил и не такое (особенно когда его собеседниками оказывались специалисты). Но если уж на то пошло, я предложил бы читателю дополнить это примечание еще одной цитатой из Гёте, на этот раз монологичной: «Лишь все человечество, вместе взятое, является истинным человеком, и индивид лишь тогда может радоваться и быть счастливым, когда ему достает мужества чувствовать себя в этом целом» {Goethe. Werke. Weimarer Ausgabe. 1. Abt. Bd 27. S. 277).—75/.
27 Или профессором Целларием в Галле в 1685 году?—152.
28 Ср.: «Во всемирной истории может быть речь только о таких народах, которые образуют государство» {Гегель Г. В. Ф. Философия истории. М.; Л., 1935. С. 37—38). См. также весь раздел «Географическая основа всемирной истории» (С. 76—97).—152.
29 Из стихотворения Гёте «Демон» в «Орфических первоглаголах».—156.
30 Goethe. Kampagne in Frankreich//Autobiographische Schriften. Bd 2. Leipzig, 1923. S. 637.—156.
31 Кажется, все-таки Ницше косвенно упоминает Моммзена в «Антихристе», говоря об истории римских провинций (см.: Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 687).—159.
32 Эта тень Греции преследовала европейскую душу еще со времен римских императоров, хотя до второй половины XVIII века речь шла, как правило, о римском или арабском двойнике ее. За вычетом двух-трех изумительных эпизодов, вроде юного Оттона III, школы Шартра, Скота Эриугены, впитавших доподлинно эллинский дух в живых биениях Христова импульса, взору предстает сплошная греческая подделка, крап ленная латинизмами или арабизмами. Такова Греция в грезах Карла Великого сделать Аахен «христианскими Афинами», а на деле все еще подобием Рима. Таковы средневековые метаморфозы Аристотеля, с мыслью которого университетская Европа знакомилась — шутка ли сказать! — по латинскому переводу еврейского перевода комментария к арабскому переводу сирийского перевода греческого текста. Таковы курьезы и монастырской жизни, где ученая монахиня Росвита могла компилировать комедии Теренция, а монастырь Санкт-Галлена быть обителью не только «fratres in Christo»; но и «Ellinici fratres». Даже итальянский Ренессанс — трогательная идиосинкразия Петрарки, не расстающегося со своим Гомером и целующего непонятные ему греческие письмена, — в целом не составляет тут исключения, не говоря уже о греко-римских капризах барокко и рококо с прическами «a la Diane», с мебелью «а lа grecque», с Марией-Антуанеттой, увенчанной лавровым венком и играющей в Трианоне на арфе, со зваными ужинами художницы Виже-Лебрен, на которых сама она появлялась как Аспазия в пеплуме, аббат Бартелеми, знаменитый автор «Путешествия юного Анахарсиса в Грецию» — как рапсод в хитоне, а шевалье де Кюбьер, дрянной подражатель посредственного виршеплета Дора — как Мемнон с золотой лирой. Раскопки древностей — Геркуланума в 1737 году, Помпеи в 1748-м, одновременно Пестума и Агригента — разыгрывали ту же комедию общеевропейской оптики: эллинский дух cum grano salis, допустив, что «соль» на сей раз была не аттической, а... вполне «английской». Еще в первой половине XVIII века в Германии эллинистика считалась богословской дисциплиной; греческий язык изучался только для чтения Нового Завета и был такой же ученой роскошью, как восточные языки,— момент, с поразительной точностью истолкованный позднее Германом Гриммом. Греческая история, по Гримму, «лишь кажущимся образом протекает на европейской почве. Взоры греков были обращены назад, в Азию, они ощущали себя лишь крайне западной частью исконно древней метрополии. Ксеркс хотел всего лишь отвоевать отпавшую провинцию, даже для Эсхила, празднующего победы греков над персами, Азия остается древней матерью. Александр Великий намеревался покорить Персию, что ему было до Европы! Эта створенность Греции и Азии с такой силой характеризует начальные стадии Европы, что здесь наперед явлено решающее различие между господством греков и господством римлян. Только с Римом начинается европейская история; с Римом же она и завершилась» (Grimm H. Goethe. Berlin, 1882. S. 285). Шпенглер подписался бы тут под каждым словом.
Небезынтересно было бы услышать в этой связи и мнение такого виртуоза культурно-исторических характеристик, как Эгон Фриделл, подтверждающего эту оценку Греции: «На протяжении столетий мы интимно занимались греками, так и не добившись хоть раз взаимной интимности от них. Их поведение в этом пункте схоже с поведением некоторых исторических фигур, скажем, Валленштейна, который уже прижизненно был легендой и впоследствии все больше обрастал легендарностью, так что Шиллеру, несмотря на кропотливые специальные штудии, не оставалось ничего иного, как начисто его выдумывать. Таков психологический факт, что все, чего мы не понимаем, что чуждо нам, чем мы не являемся сами, предстает нам в стилизованном виде, и тем в большей степени, чем менее несем мы это в себе. Оттого любое природное свершение — наводнение и землетрясение, гроза и шторм, простой снегопад и шелест леса — выглядит для нас стилистически последовательным феноменом, равно как и всякий зверинец, всякая теплица, всякий индейский вигвам. Эллины же, хотя столь значительная часть нашей сегодняшней культуры и происходит от них, являются для нас бесспорными экзотами, более того: сказочными существами, обладающими приблизительно той же степенью реальности, что китаец для ребенка, который хоть довольно часто и слышит о нем, уделяя ему по случаю место в своей фантазии, но ни на секунду не верит по всей серьезности в то, что китайцы существуют на самом деле. Андерсен, умевший столь обворожительным образом перемещаться в душу ребенка, начинает свой рассказ «Соловей» словами: «В Китае, следует тебе знать, император является китайцем, и все его придворные также китайцы». По сути уже этот самоочевидный факт, что в Китае есть император и придворные и что все они китайцы, должен показаться ребенку в высшей степени странным, ибо в Китае-то как раз ничего и нет! Так же обстоит и у нас с древними греками. То, что у них были перочинные ножи и ключи от квартиры, театральные марки и записные книжки, ночные горшки и клопы в комнатах, кажется нам шуткой, уместной разве что в погребке с кутящими абитуриентами. Пропасть выглядит непреодолимой. И если, несмотря на это, мы вот уже два тысячелетия не только пытаемся понимающе приблизиться к ним, но и упрямо стараемся подражать им, то это предстает одним из тех закоренелых дурачеств, которые делают сносным человеческое существование» (Friedell Е. Kulturgeschichte Griechenlands. Munchen, 1988. S. 199—200).—76/.
33 Goethe. Italienische Reise//Autobiographische Schriften. Bd 2. S. 75 ff.—162.
34 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 39.—162.
35 где хорошо, там и отечество (лат.). Очевидно, восходит к цитируемой Цицероном (Tusc. V 37) строке Марка Пакувия: «Patria est ubicumque est bene».—166.
36 хлеба и зрелищ (лат.). Juvenal. Sat. X 81.—166.
37 римских граждан (лат.).—167.
38 сдаваемые внаем дома (лат.).—167.
39 искусство для искусства (фр.).—168.
40 Пожалуй, так поступил только сам Шпенглер, обратившийся под влиянием своей книги к политике, чтобы к концу жизни, разбитым и непоправимо разочарованным, вернуться к «презренной» метафизике.— 176.
41 Nietzsche. Nachgelassene Fragmente 1887—1889//Kritische Studienausgabe/Hrsg. von G. Colli und M. Montinari. Munchen, 1988. S. 27 f.— 7 77.
42 старый режим (фр.).— 177.
43 Эккерман И. П. Разговоры с Гёте. Запись от 21 февраля 1827 года.—178.
44 топология (лат.).—178.
45 Очень жестокое заблуждение. Как раз среди живущих философов мог бы автор «Заката Европы» найти такого, масштабность и целокупность взора которого не имели себе равных в человеческой истории: я говорю о Рудольфе Штейнере.—179.
46 гречонка-скомороха (лат.)-—180.
47 Очевидно, реминисценция из цитируемого у Ницше Стендаля (аф. 39 «По ту сторону Добра и зла»): «Чтобы быть хорошим философом, нужно быть сухим, ясным, свободным от иллюзий. Банкир, которому повезло, отчасти обладает характером, приспособленным к тому, чтобы делать открытия в философии, т. е. видеть ясно то, что есть».—180.
48 Можно только сожалеть, что Шпенглеру осталось неизвестным кюршнеровское издание естественнонаучных сочинений Гёте со вступительными статьями и постраничными комментариями Рудольфа Штейнера.—186.
49 Это расхожее и утвердившееся с легкой руки Наторпа противопоставление Платона и Аристотеля не выдерживает никакой критики и рушится с такой же легкостью, с какой и утверждается.—186.
50 Первое из упомянутых стихотворений Гёте вынесено Шпенглером в эпиграф к книге. Второе— «Selige Sehnsucht» — из «Западно-восточного дивана».—186.
51 Запись от 13 февраля 1829 года.—186.
52 Таблицы Шпенглера даются с рядом изменений, внесенных в поздние издания племянницей покойного философа Хильдегард Корнхардт. Речь идет о ряде уточнений египетской хронологии и приведении ее в соответствие с данными более поздних исследований А. Шарффа, Г. Штока и Й. фон Бекерата.—188.
53 Кант И. Соч.: В 6 т. Т. 6.М., 1966. С. 58.— 207.
54 Характерно, что сам Гёте, «враг математики» в плоском традиционном понимании, апеллирует на вершинах своего ясновидческого эмпиризма именно к математике: «Даже там, где мы не пользуемся счетом, мы всегда должны приступать к делу так, словно нам предстояло бы дать отчет строжайшему геометру» {Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften/Hrsg. von Rudolf Steiner. Dornach, 1982. Bd2. S. 19).— 211.
55 Ibid. Bd 5. S. 407.- -211.
56 Мысль, в той или иной форме подтверждаемая всеми значительными математиками.— 212.
57 Это попадание в Гондишапур, хотя и не повлекшее за собой ровно никаких последствий, еще раз свидетельствует об особой физиогномической изощренности шпенглеровских культурно-исторических интуиции. Большинство историков обходят молчанием эту, пожалуй, самую роковую географическую точку в мировой истории последнего тысячелетия, когда усилиями сверхчеловеческого и в высшей степени антихристианского разума (изображенного впоследствии Владимиром Соловьёвым в фигуре Антихриста из «Трех разговоров») форсировалось нормальное развитие человечества на фоне чудовищного смещения сроков и реализации «научно-технического прогресса» уже в средневековой Европе — «Brave new world» Олдоса Хаксли в топике одиннадцатого или двенадцатого христианского столетия! Кроме многочисленных объяснений в лекциях Р. Штейнера я мог бы порекомендовать читателю прекрасное исследование этой темы в книге: Schqffler H. Die Akademie von Gondischapur. Aristoteles auf dem Wege in den Orient. Stuttgart, 1980. См. также главку «Вирусы Гондишапура» в моей книге «Становление европейской науки» (Ереван, 1990. С. 62—84).— 213.
58 начало (греч.).— 214.
59 В доступных мне немецких изданиях (1924 и 1988) очевидная опечатка: вместо «действительное время» (wirkliche Zeit) — «действительное число» (wirkliche Zahl). Правлю по смыслу на «время», апеллируя, впрочем, не только к смыслу, но и к находящемуся в моем распоряжении английскому переводу Ч. Ф. Аткинсона (Spengler О. The Decline of the West. Vol. I. New York, 1926. P. 64).— 215.
60 Совершенно произвольное противопоставление времени и числа, некритически воспринятое из расхожих бергсонианских «общих мест». См. блестящее опровержение этой концепции в кн.: Франк С. Л. Предмет знания. Об основах и пределах отвлеченного знания. Пг., 1915. С. 325—369 ( гл. «Время и число»).—275.
61 Легенда называет двух погибших: Гиппаса, открывшего фигуру из двенадцати пятиугольников, т. е. правильный додекаэдр (или саму Вселенную, как квинтэссенцию четырех стихий, символизируемых тетраэдром, октаэдром, икосаэдром и кубом), и Архита.— 216.
62 Мироощущение, нашедшее классическое выражение у Горация: Не спрашивай; грешно, о Левконоя, знать, Какой тебе и мне сулили боги дать Конец. Терпи и жди! не знай халдейских бредней. {Horat. Odes. I XI. Перевод А. А. Фета).— 216.
63 Ср.: «Физику нужно излагать отдельно от математики. Первая должна существовать решительно независимым образом и пытаться всеми любящими, почитающими, благоговеющими силами вникнуть в природу и ее священную жизнь, нисколько не беспокоясь о том, что делает и чего достигает со своей стороны математика. Последняя, напротив, должна объявить себя не зависящей от всего внешнего, идти своим собственным великим духовным путем и развиваться более чисто, чем это могло случиться до сих пор, когда она отдается наличному и силится что-либо извлечь из него или навязать ему» (Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften. Bd 5. S. 408).— 216.
64 Тема, получившая необыкновенно глубокое развитие у позднего Гуссерля. См.: Husserl E. Die Krisis der europaischen Wissenschaften und die transzendentale Phanomenologie. Haag, 1954.— 218.
65 Фауст II 1675—1677.— 222.
66 чистота, невозмутимость, спокойствие (греч.).— 225.
67 Оресм в «Latitudines Formarum» использует ординату и абсциссу для описания функций.— 225.
68 Довольно спорное утверждение, если учесть, что основной проблемой аналитической геометрии Декарта были не столько решения чисто геометрических проблем, сколько геометрические интерпретации алгебраических процедур, так что речь шла не об освобождении от оптического манипулирования конструкцией, а как раз о графическом, т. е. оптическом, изображении функций, или графическом решении уравнения.— 226.
69 Т. е. утверждение, что для любого натурального числа п>2 уравнение xn + yn = zn не имеет целых положительных решений.— 230.
70 неизреченный... непостижимый (греч.).— 231.
71 Например, Беркли в сочинениях «The Analyst», «A Defence of Free-thinking in Mathematics» и «Discourse addressed to an infidel mathematician».— 231.
72 Идите вперед, и вера придет к вам (фр.).— 231.
73 Ср. у Рильке в Элегии, посвященной М. Цветаевой:
И странная сила, которая нас
Из живых пережившими делает.
(Перевод В. Микушевича).— 233.
74 лица и [юридические] отношения (греч., лат.).— 237.
75 Ср. выше прим. 68.— 239.
76 тема с вариациями (итал.).— 240.
77 Goethe. Werke. Weimarer Ausgabe. 3. Abt. Bd 12. S. 113.—242.
78 Какая природа: ньютоновская или гётевская? — 250.
79 Из письма к В. фон Гумбольдту от 3 декабря 1795 года.— 250.
80 Ср. выше прим. 60.— 251.
81 «Natur soil man wissenschaftlich behandeln, iiber Geschichte soil man dichten». Скандальная фраза из числа тех, о которых можно было бы сказать словами Л. Толстого: «Так и чувствуешь, что попал в самую середину кучи муравьев, и они сердито закопошились».— 252.
82 Странный для Шпенглера склик с заключительным двустишием «Херувимского Странника» Ангела Силезского:
Freund, es ist auch genug. Im Fall du mehr willst lesen,
So geh und werde selbst die Schrift und selbst das Wesen.
(На этом кончим, друг, а хочешь дальше знать, тогда сам книгой стань и сам ее чтецом).— 252.
83 Ср.: «Наконец, как и до сих пор, мы не будем рассказывать историй и выдавать их за философию. Ибо мы того мнения, что все те как от звезды небесной далеки еще от философского познания мира, кто думает, будто можно как-нибудь исторически постигнуть его сущность...» (Шопенгауэр А. Поли. собр. соч. Т. 1. М., 1900. С. 281).— 253.
84 Goethe. Werke. Weimarer Ausgabe. 2. Abt. Bd 6. S. 300fT.— 253.
85 Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften. Bd 2. S. 23f.— 253.
86 Goethe. Werke. Weimarer Ausgabe. 2. Abt. Bd 13. S. 105.— 253.
87 День битвы под Лейпцигом.— 254.
88 «Об истории не может судить никто, кроме того, кто пережил историю в самом себе» (Гёте). «Вся история, как лично пережитая, — результат личных страданий (только так это будет правдой)» (Ницше).—255.
89 Еще один пример усвоения расхожего философского предрассудка. Что понятия — «по существу своему» — образуются не экстенсиально-квантитативно, а интенсиально-квалитативно, об этом уже твердила современная Шпенглеру логика (достаточно вспомнить теорию идеирующей абстракции Гуссерля или функционально-интегральное понимание понятия как «координирования единичного и введения его в целокупную связь» у Кассирера).— 255.
90 Ср. выше прим. 49.— 256.
91 Фауст II 1046—1047.— 259.
92 Парафраза известного топоса, восходящего, очевидно, к речи Цицерона «В защиту поэта Архия» (8,18): «Poeta nascitur, non fit» (поэтом рождаются, а не делаются).— 259.
93 Hebbel. Tagebucher II/Hrsg. von Th. Poppe. S. 398.— 259.
94 под знаком вечности (лат.).— 260.
95 Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften. Bd 5. S. 489.— 260.
96 Вот одно из многочисленных свидетельств Гёте на этот счет: «Я не настолько стар, чтобы заботиться о мировой истории, которая является абсурднейшей вещью в мире» (Goethe. Unterhaltungen mit dem Kanzler von Muller. Miinchen, 1950. S. 64).— 261.
97 Эккерман И. П. Разговоры с Гёте. Запись от 18 февраля 1822 года.— 263.
98 Здесь спутаны первофеномен и тип. Идея становления (сфера органики) охватывается у Гёте понятием типа: «перворастение», «первоживотное». Первофеномен проявляется в неорганическом.— 263.
99 межчелюстная кость (лат.).— 263.
100 Goethe. Werke. Weimarer Ausgabe. 1. Abt. Bd 31. S. 159.— 263.
101 Ibid. Bd 37. S. 31 If.— 265.
102 детство, отрочество, юность, возмужалость, старость (лат.).— 268.
103 Геккелевский филогенез сужен в этом определении до объема единичной культуры.— 269.
104 Того хочет Бог (фр.)-—269.
105 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 527.-277.
106 Ненависти и страха. Отсюда паническая фиксация предела (в оккультной транскрипции — порога), Grenzbegriff Канта и всякого рода Ignorabimus, ограничивающие сферу познавания жесткими запретами на выезд. Страх есть страх перед запредельным, той самой оруэлловской «комнатой сто один», которой — скажем это со всей силой ответственности — не избегал еще post mortem, а порой и in media vita ни один абстрактный ум. «Помните, — сказал О'Брайен, — тот миг паники, который бывал в ваших снах? Перед вами стена мрака и рев в ушах. Там, за стеной,— что-то ужасное. В глубине души вы знали, что скрыто за стеной, но не решались себе признаться...» (Оруэлл Дж. «1984»). Кто же из всей этой армии наемников рационализма, научно глумящихся над Вселенной, не знает об этом в глубине души, но щучье веление свершилось и здесь: чисто английская идея комфорта одержала верх над немецким заветом странничества.— 276.
107 Почти буквальное повторение бергсоновского хода мыслей, от «Опыта о непосредственных данных сознания» (1889) до «Творческой эволюции» (1907) — называю только те сочинения Бергсона, которые вышли в свет до «Заката Европы».— 279.
108 Goethe. Werke. Weimarer Ausgabe. 2. Abt. Bd 11. S. 149.— 279.
109 «Адам познал Еву, жену свою; и она зачала...» (Быт. 4,1).— 279.
110 Это утверждение в самом скором времени будет опровергнуто «Феноменологией внутреннего сознания времени» Гуссерля.— 281. 1.1 абсолютное время, или длительность (лат.).— 281.
112 Если никто не спрашивает меня, знаю; если же хочу объяснить спрашивающему, не знаю (лат.).— 281.
113 Ср. Кант Я. Соч.: В 6 т. Т. 4. Ч. 1. М., 1965. С. 201; Т. 6. М., 1966. С. 249 ел. — 282.
114 Фауст I 156.— 284.
115 Символическая оппозиция тотема и табу соответствует у Шпенглера противопоставлению существования («судьбы») и бодрствования («каузальности»). Шпенглер мог и не знать книги Фрейда «Тотем и табу», вышедшей в свет в 1912 году, но обратить внимание на использование им этих реактивизированных у Фрейда понятий следовало бы во всяком случае.— 285.
116 Этот контрапункт, удивительно метко подмеченный еще Виктором Гюго (в трактате «Вильям Шекспир»), прослеживается в тридцати четырех из тридцати шести пьес Шекспира!—287.
117 Город Рим (лат.).—297.
118 aapxo-cpayoq, саркофаг.— 293.
119 из мертвых (греч.).— 293.
120 Поначалу это была философская школа, основанная в честь Аристотеля, позднее Александрийский университет. Здесь хранились коллекции книг и естественноисторических экспонатов.— 294.
121 «Чжоу ли» или в более древнем варианте названия «Чжоу гуань» (Чиновники династии Чжоу) — крупнейший древнекитайский памятник литературы доциньского периода, своего рода «табель о рангах», содержащая детальное описание социальной структуры Древнего Китая.— 296.
122 Букв.: Лови день (лат.).— 296.
123 Ср.: «Теперь мы чувствуем это — Маркс был только отчимом социализма. В последнем есть более древние, более сильные, более глубокие черты, чем Марксова критика общества. Они были присущи социализму и развивались без Маркса и в противовес ему. Они запечатлены не на бумаге, но лежат глубоко в крови. А только кровь решает относительно будущего... Тем самым поставлена задача: освободить немецкий социализм от Маркса. Немецкий, ибо не существует другого... Мы, немцы, — социалисты, хотя бы об этом и не говорил никто» (Spengler О. Politische Schriften. S. 3—4).— 297.
124 Перевод К. А. Свасьяна.— 298.
125 Чем больше стареешь, тем больше убеждаешься в том, что его проклятое Величество Случай вершит три четверти дел в этом жалком мире (фр.).— 302.
126 У Блока (вовсе не обязательная, но небезынтересная аналогия) он — «дорогой мерзавец». См.: Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 6. М.; Л., 1962. С. 389.— 302.
127 Это уже буквально скликается с толстовским «О Шекспире и о драме» (Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. Т. XIX. М., 1913. С. 143—188).— 302.
128 По слухам, этот удар, пришедшийся по лицу французского консула, спровоцировал франко-алжирскую войну 1827 года.— 303.
129 Первый случайно погиб на поле битвы при Лютцене в 1632 году. Второй умер от лихорадки.— 303.
130 Акт П. Сц. VII.— 304.
131 Из множества книг, посвященных этой теме, я хотел бы назвать вдохновенный шедевр Леона Блуа «L'ame de Napoleon» (Paris, 1920) и прекрасные страницы Мережковского (Мережковский Д. С. Жизнь Наполеона. Белград, 1929. Гл. «Рок»).—304.
132 Прусско-австрийско-датская война, прусско-австрийская война, франко-прусская война.— 304.
133 повтор с начала, а затем кода (итал.).— 305.
134 Ср. у Ницше: «Из трех анекдотов можно составить образ человека; я попытаюсь извлечь из каждой системы три анекдота и поступлюсь остальным» (Nietzsche. Die Philosophie im tragischen Zeitalter der Griechen // Kritische Studienausgabe. Bd 1. S. 803).— 306.
135 Разграбление Рима испанцами в 1527 году.— 308.
136 Первоначальный смысл слова еяохл — остановка, задержка, прекращение.— 309.
137 Поразительно глубокое понимание загадки Наполеона, «утверждавшего на континенте французскою кровью английскую идею» (Spengler О. Politische Schriften. S. в).—310.
138 последний решительный довод (лат.).— 311.
139 великая нация (фр.).— 311.
140 первопричина (лат.).— 316.
141 Из стихотворения Шиллера «Die Weltweisen».— 317.
142 Hebbel. Tagebucher I. S. 219f., 231f., 239f.— 318.
143 Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften. Bd 5. S. 376.— 318.
144 «Если бы только знали, как чудовищно наше незнание именно в этой области!» — так комментирует эту ситуацию выдающийся биолог и современник Шпенглера (Driesch Я. Der Mensch und die Welt. Leipzig, 1928. S. 57). Следовало бы добавить, что речь идет о биологии, построенной по образу и подобию физико-математических процедур.— 319.
145 Имеется в виду статья 1831 года «О спиральной тенденции в росте растений» (Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften. Bd 1. S. 217—239).— 319.
146 Ibid. S. 239—277.— 319.
147 Стихотворение «Демон» из «Орфических первоглаголов». Перевод Д. Недовича.— 319.
148 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 457.— 320.
149 Ср. у Гёте: «Символика превращает явление в идею, идею в образ, и притом так, что идея остается в образе всегда бесконечно действенной и недостижимой; даже выраженная на всех языках, она осталась бы все же невыразимой» (Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften. Bd 5. S. 501f).— 324.
150 Ср. со следующим отрывком из К.-Г. Юнга: «До сих пор в исследовании мифов всегда довольствовались солярными, лунарными, метеорологическими, вегетативными и прочими вспомогательными представлениями. Что, однако, мифы в первую очередь суть психические манифестации, являющие сущность души, это до сих пор оставалось совершенно вне внимания. Первобытному человеку нет дела до объективного объяснения очевидных вещей; напротив, ему свойственна насущная потребность, или, лучше сказать, его бессознательная душа таит в себе непреодолимое стремление уподобить всякого рода внешний чувственный опыт душевным событиям. Первобытного человека не удовлетворяет, когда он видит солнце восходящим и заходящим; это внешнее наблюдение должно быть одновременно и душевным событием, т. е. солнце в своей перемене должно являть судьбу какого-то Бога или героя, который по сути обитает не где-нибудь в другом месте, а в душе
человека. Все мифизированные природные процессы, как-то лето и зима, наводнение, дождливое время года и т. д., менее всего являются аллегориями именно этих объективных опытных данных, но скорее символическими выражениями внутренней и бессознательной драмы души, которая доступна человеческому сознанию через проекцию, т. е. отраженная в природных событиях» (Jung С. G. Uber die Archetypen des kollektiven UnbewuBten // Jung C. G. BewuBtes und UnbewuBtes. Beitrage zur Psychologic Frankfurt/M., 1957. S. 13f.).— 324.
151 Букв.: начало, индивидуальная или космическая самость, путь.— 326.
152 Ср. схожие мотивы в Восьмой Элегии Рильке:
Глазами всеми зрит земная тварь
открытое. И только наши очи
повернуты в себя и сторожат,
как западни, свободный свой исход.
Лишь облик зверя нам гласит о том,
что есть вне нас; и малое дитя
мы обращаем вспять, чтоб видел он
оформленность, а не открытость, что
столь глубоко запала в облик зверя,
не ведающий смерти. Только нашим
очам открыта смерть; свободный зверь
всегда свою опережает гибель
и ходит перед Богом и уходит
он в Вечность, как иссякнувший родник.
(Перевод К. А. Свасьяна).— 327.
153 Толстой Л. Н. Соч. Т. 12. М., 1903. С. 450.— 327.
154 Римский гражданин (лат.).—329.
155 См. выше прим. 91.— 329.
156 Ср.: «И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут...» (Мф. 6, 28).— 331.
157 Ср. гётевское: «Там, где немеет в муках человек,/Мне дал Господь поведать, как я стражду».— 344.
158 Ля-бемоль мажор, фа минор.— 345.
159 Немецкий этнолог и культурфилософ, с которым Шпенглер сблизился в 20-е годы.— 346.
160 Выше (лат.).— 347.
161 храм (лат.).— 347.
162 Древнейший Рим, основанный, по преданию, Ромулом на левом берегу Тибра.— 347.
163 земельный надел, но и освященный участок (греч.).—348.
164 Амьенский собор, например, занимает площадь 7000 м2.— 348.
165 Дрём Эрнст. Песни. Предисловие Шпенглера «Gedanken zur lyrischen Dichtung» было посмертно перепечатано в книге: «Reden und Aufsatze».— 348.
166 Древнейшая из поэм «Старшей Эдды».— 348.
167 Перевод Н. Ф. Гарелина.— 348.
168 В самый разгар жизни пребываем в смерти (лат.).— 349.
169 Перевод Б. Л. Пастернака.— 349.
170 Ср. Исх. 20,4.-357.
171 Атрибутировать не удалось.— 352.
172 Имеется в виду диатоническое церковное пение в XI и XII веках.— 352.
173 Потрясающая самооправдательная речь умершего после вступления его в чертог Маати, где сердце его кладется на весы в присутствии Богов. См.: The Book of the Dead. The Papyrus of Ani/Ed. by E. A. Wallis Budge. New York, 1967. P. 193—198.— 352.
174 Рельеф в углублении (фр.).— 353.
175 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 693.— 355.
176 Вазари Дэн:. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. М.; Л., 1933. С. 126.— 357.
177 Meister Eckhart. Deutsche Predigten und Traktate. Zurich, 1979. S. 329.— 357.
178 Свод этого сооружения повисает только на хрупких контрфорсах верхней капеллы, стены которой полностью растворены в цветной росписи пятнадцати гигантских окон.— 366.
179 Мечеть Омара.— 367.
180 Эта тема будет развита в специальном разделе 2-го тома.— 368.
181 теория (греч.).— 371.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Mo, 23.02.2026, 20:45 | Post # 105 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9274
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 182 Эта точка зрения, названная Карлом Йоэлем «блокадой греческой культуры» (можно было бы с противоположного конца назвать ее и... «греческим блефом»), имеет давнишнюю, хотя и заглушаемую в сплошном восторге грекомании, традицию, зафиксированную, очевидно, еще в ювеналовском: «Creditor quidquid Graecia mendax audet in historia». Шпенглер мог бы сослаться в этой связи и на новейших авторов: от 1обино, говорящего о греческой истории как о «целиком смастеренной фикции самого артистичного из народов» {Gobineau J. A. Histoire des Perses. T. 2. Paris, 1869. P. 360), до X. Ст. Чемберлена, называющего традиционную греческую историю просто «чудовищной мистификацией» (Chamberlain H. St. Die Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts. I. Halfte. Munchen, 1903. S. 92). Эгон Фриделл говорит даже об «эндемической лживости греческого народа» (Friedell E. Kulturgeschichte der Neuzeit. Bd 1. Munchen, 1976. S. 796). Вот, например, в какой непривычной тональности описывает Гобино битву при Саламине: «Лишь после того как последние батальоны арьергарда Ксеркса исчезли в направлении Беотии и весь его флот скрылся из виду, греки сфабриковали себе версию того, что произошло, которую поэзия столь успешно пустила в ход. Ко всему, нужно было дать знать союзникам, что вражеский флот не остановился у Фалера, чтобы они осмелились сдвинуться с места. Ибо не зная ничего о его продвижении... они пребывали в совершенной растерянности. Наконец они решились выйти из бухты Саламина и отважились добраться до Андроса. Это и назвали они позже: преследовать персов! Тем не менее они предусмотрительно избежали столкновения с ними и, повернув назад, вернулись каждый в свое отечество» (Gobineau J. A. Op. cit. S. 208). Было бы интересно сопоставить в этой связи два следующих контрастных мнения: «По моему убеждению, Греция является источником всего искусства, всей науки, всего благородного... Афины — единственное место в мире, где живет совершенство... Город, в котором высшие чиновники избирались по жребию, где всякий гражданин был благородным, где послов избирали по красоте, где победы, подобные Марафонской, одержаны солдатами, набранными не по набору, где народ аплодировал пьесам Софокла, где публика понимала, любила и требовала от художника искусства, подобного тому, с каким построен Акрополь,— такой город был единственным в мире» (Репан Э. Цезари. Собр. соч.: В 12 т. Киев, 1902. Т. 12. С. 5). Послушаем теперь другое мнение, сопоставляющее греческую историю с иудейской и тем более разительное, что автора его можно было бы обвинить в чем угодно, но только не в симпатиях к еврейству: «Часто жалуются на неморальность Ветхого завета; мне история Греции кажется столь же неморальной, и притом даже в большей степени, ибо у израэлитов даже в преступлении мы находим характер и выдержку, как и верность в отношении собственного народа, здесь же нет. Даже Солон переходит в конце концов на сторону Писистрата, отрицая дело всей своей жизни, а Фемистокл, «герой Саламина», незадолго до битвы торгуется о цене, в которую ему обошлась бы измена Афинам, и позднее фактически живет при дворе Артаксеркса в качестве «заклятого врага греков», впрочем справедливо третируемый персами как «хитрая греческая змея»; у Алкивиада предательство в такой степени стало жизненным принципом, что Плутарх может иронически утверждать о нем, он-де меняет краски «быстрее, чем хамелеон»! Все это было у эллинов настолько самоочевидным, что их историки даже не возмущаются этим; рассказывает же и Геродот, как ни в чем не бывало, что Мильтиаду удалось форсировать битву при Марафоне, лишь обратив внимание главнокомандующего на то, что афинские войска готовы перейти на сторону персов — необходимо поэтому как можно скорее нанести удар, дабы сие «скверное намерение» не успело претвориться в жизнь: подумать только, еще каких-нибудь полчаса, и «герои Марафона» вместе с персами шагали бы по направлению к Афинам! Я не припомню ничего схожего из еврейской истории» (Chamberlain Н. St. Op. cit. S. 95).— Надо иметь все это в виду, чтобы разглядеть за шпенглеровской «блокадой греческой культуры» не варварскую прихоть отпрыска готов, а стремление к демистификации.— 372.
183 Goethe. Werke. Weimarer Ausgabe. 1 Abt. Bd 46. S. 113.— 373.
184 Ibid. Bd 13. S. 194.— Кто не жил до 1789 года, тот не знает сладости жизни (фр.).— 375.
185 Очевидна по крайней мере генетическая связь армянского зодчества с персидским святилищем огня, позднеантичным мавзолеем и ранней сирийской базиликой. Прямо под алтарем в восточной апсиде кафедрального собора в Эчмиадзине были обнаружены остатки древнего святилища огня.— 3 78.
186 Ее называют, как правило, базиликой Константина.— 382.
187 Имеется в виду знаменитая в свое время книга о стиле Г. Семпера: Semper G. Der Stil. Munchen, 1878.— 390.
188 генерал-бас (итал.).—397.
189 Ср. следующий отрывок из наследия Ницше: «Русская музыка с трогательной простотой обнаруживает душу мужика, простонародья. Ничто не говорит так сердцу, как их светлые мелодии, которые все без исключения печальны» (Nietzsche. UnverofTentlichtes aus der Umwertungszeit 1882/83—1888. Bd 14. S. 141f.).— 399.
190 возрождение (итал.)... преображение (лат.).— 400.
191 новое искусство (лат.).— 400.
192 Средневековые католические гимны.— 407.
193 Замысел, в грандиозных формах воспроизводивший первоначальный план Браманте и искаженный впоследствии барочными модификациями Мадерны и Бернини.— 411.
194 Этот ренессансный иллюзионизм, вскрытый Шпенглером на примере пластических искусств, проявляется в объеме всей итальянской истории между двумя разграблениями Рима: германцами в 476 году и испанцами в 1527-м. Античность сыграла здесь ту же роль, что и рыцарские романы в судьбах Дон-Кихота,— поистине бедному ламанчскому идальго задолго до его часа был преподан невероятный урок в масштабах целой нации, как можно подчинять действительность непрерывным приступам химерического вдохновения, удостаиваясь не насмешек, а аплодисментов всего мира (подробнее об этом в моей книге «Становление европейской науки», главка «Итальянская каденция», с. 133—153).— 412.
195 пункт наблюдения (фр.).— 414.
196 Очень странное соседство сомнительного Дрёма с Бодлером, Верденом и Георге. Адольф Вейгель, выступавший под двумя поэтическими псевдонимами — Эрнст Дрём и Ганс 1ейден, был сыном мюнхенской хозяйки Шпенглера и первым его другом. Этого оказалось достаточно, чтобы занять такое нечаянно-славное место в «Закате Европы». Будем считать, что правило «Amicus Plato, sed magis arnica Veritas» в этом случае никак не сработало.— 415.
197 Nietzsche. Kritische Studienausgabe. Bd 1. S. 26If.— 420.
198 Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften. Bd 3. S. 294.— 421.
199 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 529.-428.
200 благоразумие, мудрость (греч.).— 433.
201 что от него несло, как от падали (фр.).— 433.
202 Замена простых синтетических форм перифрастически-аналитическими образованиями.— 436.
203 я сделал (лат.).— 436.
204 И. Тэн Сравнивает его с «нарядом нервной и перевозбужденной женщины, похожим на экстравагантные костюмы эпохи, изящная, но нездоровая поэзия которой отмечает своими излишествами странные чувства, помутившееся вдохновение, свирепый и бессильный порыв, свойственные веку монахов и рыцарей» (Taine H.Philosophic de l'art. Paris, 1901. P. 84).—438.
205 Лувр.— 439.
206 Олимпия (единственный достоверный оригинал, сохранившийся от века классики).— 439.
207 Лучшая из сохранившихся копий находится в Palazzo Massimi в Риме.— 439.
208 Гипсовый слепок в Британском музее.— 439.
209 Музей Барджелло, Флоренция.— 439.
210 Скорбная Матерь (лат.).— 442.
211 Г-жа Солнце, г-жа Мир, г-жа Любовь.— 442.
212 Так называемые Три Парки в Британском музее.— 443.
213 Вопрос о церковной музыке обсуждался на Тридентском соборе и после него. Запрещенной оказалась «нечестивая музыка», а факт и меру нечестивости, разумеется, предстояло решать церковным цензорам.— 443.
214 Гармодий и Аристогитон, Неаполь.— 444.
215 Латеранский музей, Рим.— 444.
216 Античная копия в Британском музее.— 444.
217 Ватиканский музей.— 445.
218 Британский музей.— 446.
219 Мюнхенская Пинакотека.— 446.
220 Венский музей истории искусств.— 446.
221 Гробницы Скалиджеро, Верона.— 447.
222 Венеция.— 447.
223 Лондонская Национальная галерея.— 447.
224 Национальный музей, Флоренция.— 448.
225 ужасное (лат.).— 452.
226 Галерея Уфицци, Флоренция.— 456.
227 Сикстинская капелла, Рим.— 456.
228 Да и только ли толпе! Уже Бернини предостерегал от подражания Рафаэлю. Шарль Лебрен, придворный живописец Людовика ХIV и фаворит Кольбера, считался во всех отношениях превосходящим Рафаэля (как параллельно в Англии Джон Драйден, poeta laureatus, «превосходил» Шекспира). Авторитетным дрезденским искусствоведам ХVIII века удалось даже обнаружить вульгарность в ребенке на руках Мадонны. «Un peintre bien triste» (весьма жалкий художник) — таков Рафаэль в оценке Франсуа Буше. Этот последний советовал одному из своих учеников, собиравшемуся посетить Рим, не слишком увлекаться Рафаэлем. Даже Винкельман, апостол классицизма, предпочитал Рафаэлю Санти своего друга Рафаэля Менгса. Для Рёскина и прерафаэлитов творец Станцев — воплощение пустого лживого изящества. Эдмон де Гонкур называет его не иначе как творцом идеала Богоматери для обывателей. Мане признавался, что его буквально выворачивает перед Рафаэлем. Можно было бы на одном этом примере дать симптоматологию Нового времени, подчиняющегося парадигме «безумия» — в том самом смысле, как ее описывал М. Фуко,— когда «громовому воплю восторга серафимов» (выражение Достоевского) предпочитается любого рода патология, вплоть до отрезанного уха Ван Гога и кубистических и прочих гадостей Пикассо, все что угодно, но только не — «чистейшей прелести чистейший образец». «Первый признак варварства — непризнание прекрасного» — вспомним, что эти слова Гёте (Эккерман И. П. Разговоры с Гёте. 22 марта 1831 года) были произнесены как раз в связи с Рафаэлем. Для Шпенглера, провозвестника варварства, во всяком случае крайне показательно, что он и в этом случае остался верен своей гложущей тоске по утраченной красоте.— 457.
229 Ватиканский музей.— 458.
230 Барокко — от barucco или barocco: кривой, искаженный круг; рококо — от rocaille: прихотливый, изысканный, жеманный.— 463.
231 интимный пейзаж (фр.).— 466.
232 Имеется в виду битва гигантов большого пергамского фриза.— 471.
233 Государственный музей, Берлин.— 471.
234 Baudelaire СИ. Richard Wagner // Revue Europeenne. 1 april 1861.—472.
235 Поль Валери в удивительно созвучном отрывке отметил сродство между Вагнером и Коро: «Какая неожиданность — узнать (как это случилось со мной), вглядываясь зачарованно в один из листов Коро, чудное место из «Парсифаля»! На заре, после бесконечной ночи мук и отчаянья, царь Амфортас, терзаемый двуликой раной, которою вожделение непостижно и нераздельно казнит его душу и плоть, велит отнести свое ложе в поля. Нечистое дышит утренней свежестью. Это лишь несколько тактов, но они бесподобны. Быть может, это стихия зари, вся из легкого ветерка и трепещущих листьев,— угаданная, изумительно схваченная Рихардом Вагнером,— это неповторимое чудо, вкрапленное в его грандиозное детище, которое зиждется на неизменном повторе иератических тем,— быть может, предполагает она еще большую искушенность, еще большее, глубже усвоенное мастерство — более полное преображение человека в повелителя своего искусства, нежели обширная сумма всего творения» (Валери П. Об искусстве. М., 1976. С. 278—279).— 472.
236 Nietzsche. Unveroffentlichtes aus der Umwertungszeit 1882/83 — 1888. Bd 14. S. Ш.—473.
237 Возможно, имеется в виду^гераклитовская пропорция: один наилучший на десять тысяч — «eig ёпхн шЗрюг, eav apiaioq fji» (fragm. 49).— 474.
238 Фердинанд Ходлер (1853—1918), швейцарский художник и скульптор.— 474.
239 Нужно было утрудить себя вниманием к Максу Шелеру, чтобы зачеркнуть это предложение.— 478.
240 Ср. выше прим. 157.— 478.
241 крестьянский язык (лат.).— 481.
242 Очень своеобразная историко-психологическая релятивизация кантовского априоризма, где число «трансцендентальных субъектов» познавания вырастает до восьми и где каждый видит мир в зеркале собственного устройства, притом что mundus unus так и остается пресловуто непостижимой вещью-в-себе. — 483.
243 ум, страсть, вожделение (греч.).— 483.
244 разумение, влечение, страстность (греч.). У Платона и Аристотеля третий элемент разделяет первые два.— 484.
245 тело душевное, тело духовное (греч.).— 486.
246 ум, душа (греч.).—486.
247 геометрическим способом (лат.).— 487.
248 Вот уж поистине si duo dicunt idem, non est idem. Такое суждение о Шеллинге, Окене, Баадере, Гёрресе и «их круге» было бы вполне уместно и однозначно необратимо, пожалуй, в устах Гёте. Но когда о бесплодных спекуляциях в арабско-еврейском стиле говорит Шпенглер, каковыми спекуляциями кишмя кишат оба тома «Заката Европы», это уже воспринимается как философствование бумерангом.— 487.
249 воля выше интеллекта (лат.).— 488.
250 Я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы поразвлечь здесь бывшего советского читателя забавной интеллектуальной косолапостью, запечатленной в разговоре одного английского журналиста с небезызвестным Збигневом Бжезинским в 1976 году. Речь шла о Г. Киссинджере, подарившем президенту Никсону экземпляр «Заката Европы», и о возможной реакции Никсона на эту книгу. И тут журналиста осенило вдруг такое, что могло осенить, пожалуй, только Эжена Ионеско, да и то в лучшие минуты его вдохновения,— вопрос: как среагировал бы Брежнев, приди Киссинджеру непостижимая мысль подарить и ему шпенглеровскую книгу? Остальное заслуживает буквального воспроизведения: «По существу, Брежневу не было бы никакой нужды препираться со Шпенглером, поскольку ему вполне пришлась бы по душе как пиротехника, устроенная последним в нападках на капитализм и демократию, так и исторический детерминизм, нашедший разительное выражение в максиме, которая венчает книгу (2-й том.— К. С): Ducunt fata volentem, nolentem trahunt. Согласного судьба ведет, несогласного тащит». Обходя молчанием вполне однозначный ответ на вопрос, куда бы, по Брежневу, могла судьба тащить несогласных, послушаем теперь, что думает об этом небезызвестный Бжезинский: «Брежнев, конечно, возразил бы Шпенглеру, но я согласен с Вами в том, что сделал бы он это без разумного на то основания; ибо шпенглеровский апофеоз социализма и его разнузданная критика капитализма и демократии, хотя они и ведутся справа и коренятся в политике, имеют много общего с Марксом. То, что есть истинного у Маркса и у Шпенглера, давно уже препарировано (! — К. С.) наукой и включено в наш культурный кругозор. Остальное, и особенно сценарий будущего, состоит из сплошного фантазерства, и я решительно против того, чтобы мы позволяли всякого рода фантазерству брать нас на буксир и вести по пути, которым мы не желаем идти и наверняка не должны идти» (цит. по: Ulmen G. L. Metaphysik des Morgenlandes. Spengler iiber RuBland // Spengler heute. S. 124—126). He будь эта реплика выражена на языке джек-лондонских боксеров и золотоискателей, она вполне заслуживала бы всеобщего профессорского одобрения. Но дело конечно же не в этом, а в крохотной акустической презумпции: пусть читатель потрудится услышать мнение Брежнева об авторе «Заката Европы» (включая, разумеется, и латинскую максиму Сенеки) в оригинале! — 489.
251 В русском каноническом переводе: «...а притом и самой жизни своей».— 489.
252 страсть, вожделение (греч.).— 490.
253 намерение убить кого-либо, неумышленная вина, злой умысел (лат.).— 491.
254 первый среди равных (лат.).— 494.
255 «Что суждено, не избежит и Зевс того» (ст. 518). Перевод А. И. Пиотровского.— 494.
256 Илиада XXII, 208—215.—494.
257 Шпенглер внимательно изучал труды своего современника Людвига Клагеса, разрабатывавшего науку графологии.— 498.
258 безликий... бесплотный (греч.).— 499.
259 царская, императорская персона (лат.).— 499.
260 животное общественное (греч.).— 499.
261 подражание не людям, но ситуациям (греч.).— 500.
262 Ср. у Ницше: «Было истинным несчастьем для эстетики, что слово «драма» всегда переводили словом «действие». Не один Вагнер заблуждается в этом; заблуждаются еще все; даже филологи, которым следовало бы знать это лучше. Античная драма имела в виду великие сцены пафоса — она исключала именно действие (переносила его до начала или за сцену). Слово «драма» дорического происхождения, и по дорическому словоупотреблению оно означает «событие», «историю», оба слова в гиератическом смысле. Древнейшая драма представляла местную легенду, «священную историю», на которой покоилась основа культа (—стало быть, не делание, а свершение: 5раи вовсе не значит по-дорически «делать»)» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 541).— 500.
263 священные, литургические действа (греч.).— 503.
264 Удивительно своеобразный контрапункт к ницшевскому «Рождению трагедии», дедуцируемый из духа музыки барокко и оказавшийся на этот раз... «Нерождением трагедии»! — 507.
265 Из стихотворения Гёте «Harfenspieler».— 508.
266 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 497.— 513.
267 непросвещенная чернь (лат.).—513.
268 Примечание X. Корнхардт: «Уже через несколько лет Шпенглер, глубже проникнув в тему, основательно изменил свои изложенные здесь воззрения на раннюю историю и стал отличать мореплавательный «Древний Запад» от более юной «северной» ранней культуры. Статьи «К вопросу о мировой истории 2-го дохристианского тысячелетия» и о колесницах (обе заново перепечатаны в «Reden und Aufsatze» 1937. Munchen. С. Н. Beck) позволяют судить об этом».—519.
269 армия Сципиона, Красса, но не римская армия вообще. ...верность армий, верность армии (лат.).— 522.
270 Фаустовская мораль в казарменном изложении: с прусским небом над головой и категорическим императивом в груди. Истоки этой морали в ландшафтно-физиогномическом смысле, т. е. в столь любезном Шпенглеру духе, превосходно вскрыл Вернер Зомбарт в своей оценке кантовской морали из особенностей восточнопрусской природы: «Что остается делать в столь скудном, нищем окружающем мире, где ничто не внушает любви и радости, как не исполнять «свой долг»?» (Sombart W. Die deutsche Volkswirtschaft im 19. Jahrhundert. Berlin, 1913. S. 41).— 525.
271 безразличные вещи (греч.).—525.
272 путь вверх и вниз (греч.). Гераклит. Fragm. 60.— 526.
273 тут прИдется еще раз обратиться к Гёте, допустив, что он-то как раз и изменил если не человека, то мыслителя Шпенглера: «Ложное учение нельзя опровергнуть, так как оно покоится на убеждении, что ложь есть истина» (Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften. Bd 5. S. 402).— 530.
274 доблесть (лат., греч.).— 534.
275 Ср. в «Пруссачестве и социализме»: «Кто усмотрел возвращение герцога Видукинда в Лютере?» (Spengler О. Politische Schriften. S. 6).— 534.
276 А между тем как раз на этой небрежно (и безответственно) оспоренной им ницшевской «морали рабов» и будет Шпенглер строить всю свою критику демократической и либеральной современности!— 535.
277 В первоначальном варианте дальше следовала фраза: «Перед нами просто реальный политик, денежный магнат, большой инженер и организатор».— 535.
278 Nietzsche. Nachgelassene Fragmente 1885—1887. S. 87 Г.—535.
279 общественный договор (фр.).— 539.
280 Поразительный прогноз будущей судьбы русского крестьянства, стертого Сталиным с лица земли при молчаливом одобрении феллашеской интеллигенции Запада! Да и всегда ли молчаливом! Шоу — «очень важный свидетель», по Шпенглеру,— засвидетельствовал же перед набитой благополучием английской публикой, что съел в России самый вкусный обед в своей жизни — когда вокруг вымирали голодной смертью миллионы! — 540.
281 когда двое делают одно и то же, это не одно и то же (лат.).— 545.
282 толпа, масса (греч.).— 547.
283 Оно было именно значительным — до такой степени, что Виламовиц-Мёллендорф ставит его Послания в один ряд с шедеврами греческой классики. См.: Wilamomtz-Mollendorjf U. von. Die griechische Literatur des Altertums//Die Kultur der Gegenwart. Bd I. 8. Abt. Leipzig, 1924. S. 232.—548.
284 Зд.— штатский, невоенный, обыватель (лат.).— 548.
285 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 709—710.—549.
286 Там же. С. 10.— 552.
287 Ибсен Г. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. М., 1957. С. 723.— 553.
288 Тезис, который будет энергично отстаивать Э. Жильсон. По Жильсону, «не только метафизика Декарта, но и мораль Канта не существовала бы без средневековой философии» (Gilson Е. L'esprit de la philosophie medievale. Paris, 1948. P. 341).— 554.
289 Вот что говорит об этом сам Шопенгауэр: «Несомненно, что система, полагающая реальность всего бытия и корень всей природы в воле и считающая волю сердцевиной мира, по крайней мере, сильно предрасполагает в свою пользу: ибо, прежде чем дойти до этики, она прямым и простым путем обретает и даже имеет уже в руках то, чего другие системы только стараются достигнуть дальними и всегда неверными окольными путями... Только та метафизика представляет собою действительную и непосредственную опору этики, которая уже сама изначала этична, построена из материала этики — воли... Вообще, я смело могу утверждать, что никогда еще философская система не была в такой мере выкроена из одного куска, безо всяких вставок и заплат, как моя. Она, как я заметил в предисловии к ней, представляет собою развитие единой мысли» (Шопенгауэр А. Поли. собр. соч. Т. 3. С. 140—141).— 556.
290 Шопенгауэр А. Поли. собр. соч. Т. 4. М., 1910. С. 563.— 556.
291 Shaw В. The Quintessence of Ibsenism. London, 1915. P. 81.— 556.
292 Скорее гл. 29. См.: Шопенгауэр А. Поли. собр. соч. Т. 2. М., 1903. С. 373 ел.— 559.
293 Со слов Элизабет Фёрстер-Ницше, сестры философа. См.: Forster--Nietzsche Е. Das Leben Friedrich Nietzsches. I. Abt. Bd 2. S. 21.—563.
294 Намек на известную формулу Шиллера о сцене как моральном учреждении.— 563.
295 «Что такое собственность?»... «Курс позитивной философии»... «порядок и прогресс» (фр.).— 564.
296 «Нищета философии» (фр.)-—564-
297 Helmholtz H. Vortrageund Reden. Leipzig, 1867. Bd I. S. 227.— 566.
298 См. выше прим. 53.— 569.
299 Ср. гётевское: «Самое высокое было бы понять, что все фактическое есть уже теория» (Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften. Bd 5. S. 376).— 569.
300 Установка, философски обоснованная у Канта: «Разум должен подходить к природе, с одной стороны, со своими принципами, сообразно лишь с которыми согласующиеся между собой явления и могут иметь силу законов, и, с другой стороны, с экспериментами, придуманными сообразно этим принципам для того, чтобы черпать из природы знания, но не как школьник, которому учитель подсказывает все, что он хочет, а как судья, заставляющий свидетеля отвечать на предложенные им вопросы» (Кант И. Соч.: В 6 т. Т. 3. М., 1964. С. 85—86). Современные ученые выражают это с большей бесцеремонностью: «Природа, как на судебном заседании, подвергается с помощью экспериментирования перекрестному допросу именем априорных принципов» (Пригожий И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986. С. 86).— 573.
301 необходимость, неизбежность (греч.).—577.
302 Мыслю, следовательно, существую (лат.).— 579.
303 Goethe. Naturwissenschaftliche Schriften. Bd 1. S. 121.— 581.
304 Это уже звучит в кредит будущим физико-математическим потрясениям. Механицисты, упрямо сводящие органику к механической
каузальности, проморгали апокалиптические прорывы органического из недр самой механики, которая вдруг стала обнаруживать в себе чистейшие симптомы витальности. А. Кохран приходит в этой связи к скандальным констатациям вроде следующей: «Атомы и фундаментальные частицы обладают рудиментарной степенью сознания, воли или самоуправления; основные характеристики квантовой
механики по существу являются сознательными свойствами материи, и живые организмы суть прямой результат этих свойств материи» (цит. по: Selleri F. La mesure de la conscience selon von Neumann: un examen critique// Science et conscience. Paris, 1980. P. 493. Подробнее об этом в кн.: Галоян А. А. Редукционизм как парадигма в биологическом познании. Ереван, 1990. С. 144—165).— 581.
305 гипотез не измышляю (лат.).— 583.
306 экспериментальная наука (лат.).— 585.
307 государственная теология... мифическая теология... физическая теология (лат.). Приводится у Августина (De civ. Dei 4, 31).— 588.
308 Теория как боговидение (от 0e6q и орасо). Ср. Белый А. Символизм. М., 1910. С. 141.— 588.
309 Духовные упражнения (лат.).— 589.
310 Теологизированный, рационально заклятый питеп и есть deus. Самое худшее, что потом (как в теологии, так и в естествознании) имя прилипает к сущности, заслоняет собою сущность и убивает сущность. Латинскому землепашцу кажется, что tellus mater — это и есть возделываемая им нива, а европейскому профессору физики — что свет и на самом деле доходит до нас волнами.— 591.
311 золотая легенда (лат.).— 595.
312 мифический род, гражданский род (лат.).— 598.
313 Римская богиня земли.— 598.
314 Букв.: Под холодным Юпитером (лат.) (Horat. Carm. I, I, 25).— 598.
315 Деян. 17, 22—32.— 600.
316 Внесудебное обращение будущего истца к будущему ответчику с призывом немедленно явиться в суд.— 600.
317 боги, в чьих руках мы и враги наши (лат.).— 600.
318 Великая Мать (лат.).— 601.
319 Божественных (лат.).— 601.
320 Юпитер Долихийский. Отождествленный с Юпитером сирийский бог Ваал из Долихии в Коммагене. С I века после Р. X. бог-защитник римской армии. Sol invictus — непобедимое Солнце (латЛ— 602.
321 Ср.: «...ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18, 20).— 602.
322 Пуническое лунное божество, реципированное римлянами со времен Септимия Севера и отождествленное с Юноной, Дианой, Церерой.— 602.
323 Сим знаком победишь (лат.).— 603.
324 Божественный Юлий (лат.).— 604.
325 храм богов (лат.).— 604.
326 сиятельнейший муж (лат.).— 604.
327 Фукидид VI 27—29.— 607.
328 кощунство (греч.).— 607.
329 Goethe. Gesprach mit Riemer vom 3. Juni 1813.— 609.
330 живая сила (лат.).— 611.
331 потенция, порыв, энергия, усилие, напряжение (лат.).— 611.
332 активная тема (лат.).— 613.
333 Этот путь от Ньютона к Фарадею, т. е. от космически препостулируемых дальнодействующих сил к силам, непосредственно
выявляемым в эксперименте, был своеобразно охарактеризован Э. Махом как переход от духовной дальнозоркости к «островидящей близорукости» (Мах Э. Познание и заблуждение. М., 1909. С. 441). Шпенглеровская характеристика отличается от маховской, пожалуй, только метафизической интерпретацией ситуации.— 615.
334 Отвлекаясь от чисто специальных работ на эту тему, можно было бы углубить ее гениальными гелиодинамическими прогнозами А. Белого, где распад прежних естественнонаучных представлений о механике разыгран не на слепом фоне бредущей наугад (в ожидании новых наитий) мысли, а в контексте духовно-научного опыта. Вот отрывок, который, за наличием сложных схем, я цитирую сокращенно, надеясь, что читатель еще обратится к полному тексту: «Динамизм, атомизм были еще противопоставлены так недавно: постоянство энергии — постоянству материи; признавалось последнее следствием первого; знака равенства не было. Нео-физика поставила этот знак. Увидели, что понятия, характеризующие материю в физике, фигурируют в составленных электрических формулах; их комплексы (количество, плотность, инерция и т. д.) оказались равны; и стало быть: материя равна силе; соизмеряющей единицею стал электрон — ни эмблема материи, ни эмблема энергии, а, так сказать, эмблема эмблем; и над двумя эмблематиками ныне строится в физике — новая эмблематика, бьющая на два фронта — в физику, в химию. «Электроника» — наука ближайшего будущего: атомизм, динамизм, механика будут стянуты ею; эмблематика их стирается «электроникой»; центры четырех дисциплин: вещество, движение, сила и тепловая энергия — превращаются в чистую «электронность»; «электронность»— не есть: ни вещество и ни сила; ни движение, ни энергия... И вот что рисуется: материя, сила, движение, тепловая энергия, столкнувшись, пересекутся; кратные понятия схем сольются, и —— 1) масса, 2) количество, 3) атом, 4) число, 5) электричество — — пропадут!.. От материи останется качество; от энергии — свет; от движенья— эфир; и от силы— тепло. Внематериальные, восстанут: — — тепло, — свет, — эфир. Качество, свет, тепло и эфир образуют новую схему, подобную приведенным: свет, эфир, тепло, качество, в «электронности» Как бы мы ни сводили понятья системы, мы не получим механики; механика катастрофично исчезнет» (Белый А. Рудольф Штейнер и Гёте в мировоззрении современности. М., 1917. С. 114— 117).—677.
335 Более чем парадоксальное утверждение в устах человека, который мог пренебречь Шёнбергом, Кандинским или Джойсом, но ведь знал же Резерфорда, Планка, Бора! Допустим: эпоха цезаризма не нуждается в искусстве и философии; в чем она нуждается, так это именно в науке, подчиненной «государственным интересам». The real power of a nation lies in the number of its scientifically educated heads (реальная сила нации заключена в количестве ее научно обученных голов) — вот пароль современного цезаризма, от Кольбера, огосударствившего науку, до нынешних «почтовых ящиков», и Наполеон, этот, по Шпенглеру, протагонист западного цезаризма, ни в чем, пожалуй, не оказался столь недостойным своей сверхличной миссии, как в нежелании принять Роберта Фултона — в тот самый момент, когда научные интересы обнаруживали сильнейшее избирательное сродство с интересами государственными! — 625.
336 Вспомним, что аналогичную задачу с чисто лейбницевским размахом одновременно решал в России П. А. Флоренский.— 626.
337 Ср. выше прим. 334.— 626.
338 X. Л. Борхес дал этой мысли необыкновенно изящное поэтическое выражение: «С годами человек заселяет пространство образами провинций, царств, гор, заливов, кораблей, островов, рыб, жилищ, орудий труда, звезд, лошадей и людей. Незадолго до смерти ему открывается, что терпеливый лабиринт линий тщательно слагает черты его собственного лица» (Borges J. L. A Personal Anthology. New York, 1967. P. 209).— 628.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Mo, 23.02.2026, 20:46 | Post # 106 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9274
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абако даль' 461
Абель Нильс Хенрик 241
Абеляр Пьер 531
Август Гай Октавий (Гай Юлий Цезарь Октавиан) 130, 137, 163, 167, 168, 299, 602
Августин Аврелий (Блаженный) 149,281,290,299,484,531
Авиценна (Ибн Сина) 572
Аврелиан Луций Домиций 602
Адам де ла Аль 400
Адам Роберт 148
Аддисон Джозеф 430
Адриан 129, 380
Аксаков Иван Сергеевич 145
Александр Македонский 129, 135, 138, 158, 172, 173, 296, 303, 307, 309—311, 384, 441, 503, 522, 534, 552, 601
Алкамен 232, 462
Алкивиад 130, 267, 306, 498, 537, 608
Алкман 393
Альба Альварес де Толедо Фернандо 308
Альбани 420
Альберт Саксонский 572
Альберти Леон Баггиста 413, 414
Аменемхет Ш 140
Анаксагор из Клазомен 492, 577, 585, 587, 608
Анаксимандр 214, 512
Анджелико (Фра Джованни да Фьезоле; прозвище — Беато А.) 391, 451
Антиной 387
Антисфен из Афин 544, 549
Антонелло да Мессина 409
Антоний 130
Аполлодор из Дамаска 169, 380, 462, 509
Аполлоний Пергский 221, 225, 247
Аппий Клавдий 137
Аристарх Самосский 136, 219, 220, 297
Аристотель 136, 138, 143, 153, 158, 181, 186, 255, 256, 273, 280, 282, 301, 321, 343, 371, 433, 462, 483, 484, 494, 499, 500, 503, 507, 536—538, 541, 549, 555, 556, 574, 577, 581, 585, 605, 608, 619, 625
Аристофан 504, 505
Арнольд из Виллановы 574
Архимед 208, 220, 221, 225, 226, 231, 239, 247, 270, 409, 555, 567, 577, 613, 625
Архит Тарентский 217, 238, 247, 555
Асока (Ашока) 537
Баадер Франц Ксавер фон 487
Байрон Джордж Ноэл Гордон 269
Бартоломмео Фра (наст, имя Бартоломмео делла Порта) 457
Бах Иоганн Себастьян 158, 212, 231, 299, 389—391, 402, 417, 419, 451, 461, 462, 472, 507, 512, 542, 589, 616
Бахофен Иоганн Якоб 159, 351
Бейль Пьер 310
Бёклин Арнольд 447, 469
Беллини Джованни 447, 449
Бентам Иеремия 310, 557
Беншуа 401
Беренгар Турский 348
Беркли Джордж 615
Бернвард 265, 374
Бернини Лоренцо 243, 363, 419
Бетховен Людвиг ван 247, 250, 276, 299, 341, 349, 351, 389, 403, 406, 417, 427, 428, 438, 453, 463, 469, 471, 478, 507, 605
Бизе Жорж 428
Бисмарк Отто Эдуард Леопольд
фон Шенхаузен 171, 269, 304, 305, 308, 534
Бодлер Шарль 168, 415, 468, 472
Бойль Роберт 574
Боккаччо Джованни 443
Бокль Генри Томас 562
Больцман Людвиг 570
Бонифаций VIII (папа римский) 152,548
Бор Нильс Хенрик Давид 576, 618,619
Боскович Руджер Иосип 495, 613
Боттичелли Сандро (наст, имя
Алессандро Филипепи) 409, 410, 447, 448
Браманте Донато 347
Брукнер Антон 393, 428, 469
Брунеллеско Филиппо 413, 451, 495
Бруно Джордано 205, 220, 251, 294, 512, 517,615
Брут Марк Юний 131, 137, 163, 291
Будда 129, 139, 235, 270, 364, 525,
528, 538, 543, 545, 549
Букстехуде Дитрих 390
Буль Андре Шарль 310
Буркхардт Якоб 159, 406
Буше Франсуа 446
Бэкон Роджер 153, 255, 550, 555, 571
Бэр Карл Макс. (Карл Эрнст) 463
Вагнер Вильгельм Рихард 168, 169, 185,253,366,392,393,418, 471—473, 512, 538, 544, 546, 552, 561, 563—565, 625
Вазари Джорджо 357
Валленштейн Альбрехт 270, 307
Вальтер фон дер Фогельвейде 508
Ван Дейк Антонис 425
Ван Ху 171
Ван Эйк Ян 448, 490
Варрон 138, 588
Васман 447, 469
Ватто Антуан 266, 310, 375, 389, 404, 420, 422, 428, 429, 460, 461,470
Вейерштрасс Карл Теодор Вильгельм 212, 283
Вейнингер Отто 565
Веласкес Диего (Родригес де Сильва Веласкес) 308, 397, 425, 447, 460, 468, 546
Верлен Поль 415
Вермер Делфтский Ян 391, 427, 428, 460
Веронезе (наст, имя Кальяри)
Паоло413, 428
Верроккьо (наст, имя ди Микеле Чони) Андреа дель 394, 408, 410,411,447,451
Виадан 402
Виет Франсуа 223
Вилларт 428
Вильгельм 437
Винкельман Иоганн Иоахим 159,439
Виньола (наст, имя Бароцци)
Джакомо да 243, 308, 363, 495, 610,613
Витрувий 372
Вольтер (наст, имя Мари Франсуа Аруэ) 217, 302, 310,343
Вольфрам фон Эшенбах 301, 349,384,417, 502, 590
Габриели Джова^нни 397, 428
Гайдн Франц Йозеф 231, 247, 375, 403, 428, 438, 462, 463, 471,472, 546,605
Гален Клавдий 625
Галилей Галилео 207, 256, 270, 345, 409, 485, 492, 542, 575, 577, 583, 589, 609, 613, 616, 621
Гама (Васко да Гама) 520
Ганнибал 167, 170, 303, 534
Гарун-аль-Рашид 173
Гаусс Карл Фридрих 208, 212, 225,226,231,241,247,332,334, 340,512, 555,616,625
Гварди Франческо 375, 390
Гверчино (наст, имя Барбьери) Франческо 420, 425
Гвидо д'Ареццо 399, 442
Геббель Кристиан Фридрих 154, 259,286,303,317,318,470,538, 552, 560, 563, 564, 605
Гегель Георг Вильгельм Фридрих 149, 152, 544, 555—557, 559, 564, 565
Геккель Эрнст 427, 591
Гёльдерлин Фридрих 159, 415, 438, 465, 522
Гельмгольц Герман Людвиг Фердинанд 215, 566, 576, 577,625
Гендель Георг Фридрих 402, 428, 443,461,462, 507
Генрих Лев 534
Гент Йос ван 409
Георге Стефан 415
Гераклит Эфесский 145, 267, 443, 497, 512, 526, 543, 554, 606
Гербарт Иоганн Фридрих 557
Герберт 143
Гердер Иоганн Готфрид 149, 263
Гермес Трисмегист 574
Геродот 135. 138, 306
Гёррес 487
Герц Генрих Рудольф 568, 583, 612, 614
Гесиод 531
Гёте Иоганн Вольфганг 126, 135, 138, 142, 150, 151, 156, 159, 171, 178, 179, 186,201,211,216,222, 232, 250—252, 256, 261—263, 265, 267, 269, 270, 274, 279, 280, 297,298,305,306,310,315,318, 321, 350, 373, 409, 421, 433, 452, 459, 478, 497, 502, 505, 507, 508, 539—542, 555, 560, 561, 586, 588,609,611,615
Гиберти Лоренцо 396, 408, 411
Гиппарх 136, 516
Гипсикл 213
Гирландайо Доменико (наст,
имя ди Томмазо Бигорди) 409
Глюк Кристоф Виллибальд 231, 247, 341,389,433,462, 507
Гоббема Мейндерт 420, 468
Гоббс Томас 177, 178
Гойен Ян ван 391, 466, 470
Гойя Франсиско Хосе де 438, 447, 468, 472
Гольбейн Ханс Младший 426,438
Гомер 141, 142, 145, 148, 150, 158, 241, 249, 255, 349, 406, 443, 494, 512, 534, 598
Гораций (Квинт Гораций Флакк) 267, 598
Горгий 375
Горн 152
Гофман Эрнст Теодор Амадей 453, 501
Грасман Герман 223
Григорий VII Гильдебранд (папа
римский) 365, 522, 534
Грюневальд (Нитхардт Матис) 413,421,426,450,467
Гудон Жан Антуан 419
Гужон Жан 419
Гукбальд 399
Гумбольдт Вильгельм 565, 625
Гус Хуго ван дер 409
Густав Адольф 303
Д'Аламбер Жан Лерон 217, 226, 231,283,609
Данстейбл 401
Данте Алигьери 149, 154, 205, 235,241,251,277,294,301,321, 345, 405, 417, 435,449,450,452,453,512,541, 588
Дантон Жорж Жак 309
Дарвин Чарлз Роберт 181, 299, 390, 536, 559—565
Дедекинд Юлиус Вильгельм Рихард 230
Дезарг Жерар 228
Декарт Рене 165, 177, 211, 217, 221, 226, 227, 229, 236, 244, 247, 250,283,351,402,487,495,555
Делакруа Эжен 469, 470
Деметрий 288, 444
Демокрит 275, 340, 485, 492, 517, 578
Джорджоне (наст, имя Джорджо Барбарелли да Кастельфранко)412, 413, 427, 428, 446, 467
Джотто ди Бондоне 357, 382,391,407,410,451, 589
Декарт Рене 579, 611
Делакруа Эжен 467
Демокрит 576, 577, 581, 584—587
Диагор 608
Диец 427
Динценхофер 463
Диоген Синопский 371, 494, 532, 542, 544
Диоклетиан 224, 309, 382, 601, 602
Диофант Александрийский 213, 223—226, 574
Домье Оноре 447, 470
Донателло (наст, имя Донато ди Никколо ди Бетто Барди) 391, 396,412,439,448
Достоевский Федор Михайлович 145
Дрём Эрнст (наст, имя Адольф Вейгель) 415
Дюрер Альбрехт 420, 426, 445, 458
Дюринг Евгений 565
Дюфаи Гийом 401
Евдокс Книдский 217, 221, 247
Евклид 177, 215, 218, 219, 224, 226, 235, 238, 240, 242, 247, 339, 500
Еврипид 169, 393, 502
Жерико Теодор 470
Жоскен Депре 401
Зевксис375, 416, 462, 509
Зенодор 213
Зенон 532, 541, 544, 556
Золя Эмиль 548
Ибн аль-Гайтам 572
Ибсен Генрик 149, 155, 165, 168, 169,317,318,530,531,538,544, 548, 551—553, 558, 563—565
Иисус Христос, Сын Божий 129, 270, 295, 299, 328, 368, 423, 489, 528, 531, 574, 597, 604
Иннокентий III (папа римский) 300, 365, 522, 533
Иоанн Богослов 485
Иоанн Дуне Скот 224
Иоахим Флорский (Джоаккино да Фьоре) 149, 400, 435, 502, 551
Ирод I Великий, царь Иудеи 167
Кабео 613
Кабес Николаус 612
аль-Каби 343
Калигула 291
Калидаса 476
Калликл 537
Кальвин Жан 298—300, 533, 588
Кальдерон де ла Барка Педро 308, 438
Каннинг Джордж 310
Кант Иммануил 132, 133, 149, 153, 154, 158, 178, 181, 186, 187, 205, 207, 209, 210, 215, 219, 224, 232, 244, 250, 255, 256, 273—278, 280—282, 301, 302, 312, 321, 331—333, 336, 337, 339, 343, 417, 464, 477, 487—489, 491, 492, 497, 512, 522, 535, 541, 542, 550, 555—559, 561, 565, 569,579,586,611,626
Кардан 229
Кариссими 402, 461
Карл V (римский император) 308,311
Карл XII (шведский король) 129
Карл Великий (франкский король) 129, 146, 173,224
Карнеад из Кирены 586
Катарина Сиенская 407
Катилина 158
Катон 163, 166
Кван-цзы 177
Кельвин, лорд 617
Кенэ Франсуа 615
Кеплер Иоганн 223, 307, 516, 542, 613
Киасар 130
аль-Кинди Абу Юсуф Якуб бен
Исхак 486
Кирхгоф 1устав Роберт 580
Кларк 310
Клейн Феликс 246
Клейст Генрих фон 470, 501
Клеон 158, 296
Клеопатра 476
Клисфен Сикионский 165
Колумб Христофор 308, 311, 455, 465, 491, 520, 524, 570
Конрад II 364
Константин 475, 597, 601, 603
Констебл Джон 427, 467
Конт Огюст 557, 564
Конфуций (Кун-цзы) 177, 178, 364, 545
Коперник Николай 219, 249, 297, 465,491, 516, 517,520, 570
Корелли Арканджело 397, 402, 428, 443, 461
Корнель 507
Коро Камиль 420, 446, 465, 468, 469, 471
Коши Огюстен Луи 225, 241, 242, 247, 616
Кранах Лукас Старший 445
Красе 167
Кресил 444
Кретьен де Тру а 384
Кромвель Оливер 178
Куазво Антуан 403, 419
Кузен Виктор 557
Куперен Франсуа 414, 428, 461
Курбе Постав 468, 470
Курций Руф 129
Кюйп 466
Лавуазье Антуан Лоран 575, 627
Лагранж Жозеф Луи 217, 231, 247,281, 333,611,616
Ланфранк 348
Лао-цзы 171, 177
Лаплас Пьер Симон 231, 247, 611,616
Лассо Орландо 401, 418, 507
Лев III 436
Левкипп 231,294, 576, 577
Лейбль Вильгельм 418, 427, 440, 445, 447, 469, 470, 472, 473
Лейбниц Готфрид Вильгельм 126, 177,178,205,217,221,222, 229, 231, 236, 239, 247, 263, 283, 402, 409, 427, 460, 464, 512, 555, 574,576,577,588,611,613,615, 616, 618, 626
Ленбах Франц фон 475
Ленотр Андре 414
Леонардо да Винчи 220, 286, 401, 409, 410, 412, 419, 420, 422, 426, 446, 447, 450, 451, 454, 455, 457—459, 464, 465, 468, 515, 612
Леохар 247
Лессинг Готхольд Эфраим 149, 286, 427, 537, 609
Ливии 600
Ликург 137, 163
Линь-янь-ши 433
Липпи Филиппино 409
Лисандр 601
Лисипп 247, 341, 397, 434, 438, 439, 444, 462, 466, 471, 546, 625
Лисистрат 386, 444
Лист Ференц 393, 443
Лициний 137, 603
Лойола Игнатий 300, 308, 495, 503, 533, 588, 589, 610
Локк Джон 310
Лоренц Хендрик Антон 618
Лоррен (Желле) Клод 346, 389, 420, 430, 460, 466, 467, 469, 470
Лотце Рудольф Герман 557
Лохнер Стефан 589
Лукулл 170
Людовик ХГУ (французский король) 133, 178, 235, 307, 308, 310,433
Люлли Жан Батист 461
Лютер Мартин 154, 279, 298, 300, 309, 350, 503, 525, 533, 588
Мадерна Карло 419, 589
Мазарини Джулио 535
Мазаччо (наст, имя Томмазо ди Джованни ди Симоне Кассаи) 410, 456, 465
Майано Бенедетто да 411, 448
Майкельсон 618
Макарт 475
Максенций 382
Макферсон Джеймс 415
Мальтус Томас Роберт 536, 559, 562, 564
Мане Эдуар 169, 418, 447, 468—472, 473, 546
Мани 531
Мантенья Андреа 391, 412, 413, 416, 447, 612
Марвиц Фридрих Август фон дер 311
Маре Ханс фон 418, 427, 440, 445, 447, 469, 470, 472, 490
Маренцио Лука 426
Марий Гай 158, 169
Марк Аврелий 383, 537, 604
Маркион 531
Маркс Карл 181, 297, 300, 304, 538, 544, 557, 562, 564, 565
Мартини Симоне 407
Мейер Эдуард 138
Мейер Ю. Р. 568, 586, 609, 615
Мемлинг Ханс 409, 448, 450
Менцель Адольф фон 447, 465, 470, 473
Мёрике Эдуард 469
Меценат 167
Микеланджело Буонарроти 167, 243, 285, 347, 375, 391, 393, 396, 405, 411, 416, 419, 437, 439, 448—455, 457—460, 495, 510, 512, 589, 613
Микелоццо ди Бартоломмео 613
Милинда 543
Милль Джон Стюарт 557, 565, 615
Минковский Герман 280, 618
Мино да Фьезоле 448
Мирабо Оноре Габриель Рикети 310
Мирон 390, 396, 439, 461
Моммзен Теодор 138, 159
Моне Клод 468
Монтеверди Клаудио 397, 402, 425, 461
Моцарт Вольфганг Амадей 231, 247, 266, 375, 390, 403, 417, 428, 463, 471, 472, 539
Мо-цзы(Мо Ди) 181
Мурильо Бартоломе Эстебан 460
Муртада 492
Мухаммед (основатель ислама) 173, 298, 309
Мэн-цзы 181
Нагасена 543
Наполеон 1 (Наполеон Бонапарт) 129, 130, 158, 171, 172, 178, 183, 187,269,299,302,304, 306, 309—311, 313, 490, 491, 522, 534, 539, 542, 552
Нардини 403
Наццам 423
Нейман К. Й. 137,463
Нерон 291
Низе Б. 138
Никандр из Колофона 396
Николай Кузанский 220, 222, 409
Ницше Фридрих 126, 138, 154, 155, 159, 161, 163, 169, 177, 181, 186, 244, 249, 320, 345, 355, 415, 420, 428, 433, 471, 473, 488, 496, 513, 522, 525, 526, 530—538, 544, 549, 551—553, 555—558, 561—565, 577, 606
Ньютон Исаак 143, 151, 205, 212, 223, 229, 231, 235, 247, 250, 256, 275, 280, 283, 320, 402, 409, 460, 464, 492, 495, 542, 555, 574, 575, 583, 586, 589, 609—611. 613—616, 618, 619, 621, 622
Овен 270,
Окегем Йоханнес 401, 417
Окен Лоренц 487
Ольдах 447
Оресм Николай 218, 225, 226, 400, 572, 618
Ориген 385, 486
Оттон III 143, 161, 522
Павел апостол 147, 423, 486, 528, 543, 548, 549, 600
Павсаний 142
Палестрина (Джованни Пьерлуиджи да Палестрина) 253, 401, 417,418,451, 507, 589
Пальма В. 428
Парацельс (наст, имя Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм) 574
Парменид из Элей 165, 177, 250, 579
Паскаль Блез 177, 217, 228, 247, 283, 300, 495, 497, 533, 587, 588
Патеркул Белей 373
Пахельбель Иоганн 390
Пахер Михаэль 426
Пеоний 437, 462
Пёппельман Маттеус Даниель 463
Перикл 136, 143, 293, 294, 296, 411,498, 534
Пёрселл 1енри 461
Перуджино (наст, имя Ваннуччи) Пьетро 425, 448, 456, 457
Петр I Великий 145
Петрарка Франческо 129, 142, 161,451
Пигаль Жан Батист 419
Пизано Джованни 382, 408, 411, 437
Пиндар 546
Пирр 170
Пифагор Самосский 145, 173, 177, 178,207,211,215,222,227, 247, 516, 555, 588
Планк Макс 576, 618
Платон 136, 143, 153, 159, 177, 181, 186, 205, 217, 218, 221 — 224, 226, 239, 247, 250, 256, 267, 280,291,321,337,443,483,492, 531, 541, 555, 588
Плиний 444, 466, 625
Плотин 205, 224, 235, 251, 383, 385,423,486, 531, 574, 586
Плутарх 141, 486, 498
Полибий 136, 137
Полигнот 308, 345, 391, 410, 418, 420, 461
Поликлет 158, 232, 341, 395, 397, 403, 431, 434, 438, 461, 462, 471, 475, 504
Поллайоло (Бенчи) Антонио
дель409, 410
Помпеи 170
Поп Александр 430
Порта Джакомо делла 495, 589
Порфирий 572
Посидоний 485, 625
Пракситель 247, 397, 439, 443, 446,462,471,475
Прокл 531
Прокопий Кесарийский 376
Протагор из Абдеры 492, 512, 537, 543, 555, 585, 608
Прудон Пьер Жозеф 564
Птолемей Клавдий 625
Птолемей Филадельф 601
Пуссен Никола 390, 420, 460
Пьеро делла Франческа 410, 413, 456, 465
Пюви де Шаванн 468
Пюже Пьер 419
Рабле Франсуа 433
Райски 447
Рамсес II 173, 180,475
Ранке Леопольд фон 130, 152, 252
Рафаэль (Рафаэлло Санти) 267, 295, 390, 398, 401, 410, 417, 420, 438, 443, 447, 450, 451, 455—458,613
Резерфорд Эрнест 576, 619
Рембрандт Харменс ван Рейн 153,235,250,258,288,299,329, 345, 349, 351, 392, 397, 406, 413, 416, 419, 421, 427—429, 438, 440, 444, 447, 451, 457, 458, 460, 465—468, 470, 475, 478, 502, 510,512
Ренуар Огюст 472
Ригль Алоиз 377
Риман Бернхард 212, 223, 225, 245, 247, 616
Рименшнейдер Тильман 445
Ример 609
Ришелье Арман Жан дю Плесси 534
Робеспьер Максимильен 299, 309
Рогир ван дер Вейден 409
Роден Огюст 419
Роде Сесил Джон 129, 170—172, 534, 536
Pope де 409, 426, 428
Росселино Антонио 448
Россини Джоаккино 443, 473
Ротман 469
Рубенс Питер Пауэл 376, 428, 433, 446, 447, 455, 469, 470, 475, 612
Рунге Филипп Отто 469
Руссо Жан Жак 166, 300, 304, 310,311,375,468,537,539,550, 552, 559, 560, 606
Рюисдаль 420, 460
Савонарола Джироламо 405, 513, 533
Сахура 369, 370
Себастьяно дель Пьомбо (наст. имя Лучани) 447
Север Септимий 602
Севинье Мари Рабютен-Шанталь де 155
Сезанн Поль 468, 472, 473
Сезострис 235, 375
Селевк 220
Семпер Йоханнес 390
Сенека Луций Анней 141, 166, 326, 500
Сервантес Сааведра 308, 501, 502
Серен 213
аль-Сидшзи 225
Синьорелли Лука 391, 413, 416, 446, 447, 455, 612
Скарлатти Алессандро 389
Скопас 438, 446, 462
Скотт Вальтер 252
Слютер Клаус 419, 437, 463
Смит Адам 615
Сократ 141, 166, 532, 537—539, 606, 608
Софокл 135, 154, 267, 287, 293, 300, 474, 500, 505, 516, 531, 577, 601
Спенсер Герберт 548, 557
Спиноза Бенедикт (Барух) 486, 487,611
Стамиц Ян Вацлав Антонин 341, 402, 463
Стендаль (наст, имя Анри Мари Бейль) 470
Стржиговский Йозеф 347, 377, 378
Стриндберг Август Юхан 154, 165, 168, 530, 538, 565
Сулла 298
Сципион Африканский 168, 296
Талейран (Талейран-Перигор) Шарль Морис 375
Тартини Джузеппе 403, 453
Тассо Торквато 510
Тацит 136—138,291
Тереза, святая 533
Терпандер 393
Тиберий Клавдий Нерон 267, 299, 608
Тиберий Семпроний Гракх 296, 298
Тинторетто (Робусти) Якопо 376, 412
Типпо Сахиб 311
Тирсо де Молина (наст, имя Габриель Тельес) 506
Тициан (Тициано Вечеллио) 266, 390, 397, 398, 404, 416—418, 428,438,447,451,458,465
Толстой Лев Николаевич 145, 154, 327,489
Тома Ханс 469
Торвальдсен Бертель 419
Траян 173, 603
Тьеполо Джованни Баттиста 460,461,471
Тутмозис 249
Тюрго 615
Уде Фриц 468
Фалес 555, 571
Фалет 393
аль-Фараби Абу Наср Мухаммед ибн Тархан 343, 486
Фарадей Майкл 256, 568, 614, 615
Фейербах Ансельм 154, 447, 564
Фемистокл 135, 158, 267, 307, 534
Феокрит 546
Ферма Пьер 221, 227, 228, 230, 247, 402
Феспид 508
Фидий 153, 232, 247, 291, 293, 375, 395, 406, 417, 438, 439, 442, 451,452,462, 512, 546
Филон Александрийский 423, 531
Фихте Иоганн Готлиб 497, 551, 556, 559, 565
Фишер Петер 394
Фишер фон Эрлах Иоганн Бернхард 463
Фламиний Гай 169, 171, 172
Флёри (кардинал) 130, 535
Фома Аквинский 149, 300, 489, 588
Фрагонар Оноре 404
Франциск I 308
Франциск Ассизский 531, 589
Френель Огюстен Жан 617
Фрескобальди Джироламо 402
Фридрих Великий 129, 146, 269, 302, 542
Фридрих Вильгельм I 297, 532
Фридрих Каспар Давид 469
Фриних 504
Фробениус Лео 346
Фуке 414
Фукидид 136, 137, 291
Хале Франс 425, 460, 468
Хеопс 369
Хефрен 362, 369, 370
Хогарт Уильям 310, 460
Хом 430
аль-Хорезми 225
Хосров I Ануширван 370
Хрисипп 166, 340, 545
Царлино Джозеффо 402
Цезарь Гай Юлий 129, 131, 135, 146, 169—173, 270, 291, 293, 296,298,306,313,411,491,519, 534, 597, 604
Цицерон Марк Туллий 129, 163
Чжан-и 171
Чжуан-цзы 181
Чимабуэ (наст, имя Ченни ди Пепо) 357,411, 448
Чимароза Доменико 471
Чиппендейл Томас 310
Шарден Жан Батист Симеон 469
Шарнхорст Герхард Иоганн 311
Шекспир Уильям 300, 302, 304, 306, 318, 371, 389, 431, 470, 502, 505, 507, 508, 510, 516, 532, 541, 542
Шеллинг Фридрих Вильгельм 487, 556, 559
Шефтсбери Антони Эшли Купер 310
Шиллер Иоганн Фридрих 316
Ширази Кут-ад-дин 486
Шлиман Генрих 142
Шонгауэр Мартин 426
Шопенгауэр Артур 133, 153, 154, 160, 181,219,282,283,488,525, 526, 538, 541, 542, 556—561, 563—565
Шоу Джордж Бернард 168, 530, 536, 542, 549, 556—565
Шпицвег Карл 427
Шталь Георг Эрнст 574, 575
Штирнер Макс (наст, имя Каспар
Шмидт) 530, 557
Штифель 342
Шторм Теодор 501
Шютц Генрих 389, 461, 507, 589
Эйлер Леонард 231, 242, 247, 283, 333, 402
Эйхендорф Йозеф 469
Экхарт Иоганн (Мейстер Экхарт) 357, 384, 522, 606
Эмпедокл из Агригента 511, 573, 575, 577
Энгельс Фридрих 557, 563, 564
Эпаминонд 138
Эпиктет 531, 537
Эпикур 371, 525, 532, 542, 544, 556, 557
Эратосфен Киренский 221, 625
Эсхил 142, 158, 159, 235, 375, 443, 494, 500, 503, 504, 541, 542
Юм Дэвид 555
Юстиниан I 235, 266, 370, 375
Якопо делла Кверча 411
Ян Отто 168
Ян Чжу 181
Янсен Иоганн 300
Яхмос I 476
СОДЕРЖАНИЕ
К. А. Свасьян. ОСВАЛЬД ШПЕНГЛЕР И ЕГО РЕКВИЕМ ПО ЗАПАДУ —5
ПРЕДИСЛОВИЕ —124
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ 1-го ТОМА —127
ВВЕДЕНИЕ —128
Задача.— Морфология мировой истории — новая философия.— Для кого существует история? — Античность и Индия неисторичны.— Египет: мумия и сожжение мертвых.— Форма мировой истории. Древний мир — Средние века — Новое время.— Возникновение этой схемы.— Ее разложение.— Западная Европа не центр тяжести.— Метод Гёте, как единственно исторический.— Мы и римляне.— Ницше и Моммзен.— Проблема цивилизации.— Империализм как развязка.— Необходимость и важность основной идеи.— Отношение к современной философии.— Ее последняя задача.— Возникновение книги.
ТАБЛИЦЫ К СРАВНИТЕЛЬНОЙ МОРФОЛОГИИ МИРОВОЙ ИСТОРИИ —189
ГЛАВА ПЕРВАЯ О СМЫСЛЕ ЧИСЕЛ —201
Основные понятия.— Число как знак и полагание границы.— Каждая культура имеет свою собственную математику.— Античное число как величина.— Картина мира Аристарха.— Диофант и арабское число.— Западное число как функция.— Мировой страх и мировая тоска.— Геометрия и арифметика.— Классические проблемы предела.— Переход через границы чувства зрения. Символические миры пространства.— Последние возможности.
ГЛАВА ВТОРАЯ ПРОБЛЕМА МИРОВОЙ ИСТОРИИ —248
I. Физиогномика и систематика — 248 Коперниканский метод.— История и природа.— Гештальт и закон.— Физиогномика и систематика.— Культуры как организмы.— Внутренняя форма, темп, длительность.— Однородность строения.— «Одновременность».
II. Идея судьбы и принцип каузальности—272 Органическая и неорганическая логика.— Время и судьба, пространство и каузальность.— Проблема времени.— Время — противопонятие пространства.— Символы времени (трагика, хронометраж, погребение).— Забота (эротика, государство, техника). Судьба и случай.— Случай и причина.— Случай и стиль существования.—Анонимные и личные эпохи.— Направление в будущее и картина прошлого.— Существует ли наука истории?— Новая постановка вопроса.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. МАКРОКОСМ —323
I. Символика картины мира и проблема пространства — 323 Макрокосм как совокупность символов по отношению к душе.— Пространство и смерть.— «Все преходящее есть лишь подобье».— Проблема пространства: только глубина образует пространство.— Глубина пространства как время.— Рождение мировоззрения из прасимвола культуры.— Античный прасимвол есть тело, арабский есть пещера, западный есть бесконечное пространство.
II. Аполлоническая, фаустовская, магическая душа—345 Прасимвол, архитектура и мир богов.— Египетский прасимвол пути.— Выразительный язык искусства: орнаментика или имитация.— Орнамент и ранняя архитектура.— Архитектура окна.— Большой стиль.— История стиля как организм.— К истории арабского стиля.— Психология художественной техники.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ МУЗЫКА И ПЛАСТИКА —388
I. Изобразительные искусства — 388
Музыка есть изобразительное искусство.— Разделение с иных, чем историческая, точек зрения невозможно.— Выбор искусств как выразительное средство высшего порядка.— Аполлоническая и фаустовская группы искусств.— Ступени западной музыки.— Ренессанс как антиготическое (антимузыкальное) движение.—Характер барокко.— Парк.— Символика красок. Краски близи и дали.— Золотой фон и коричневый тон ателье. -Патина.
II. Обнаженная фигура и портрет—432
Способы изображения человека.— Портрет, таинство покаяния, структура предложения.— Головы античных статуй.— Детские и женские изображения.— Эллинистические изображения.—Портрет барокко.— Леонардо, Рафаэль и Микеланджело, как победители Ренессанса.— Победа инструментальной музыки над масляной живописью около 1670 года (соответствующая победе объемной пластики над фреской около 460 года до Р. X.).— Импрессионизм.— Пергам и Байрейт: смерть искусства.
ГЛАВА ПЯТАЯ КАРТИНА ДУШИ И ЧУВСТВО ЖИЗНИ— 477
I. О форме души — 477
Картина души есть функция картины мира.— Психология есть антифизика.— Аполлоническая, магическая, фаустовская картина души.— «Воля» в готическом «душевном пространстве».— «Внутренняя мифология». — Воля и характер.— Античная трагедия осанки и фаустовская трагедия характера.— Символика образа сцены.— Дневное и ночное искусство.— Популярность и эсотерика.— Астрономическая картина.— Географический горизонт.
II. Буддизм, стоицизм, социализм — 524
Фаустовская мораль чисто динамична.— Каждая культура обладает своей собственной формой морали.— Мораль осанки и мораль воли.— Будда, Сократ, Руссо как выразители начинающихся цивилизаций.— Трагическая и плебейская мораль.— Возвращение к природе, иррелигиозности, нигилизму.— Этический социализм.— Одинаковое строение истории философии в каждой культуре.— Цивилизованная философия Запада.
ГЛАВА ШЕСТАЯ ФАУСТОВСКОЕ И АПОЛЛОНИЧЕСKOE ПОЗНАНИЕ ПРИРОДЫ—566
Теория как миф.— Каждое естествознание зависит от предшествовавшей религии.— Статика, алхимия, динамика как теории трех культур.— Атомистики.— Неразрешимость проблемы движения.— Стиль «каузального свершения», «опыта».— Богочувствование и природопознание.— Большой миф.— Античные, магические, фаустовские numina.— Атеизм.— Фаустовская физика как догмат силы.— Границы ее дальнейшего теоретического — не технического — развития.— Саморазрушение динамики; проникновение исторических представлений.— Конец теории: растворение в системе морфологических сродств.
ПРИМЕЧАНИЯ — 630
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН —657
Шпенглер О.
Ш83 Закат Европы. Очерки морфологии мировой
истории. 1. Гештальт и действительность/Пер. с
нем., вступ. ст. и примеч. К. А. Свасьяна.— М.:
Мысль, 1998.— 663, [1] с, 1 л. портр.
ISBN 5-244-00656-8
ISBN 5-244-00657-6
Первый том «Заката Европы» вышел в 1918 году и имел шумный успех. Уже в 1923 году он был переведен на русский язык (второй же так и остался недоступным русскому читателю). В 1924 году осуществляется второе, переработанное автором издание, по которому и выполнен настоящий перевод. Настоящее издание снабжено обширной вступительной статьей, подготавливающей читателя к ошеломительному чтению, примечаниями, без которых многое останется просто за пределами понимания. Во втором томе будет дана Хроника жизни и Избранная библиография.
ББК 87.3(4Г)
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ
Освальд Шпенглер
ЗАКАТ ЕВРОПЫ
ОЧЕРКИ МОРФОЛОГИИ МИРОВОЙ ИСТОРИИ
1
Гештальт и действительность
Редакторы Л. В. Литвинова, Е. Д. Вьюнник, С. О. Крыштановская
Младший редактор Т. В. Евстегнеева
Оформление художника Э. К. Ипполитовой
Художественный редактор Г. М. Чеховский
Технический редактор Л. В. Барышева
Корректоры Г. С. Михеева, 3. Н. Смирнова
ЛР № 010150 от 30.12.96
Подписано в печать 18.02.98. Формат 60x90 1/16. Бумага офсетная № 1.
Гарнитура «Тайме». Офсетная печать. Усл. печ. листов 42,0. Усл. кр.-отт.
42,5. Учетно-издательских листов 43,22. Тираж 5 000 экз. Заказ № 127.
Издательство «Мысль». 117071, Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.
Отпечатано с готовых диапозитивов на ИПП «Уральский рабочий»
620219, Екатеринбург, ул. Тургенева, 13.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 14:59 | Post # 107 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9274
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | ОСВАЛЬД ШПЕНГЛЕР
ЗАКАТ ЕВРОПЫ
ОЧЕРКИ МОРФОЛОГИИ МИРОВОЙ ИСТОРИИ
2
ВСЕМИРНО-ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ
Москва «Мысль» 1998
ББК 87.3(4Г)
Ш83
РЕДАКЦИЯ ПО ИЗДАНИЮ БИБЛИОТЕКИ «ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ»
Перевод с немецкого и примечания И. И. Маханькова
ISBN 5-244-00656-8 примечания, указатель. 1998
ISBN 5-244-00658-4 Издательство «Мысль». 1998
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ВОЗНИКНОВЕНИЕ И ЛАНДШАФТ
I. Космическое и микрокосм
1 (*Нижеследующие соображения заимствованы мной из метафизического сочинения, которое я надеюсь в скором времени издать1)
Посмотри на цветы по вечеру, когда один за другим они смыкают свои лепестки в лучах заходящего солнца. Чем-то жутковатым веет от них: это слепое, дремотное, привязанное к Земле бытие внушает тебе безотчетный страх2. Немой лес, безмолвный луг, тот куст и этот вьюнок не тронутся с места. Это ветерок играет с ними. Свободна лишь меленькая мошка, все еще танцующая в вечернем свете: она летит куда пожелает.
Растение существует не само по себе. Оно образует часть ландшафта, в котором случай заставил его пустить корни. Сумерки, прохлада и закрытие всех цветов - это не причина и следствие, грозящая опасность и ответ на нее, но целостный природный процесс, происходящий подле растения, с ним и в нем. Каждый отдельный цветок несвободен выждать, пожелать и выбрать.
А вот животное выбирать способно. Оно освобождено от связанности всего прочего мира. Всякий рой мошкары, все еще толкущей мак над дорогой, одинокая птица, пролетающая в сумерках, лисица, подстерегающая птичий выводок, - самостоятельные малые миры в другом, большем мире. Инфузория, которая влачит в капле воды уже невидимое для человеческого глаза существование, длящееся секунду и разыгрывающееся в крошечной частичке этой малой капли, эта инфузория свободна и независима перед лицом целого мироздания. Дуб-великан, с одного из листьев которого свешивается эта капля, - нет!
Связанность и свобода - так можно выразить глубочайшее и коренное различие растительного и животного существования. Ибо ведь только растение - всецело то, что оно есть. В существе животного заложена некая двойственность. Растение лишь растение, но животное - это растение плюс что-то еще. Стадо, которое, чуя опасность, сбивается в плотный сгусток, ребенок, который с плачем виснет на матери, отчаявшийся человек, который ищет убежища в своем Боге, - все они желают возвратиться из бытия на свободе назад, в то связанное, растительное, из которого были отпущены в одиночество.
Под микроскопом видно, что в семени цветущего растения есть два зародышевых листка, которые образуют и защищают устремляющийся впоследствии к свету стебель с его органами кругового обращения (обмена) и размножения, и тут же третий листок, корневой побег, знак неизбежной судьбы растения- вновь стать частью ландшафта. У высших животных мы наблюдаем, как в первые же часы своего высвобожденного существования оплодотворенное яйцо образует наружный зародышевый листок, который охватывает средний и внутренний листки, основу будущих органов кругообращения и размножения, т. е. растительный элемент в теле животного, и тем самым выделяет его в материнском теле, а значит, и в остальном мире. Наружный листок - символ животного существования в собственном смысле слова. Это он задает различие меж двумя явившимися в земной истории видами жизни.
Есть для них прекрасные, пришедшие из древности имена: растение - нечто «космическое», животное же - это еще и «микрокосм» по отношению к макрокосму. Живая тварь - микрокосм лишь в силу своего обособления от мироздания, что делает ее способной самостоятельно определять свое положение в нем. Только эти малые мирки свободно движутся по отношению к большому миру, который представляется их сознанию как окружающий мир, тогда как даже планеты в обращении остаются привязанными к своим громадным орбитам. Лишь обособленность, на наш взгляд, сообщает телесность (Leiti) любому из объектов, выделяемых светом в пространстве. Что-то в нас противится тому, чтобы приписать тело в собственном смысле также и растению.
Все космическое несет на себе печать периодичности. В нем есть такт. Все микрокосмическое полярно. Его существо целиком выражено в слове «против» (gegen). В микрокосмическом имеется напряжение. Мы говорим о напряженном внимании, о напряженном мышлении, но и любое состояние бодрствования представляет собой, в сущности, напряжение: «чувство» и «предмет», «я» и «ты», «причина» и «следствие», «вещь» и «свойство» - все это расколото и напряжено, и, где наступает разрядка (вот слово, исполненное глубокого смысла!), там тотчас же дает о себе знать усталость микрокосмической стороны жизни, а в конечном счете наступает сон. Спящий, лишенный всякой напряженности человек ведет лишь растительное существование. Однако космический такт - это все, что описывается направлением, временем, ритмом, судьбой, стремлением: от цокота копыт упряжки рысаков и мерной поступи воодушевленной армии до безмолвного взаимопонимания влюбленных, до такта благородного общества, внятного одному только чувству, до взгляда знатока человеческой природы, уже обозначенного мной раньше как физиогномический такт3.
Всякая свобода движений микрокосма в пространстве - продолжение жизни и дыхания такта космических кругообращений, который время от времени разряжает напряжение всех бодрствующих единичных существ в едином, даваемом в ощущениях, мощном созвучии. Тому, кто когда-либо наблюдал, как стая птиц в небе, не меняя конфигурации, взмывает вверх, поворачивает, вновь меняет курс и теряется вдали, доводилось ощутить в этом общем движении растительную надежность, «оно», «мы», не нуждающиеся ни в каких мостках взаимопонимания между «я» и «ты». В этом смысл военных и любовных танцев у людей и животных; так сплавляется в одно целое полк, идущий в атаку под вражеским огнем, так взбудораженная толпа сплачивается в единое тело, которое мыслит и действует резко, слепо и непостижимо, а через несколько мгновений может распасться вновь. Микрокосмические границы оказываются снесенными. Здесь ревет и грозит, здесь рвется и ломится, здесь летит, поворачивает и раскачивается оно. Тела сливаются, все идут в ногу, один крик рвется из всех глоток, одна судьба ожидает всех. Из сложения маленьких единичных мирков внезапно возникает целое4.
Осознание космического такта мы называем чувствованием (Fuhlen), осознание микрокосмических напряжений - ощущением Empfinderif. Двойственность значения слова «чувственность» смазывает это в высшей степени отчетливое различие, существующее между общерастительной и исключительно животной стороной жизни. Глубинная же их взаимосвязь обнаруживается в том, что про одну сторону мы говорим «родовая», или «половая», жизнь (Geschlechtsleben) , а про другую - «чувственная» жизнь (Sinnenleben). Первая неизменно несет в себе момент периодичности, такта: это проявляется в ее созвучии с великими кругообращениями небесных тел, в связи женской природы с Луной, жизни вообще- с ночью, с весной, теплом. Вторая образована напряжениями: свет и освещаемое, познание и познанное, боль и орудие, ее причинившее. У высокоразвитых видов та и другая сторона жизни выражены через особые органы. Чем совершеннее, завершеннее последние, тем более очевиден смысл этих сторон жизни. Мы обладаем двумя органами обращения космического бытия: кровообращением и половым органом, и двумя органами различения микрокосмической подвижности: чувствами и нервами. Следует предполагать, что первоначально все тело было органом обращения и в то же время органом осязания. Кровь для нас - символ живого. Беспрерывно, никогда не иссякая, во сне и наяву, перетекая из материнского тела в тело ребенка, циркулирует она по телу от его зачатия и до смерти. Кровь предков течет по цепи потомков, объединяя всех их великой взаимозависимостью судьбы, такта и времени. Первоначально размножение происходило исключительно через деление, а затем все новое и новое деление кругообращений, пока наконец не появился настоящий орган полового размножения, сделавший символом длительности единственный миг. И то, как оплодотворяют и зачинают все живые существа, как стремится в них растительное начало размножаться дальше, чтобы дать длиться вечному обращению вовне себя, как бьется единый пульс в удаленных друг от друга душах, притягивая их и понуждая, препятствуя им и даже их уничтожая, - вот глубочайшая из всех тайн жизни, проникнуть в которую пытаются все религиозные мистерии и все великие литературные творения. Этого трагизма коснулся Гёте в стихотворении «Блаженное томление» и в «Избирательном сродстве», где ребенок был обречен на смерть, поскольку его произвели на свет чуждые круги кровообращения, а потому над ним тяготела космическая вина.
В микрокосме, поскольку он свободно движется по отношению к макрокосму, добавляется еще орган различения, «чувство», изначально являющееся осязанием и больше ничем. То, что мы, пребывая уже на высокой ступени развития, называем в общем смысле осязанием, - осязанием посредством глаза, слуха, рассудка, - есть, в сущности, простейшее обозначение подвижности существа и возникающей отсюда необходимости непрерывно определять свое положение по отношению к окружающему. Однако определить положение- значит установить место в пространстве. Поэтому все чувства, как бы высокоразвиты они ни были и как бы ни различались по происхождению, являются, собственно говоря, пространственными чувствами: никаких иных просто не существует. Ощущение всякого рода различает свое и чужое, и чутье служит собаке, чтоб определить положение чужого по отношению к себе, так же хорошо, как слух оленю и глаз орлу. Цвет, свет, звук, запах, вообще все возможные способы ощущения знаменуют расстояние, отдаление, протяжение. Как и космическое кровообращение, первоначально единством была также и различающая деятельность чувств: деятельное чувство - это всегда также и понимающее чувство; поиск и нахождение были на этой примитивной стадии слиты именно в то, что мы вполне обоснованно назвали осязанием. Лишь позднее в связи с повышенными требованиями к развитым чувствам ощущение уже не является в то же самое время и пониманием ощущения, так что понимание постепенно все отчетливее обособляется от простого ощущения. В наружном зародышевом листке от органа чувств отделяется критический орган - подобно тому как прежде отделился от кровообращения половой орган, а орган чувств в свою очередь вскоре делится на резко обособленные органы единичных чувств. О том, с какой несомненностью воспринимаем мы все понимание как таковое в качестве производного от ощущения и как единовидно действует то и другое в человеке в ходе распознающей деятельности, свидетельствуют такие выражения, как «проницательный», «чуткий», «узрение», «научное чутье», «вникнуть в суть», не говоря уже о таких логических терминах, как «понятие» (Begriff) и «вывод» (SchluB)7, всецело происходящих из сферы зрения.
Скажем, мы наблюдаем собаку, находящуюся в состоянии безразличия, и вдруг она начинает напряженно прислушиваться и принюхиваться: к простому ощущению добавляется понимание. Однако собака может быть и задумчивой - тут деятельно почти одно понимание, играющее притуплёнными ощущениями. Древние языки очень четко выражали соответствующее нарастание понимания, обособляя каждую новую его ступень в качестве деятельности особого рода и давая ей собственное имя: слушать - прислушиваться - вслушиваться; нюхать - принюхиваться - внюхиваться; смотреть - присматриваться - всматриваться. Содержание понимания в сравнении с ощущением в таких рядах постоянно растет.
И вот, наконец, развивается высшее из всех чувств. Нечто в мироздании, чему определено оставаться вечно непроницаемым для нашего желания понять, пробуждает себе телесный орган: возникает глаз и в глазе, вместе с глазом, в качестве другого его полюса, возникает свет. И пускай себе абстрактное мышление опорожняет свет от света8 и рисует нам взамен умозрительные образы «волн» или «лучей», - жизнь как действительность с этого момента и впредь охвачена светомиром глаза и к нему приобщена. Вот чудо, на котором базируется все прочее, что связано с человеком. Лишь в светомире глаза дали обретают цветность и светность, лишь в этом мире существуют день и ночь, зримые вещи и зримые движения в широко раскинувшемся световом пространстве, мир бесконечно далеких светил, кружащих вокруг Земли, световой горизонт твоей собственной жизни, далеко простирающийся за то, что соседствует с телом. В этом-то светомире, истолковываемом всей наукой лишь с помощью опосредованных, внутризрительных представлений («теоретический»9), все и происходит: по планетке Земля бродят зрячие человеческие толпы, а вся жизнь здесь определяется тем, проливается ли световой потоп на египетскую или мексиканскую культуру, или световая сушь царит над Севером. Это для глаза предназначены чары архитектурных творений человека, в них осязательное чувство тектоники преобразуется в светорожденные отношения. Религия, искусство, мышление возникли для света, а все различия между ними сводятся к тому, обращаются ли они к телесному глазу или к «глазу духа».
Это позволяет вполне уяснить то различие, которое обыкновенно бывает также смазано нечеткостью понятия «сознание». Я различаю существование (Dasein) и бодрствование (Wachsein)10. У существования имеются такт и направление, бодрствование есть напряжение и протяжение. В существовании господствует судьба, бодрствование различает причины и следствия. Для одного всего важнее первовопросы «когда?» и «почему?», для другого - «где?» и «как?».
Растение ведет жизнь существования без бодрствования. Во сне все существа становятся растениями: напряжение по отношению к окружающему миру спало, такт жизни длится. Растению известны лишь «когда?» и «почему?». Первый зеленый росток, пробивающийся из-под зяби, набухшие почки, буйная мощь цветения, аромата, сияния, вызревания - все это есть желание исполнить судьбу и неизменно страстный вопрос «когда?». «Где?» не имеет для растительного существования никакого смысла. Это вопрос, которым ежедневно задается в отношении мира пробуждающийся человек. Ибо только пульс существования сохраняется на протяжении всех поколений. Бодрствование для каждого микрокосма начинается заново: в этом разница между зачатием и рождением. Одно - залог длительности, второе - ее начало. И потому-то растение зачинается, но не рождается. Вот оно, здесь, однако никакое пробуждение, никакой первый день не распахивают ему чувственного мира.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 14:59 | Post # 108 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9274
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 2
Но вот мы видим перед собой человека. Уж более ничто в его чувственном бодрствовании не покушается на безраздельность господства глаза. Всяческие ночные шумы, ветер, дыхание зверей, аромат цветов пробуждают лишь «куда?» и «откуда?» в мире света. Мы не имеем совершенно никакого представления о мире чутья, которым упорядочивает свои зрительные впечатления ближайший спутник человека, собака. Мы ничего не знаем о мире бабочки, кристаллический глаз которой не создает никакого образа, ничего не ведаем об окружающем мире животных, которые наделены чувствами, однако лишены зрения. Нам осталось одно только пространство глаза. И остатки иных чувственных миров - звуки, запахи, теплота и холод - обрели здесь свое место в качестве «свойств» и «действий» световых вещей. Тепло исходит от видимого огня; аромат исходит от наблюдаемой в световом пространстве розы; мы говорим о звуке скрипки. Что до звезд, наши отношения бодрствования с ними ограничены тем, что мы их видим. Они светят у нас над головами и прокладывают свой зримый путь. Несомненно, животные и даже первобытные11 люди еще связаны с ними вполне для них отчетливыми ощущениями совершенно иного рода, которыми мы отчасти опосредованно овладеваем через научные представления, отчасти же овладеть уже не в состоянии.
Это обеднение чувственного означает в то же самое время и неизмеримое его углубление. Человеческое бодрствование уж более не означает простого напряжения между телом и окружающим миром. Теперь оно представляет собой жизнь в замкнутом светомире. Тело движется в видимом пространстве. Переживание12 глубины13 представляет собой колоссальное проникновение в зримые дали из светоцентра - точки, называемой нами «я». «Я»- световое понятие. Начиная с этого момента, жизнь «я» - это жизнь под солнцем, а ночь родственна смерти. Отсюда возникает новое чувство страха, вбирающее в себя все прочие: страх незримого, того, что человек слышит, ощущает, о чем он догадывается и чье действие видит, без того, чтобы увидеть его само. Животным ведомы совершенно иные, скрытые от людей формы страха, ибо у высших людей обречен на исчезновение также и страх тишины, которую первобытный человек и дети стремятся разогнать и спугнуть шумом и громким разговором. Страх же незримого накладывает своеобразный отпечаток на всю человеческую религиозность. Божества- это предчувствуемые, представляемые, узреваемые световые реалии. «Незримый Бог» является высшим выражением человеческой трансцендентности. Потусторонность находится там, где пролегают границы светомира; спасение - освобождение от чар света и его фактов. Именно на этом основано несказанно волшебное действие музыки на нас, людей, и ее в полном смысле освобождающая сила. Ведь музыка - единственное искусство, чьи средства находятся за пределами светомира, который уже издавна сделался для нас равнозначным миру вообще. Только музыка способна разом увести от мира, разрушить неодолимые чары господства света и породить сладкую иллюзию того, что здесь мы прикасаемся к глубинной тайне души. Иллюзия эта возникает в связи с тем, что в бодрствующем человеке одно из чувств господствует так безраздельно, что он уже не в состоянии выстроить из своих звуковых впечатлений мир уха, но лишь включает их в мир своего глаза.
Поэтому и человеческое мышление- это глазное мышление, наши понятия выведены из зрения, а вся вообще логика представляет собой воображаемый светомир. То же сужение чувственного и, именно по этой причине, его углубление, которое подчинило все ощущения зрению, заменило бесчисленные известные животным разновидности чувственных сообщений, охватываемые нашим понятием языка, одним-единственным словесным языком, и отныне он служит мостом взаимопонимания людям, беседующим, взирая друг на друга через световое пространство или представляя своего собеседника внутренним зрением. Прочие виды речи, от которых сохранились лишь остатки, такие, как мимика, жесты, интонация, уже давно растворились в словесном языке. Различие между всеобщим животным звуковым языком и чисто человеческим словесным языком в том, что слова и словесные сочетания образуют царство внутренних световых представлений, возникшее и развившееся в условиях тирании глаза. Всякое словесное значение имеет световой эквивалент, даже в тех случаях, когда речь идет о таких словах, как «мелодия», «вкус», «холод», или о совершенно абстрактных понятиях.
Уже у высших животных вследствие привычки находить взаимопонимание посредством чувственного языка делается явным различие простого ощущения и ощущения пожимающего. Если мы обозначим эти два вида микрокосмической деятельности как чувственное впечатление и суждение чувств, т. е., к примеру, суждение обоняния, вкуса, слуха, то оказывается, что уже у муравьев и пчел, у хищных птиц, лошадей и собак в значительной степени доминирует та сторона бодрствования, которая выносит суждение. Но только оперирование словесным языком внутри деятельного бодрствования приводит к открытому противопоставлению ощущения и понимания - т. е. напряжению, совершенно немыслимому у животных, ибо даже у самого человека, надо полагать, оно изначально могло иметь место лишь в редких случаях. Развитие словесного языка приводит к решающему обстоятельству: эмансипации понимания от ощущения.
Неразделимо целостное понимающее ощущение все чаще и чаще подменяется пониманием значения чувственных впечатлений, сами же ощущения при этом почти полностью игнорируются. В конце концов эти впечатления вытесняются воспринимаемыми значениями привычных словесных звучаний. Слово, изначально имя зримой вещи, исподволь становится знаком мыслимой вещи, «понятия». Мы далеки от того, чтобы четко постигать смысл такого имени (это возможно лишь в случае совершенно новых имен), и одно слово мы никогда не используем дважды в одном и том же значении; никто не понимает данное слово в точности так, как другой. И тем не менее понимание при помощи общего для людей языка возможно - на основе и посредством вводимого употреблением языка мировоззрения, в котором оба собеседника живут и действуют так, что обычного звучания слов достаточно для пробуждения родственных представлений. А значит, именно отвлеченное от зрения посредством словесного звучания, абс-трактное14 мышление устанавливает резкую границу между общеживотной и присоединяющейся к ней чисто человеческой разновидностью бодрствования (как ни редко можно встретить людей, у которых бы мышление обладало достаточной степенью автономности). Подобным же образом и бодрствование как таковое установило границу между общерастительным и чисто животным существованием на более ранней ступени. Отвлеченное от ощущения понимание называется мышлением. Мышление навсегда внесло в человеческое бодрствование раскол. Оно изначально дало оценку рассудку как высшим душевным15 силам, а чувственности- как низшим. Оно создало роковую противоположность между светомиром глаза, который обозначается отныне как мир кажимости и обмана чувств, с одной стороны, и миром пред-ставления в буквальном смысле, где деятельны понятия с их никогда не блекнущей легкой световой окрашенностью, - с другой. Лишь последний становится теперь для человека, поскольку он «мыслит», подлинным миром, миром как он есть. Первоначально «я» равнялось бодрствованию вообще, поскольку, видя, оно воспринимало себя как средоточие светомира; теперь оно становится «духом», а именно чистым пониманием, «познающим» себя как таковое, и уже вскоре начинает воспринимать как уступающие ему в ценности не только окружающий мир, но и прочие элементы жизни, «тело». Знаком этого служит как прямохождение человека, так и одухотворенность черт его лица, выражение которого все более сосредоточивается во взгляде и в строении лба и висков (*Отсюда и животность - в горделивом или низменном смысле слова - в выражении лица тех людей, которые привычкой к мышлению не обладают).
Понятно само собой, что сделавшееся самостоятельным мышление открыло для себя новое применение. К практическому мышлению, направленному на свойства световых вещей в связи с той или иной предстоящей задачей, присоединяется теоретическое, презирающее мышление - раздумье, желающее постигнуть свойства этих вещей как они есть, «суть вещей». Свет абстрагируется от видимого, переживание глубины глазом явственно и энергично перерастает в переживание глубины в царстве окрашенных светом словесных значений. Люди полагают, что возможно внутренним взглядом всмотреться в действительные вещи, пронизать их насквозь16. Вырабатываются одно представление за другим, и наконец мы приходим к мыслительной архитектуре большого стиля, строения которой также предстают нам с полной явственностью в сиянии внутреннего света. С теоретическим мышлением внутри человеческого бодрствования возникла новая разновидность деятельности. В результате сделалась неизбежной теперь еще и борьба между существованием и бодрствованием. Животный микрокосм, в котором существование и бодрствование связаны в само собой разумеющееся жизненное единство, знает бодрствование лишь на службе у существования. Животное просто «живет», оно не думает о жизни. Однако безусловное господство глаза заставляет жизнь предстать в качестве жизни зримого существа в свете, и тотчас связанное с языком понимание образует понятие мышления, а в качестве противоположного - понятие жизни, и в конце концов приходит к различению жизни как она есть и какой она должна быть. На смену беззаботной жизни является противоположность «мышление и действие». Она не только возможна, чего в животном не было: уже вскоре она становится фактом для всякого человека, а в конце концов- альтернативой для него. Это оформило всю историю зрелого человечества со всеми ее явлениями, и, чем выше культура, тем безраздельнее господствует данная противоположность как раз в наиболее значительных мгновениях ее бодрствования.
Растительно-космическое, роковое существование, кровь, пол обладают изначальным господством и его сохраняют. Они суть жизнь. Прочее лишь служит жизни. Однако это прочее не желает служить. Оно хочет господствовать и полагает, что господствует. Обладание властью над телом, над «природой»- одно из главнейших притязаний человеческого духа; возникает, однако, вопрос: а не служит ли жизни сама вера в такую власть? Почему наше мышление мыслит именно так? Быть может, потому, что этого желает космическое, «оно»? Мышление доказывает свою власть, называя тело представлением, познавая его ничтожество и заставляя голос крови смолкнуть. Однако кровь действительно господствует, когда молча принуждает деятельность мышления начаться - и прекратиться. Различие между речью и жизнью также и в этом. Существование может обойтись без бодрствования, а жизнь - без понимания, но не наоборот. Что бы там ни было, мышление господствует лишь в «царстве мысли».
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:00 | Post # 109 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9274
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 3
Рассматриваем ли мы мышление как создание человека или высшего человека- как порождение мышления, разница будет лишь словесной. Однако само мышление всегда определяло свое положение внутри жизни неверно, слишком высоко - не замечая никаких отличных от себя видов удостоверения в чем бы то ни было либо не признавая их, а потому непредубежденным оно быть не могло. И в самом деле, все вообще профессиональные мыслители (ибо правом на суждение в этой области обладают во всех культурах почти исключительно одни они) усматривали в холодном, абстрактном мышлении самоочевидную деятельность, посредством которой человек достигает «последних предметов». Как в чем-то несомненном, они убеждены: то, к чему они приходят на этом пути как к «истине», есть именно то, к чему они как к истине стремились, а вовсе не иллюзорная картина недоступных тайн.
Хоть человек и мыслящее существо, он далек от того, чтобы быть созданием, чье существование состоит в мышлении. Прирожденные мудрователи не обратили на это внимания. Цель мышления - истина17. Истины устанавливаются, т. е. извлекаются в форме понятий из живой неуловимости светомира, чтобы обрести стабильное место в системе, в некоего рода духовном пространстве. Истины абсолютны и вечны, т. е. ничего общего с жизнью они более не имеют.
Однако для животного существуют только факты и никаких истин. В этом различие практического и теоретического понимания. Факты и истины различаются точно так же, как время и пространство, как судьба и причинность. Факт наличествует в полноценном бодрствовании, т. е. состоящем у существования на службе, а не только в бодрствовании как таковом, при якобы выключенном существовании. Действительная жизнь, история знает лишь факты. Жизненный опыт и знания людей направлены только на факты. Деятельный человек, человек действующий, волящий, борющийся, который изо дня в день обязан самоутверждаться перед властью фактов, ставить их себе на службу или им покоряться, смотрит на голые истины свысока, как на нечто незначительное. Для подлинного государственного деятеля есть лишь политические факты и никаких политических истин. Знаменитый вопрос Понтия Пилата- это вопрос всякого человека дела18.
Одно из величайших достижений Ницше - то, что он наметил проблему ценности истины, знания, науки. В глазах всякого прирожденного мыслителя и ученого, усматривающего здесь покушение на самое свое существование, это было легкомысленным богохульством. Если Декарт желал во всем усомниться19, то уж, разумеется, ценность самого такого вопроса им под сомнение не ставилась.
Однако ставить вопросы и верить в их разрешимость - далеко не одно и то же. Растение живет и этого не знает. Животное живет и знает это. Человек дивится своей жизни и вопрошает. Однако и человек не в состоянии дать ответ. Он может лишь верить в его правильность, и в этом Аристотель ничем не отличается от самого жалкого дикаря.
Но почему тайны следует разгадать, а на вопросы дать ответ? Не проглядывающий ли уже в детских глазах испуг (это жуткое дополнение к человеческому бодрствованию, между тем как соответствующее бодрствованию освобожденное от чувств понимание пребывает теперь в неясном самодостаточном брожении), не этот ли страх должен проникнуть во все глубины окружающего мира, достигая избавления лишь в решениях20? Способна ли отчаянная вера в знание освободить от кошмара великих вопросов? «Ведь трепет - наше высшее отличье». Тот, кому судьба отказала в этом, должен попытаться обнажить тайны, пощупать то, к чему следует испытывать благоговение, все разложить и уничтожить - и извлечь отсюда свой улов знания. Стремиться создать систему означает стремиться уничтожить живое: оно устанавливается, цепенеет, укладывается в логическую цепь. Доводя окаменевание до конца, дух одерживает победу.
Когда употребляют слова «разум» и «рассудок», обыкновенно имеют в виду различие между, с одной стороны, растительным предчувствием и чувствованием, которые лишь пользуются языком глаза и слова, а с другой- самим животным пониманием, которое языком вводится. Разум вызывает к жизни идеи, рассудок находит истины; истины безжизненны и могут сообщаться другим, идеи принадлежат непосредственно живой самости того, кто их создает, и могут лишь соощущаться. Сущность рассудка - критика, сущность разума- творчество. Разум порождает существенное, рассудок его предполагает. О том же глубокое суждение Бейля, что рассудка достает лишь на обнаружение ошибок, но не на открытие истин. И в самом деле, понимающая критика поначалу практикуется и развивается на связанном с ней чувственном ощущении. Здесь, в чувственном суждении, ребенок и научается постигать и различать. Абстрагировавшись от этой стороны и обратившись к себе самой, критика нуждается в какой-то замене чувственной деятельности, служившей ей прежде объектом. Но замена может быть найдена лишь в уже существующем способе мышления, в котором абстрактная критика теперь и практикуется. Иного мышления, такого, которое бы свободно выстраивало что-то из ничего, не бывает.
Ведь первобытный человек создал себе религиозную картину мира еще задолго до того, как стал мыслить абстрактно. Картина эта и является тем предметом, над которым теперь критически трудится рассудок. Вся наука выросла из религии и цельных душевных религиозных предпосылок22 и не является ничем, кроме как абстрактным улучшением прежнего учения, рассматриваемого как ложное и менее абстрактное. Наука продолжает сохранять религиозное ядро в багаже своих фундаментальных понятий, что влияет на постановку научных задач и научные методы. Всякая обнаруживаемая рассудком новая истина представляет собой не что иное, как критическое суждение относительно другой, уже имевшейся. Вследствие полярности нового и старого знания в мире рассудка имеется лишь относительно верное, а именно суждения более убедительные, чем прочие. Критическое знание покоится на вере в превосходство сегодняшнего понимания над вчерашним. А тем, что принуждает нас к этой вере, оказывается опять-таки жизнь.
Так способна ли критика разрешить великие вопросы, или она может лишь устанавливать их неразрешимость? В начале знания мы верим в первое. Чем больше мы узнаём, тем более очевидным для нас становится второе. Пока мы сохраняем надежду, мы называем тайну проблемой.
Таким образом, перед бодрствующим человеком возникает дилемма бодрствования и существования, или пространства и времени, или мира как природы и мира как истории, или мира как напряжения и мира как такта. Бодрствование старается понять не только само себя, но и нечто ему чуждое. Даже если внутренний голос скажет ему, что все возможности понимания исчерпаны, страх все равно убедит каждое из живых существ продолжать искать дальше и удовлетворится скорее кажимостью решения, чем взглядом, упертым в пустоту.
4
Бодрствование состоит из ощущения и понимания, сущность их - в неустанной ориентировке в макрокосме. В силу этого бодрствование значит то же, что «установление», независимо от того, будет ли это осязание инфузории или человеческое мышление высшего уровня. Так что осязающее само себя бодрствование первым делом приходит к проблеме познания. Что такое познание? Что такое познание познания? И как соотносится то, что подразумевалось вначале, с тем, что впоследствии улавливается словом? Бодрствование и сон сменяют друг друга с обращением звезд, как день и ночь. Познание и сновидение также сменяют друг друга. Как отличаются они друг от друга? Однако бодрствование, причем как ощущающее, так и понимающее, означает то же, что существование противоположностей, например противоположностей между познанием и познанным, или вещью и свойством, или предметом и событием. В чем сущность этих противоположностей? Так, в качестве второй проблемы здесь появляется проблема причинности23. Два чувственных элемента обозначаются как причина и действие или два духовных - как основание и следствие: это есть установление соотношений по силе и порядку. Если имеется одно, должно быть и другое. Время при этом полностью исключается из игры. Речь здесь идет не о фактах судьбы, но о каузальных истинах, не о «когда?», но о закономерной зависимости. Несомненно, это наиболее многообещающая деятельность понимания. Находкам в таком роде люди обязаны, возможно, счастливейшими мгновениями своей жизни. Так по бесконечным рядам последовательностей и восходят они от противоположностей, с которыми сталкиваются непосредственно, видя их в повседневной близости и соприсутствии, в обе стороны- вплоть до первой и последней причины в природном устройстве, называемой ими Богом и смыслом мира. Человек собирает, упорядочивает и пересматривает свою систему или свой догмат относительно закономерных взаимосвязей, находя здесь убежище от непредсказуемого. Кто способен доказывать, больше не страшится. Однако в чем сущность каузальности? Состоит ли она в познании, или в познанном, или же в единстве того и другого?
Взятый сам по себе, мир напряжений должен был бы оказаться застывшим и мертвым, а именно- быть «вечной истиной», чем-то запредельным всякому времени, неким состоянием. Однако действительный мир бодрствования полон изменений. Животное не изумляется этому, а вот мышление мыслителя теряется: покой и движение, пребывание и изменение, ставшее и становление - разве само обозначение этих противоположностей уже не есть что-то выходящее за пределы возможности понимания и не должно тем самым содержать абсурд24? Не факты ли это, которые уже невозможно абстрагировать от чувственного мира в форме истин? В познаваемом в безвременье мире выявляется здесь нечто временное: напряжения предстают в качестве такта, к протяжению присоединяется направление. Вся сомнительность бодрствования собирается воедино в последней и труднейшей - в проблеме движения, и на ней освободившееся мышление терпит крушение25. Тут обнаруживается, насколько постоянно, сегодня и всегда, все микрокосмическое зависит от космического, что для всякого нового существа, причем уже с самого его начала, доказывается наличием наружного зародышевого листка как простой телесной оболочки. Жизнь способна существовать без мышления, однако мышление лишь один из видов жизни. Мышление может себе намечать сколь угодно грандиозные цели, в действительности же жизнь пользуется мышлением для своих целей и дает ему живую цель, совершенно независимую от абстрактных задач. Для мышления решения проблем могут быть верными или неверными, для жизни же они ценны или лишены ценности. Если воля к познанию терпит крушение на проблеме движения, то, быть может, тем самым оказывается достигнутым некий замысел жизни.
Несмотря на это и именно в силу этого данная проблема остается средоточием всего высшего мышления. Вся мифология и вся наука возникли из изумления перед тайной движения. Проблема движения касается уже тех тайн существования, которые чужды бодрствованию, однако продолжают оказывать на него давление, так что бодрствование не в состоянии от них освободиться. Это есть желание понять то, что не может быть понято никогда, понять «когда?» и «почему?», понять судьбу, кровь - все то, что мы ощущаем, и о чем в глубине души догадываемся, и что мы, рожденные к свету, желаем поэтому также увидеть перед собой, на свету, чтобы постичь это в подлинном смысле слова, удостовериться в этом на ощупь. Наблюдатель не отдает себе отчета в следующем основополагающем факте: все его поиски направлены не на жизнь, но на видение жизни, не на смерть, но на видение смерти. Мы силимся постигнуть космическое таким, как оно предстает микрокосму в макрокосме - как жизнь тела в световом пространстве между рождением и смертью, между зачатием и разложением, - с тем различением тела и души, которое с необходимостью возникает из переживания внутренне-собственного в качестве чувственно-чуждого.
То, что мы не только живем, но и знаем о «жизни», есть результат этого созерцания нашего телесного существа на свету. Правда, животное знает только жизнь, но не смерть. А если бы мы были чисто растительными существами, мы бы умирали, не замечая этого, поскольку ощутить смерть и умереть было бы для нас одним и тем же. Животные же только слышат предсмертный крик, видят труп, чуют разложение: они наблюдают умирание, однако его не понимают. Лишь чистое понимание, посредством языка освободившееся от бодрствования глаза, представляет человеку смерть как великую загадку, окутывающую его в светомире.
Отныне жизнь становится коротким промежутком времени между рождением и смертью. Лишь приглядевшись к смерти, мы начинаем усматривать в зачатии вторую тайну. Только теперь животный страх перед миром становится человеческим страхом смерти26, и это именно он являет миру в качестве судьбоносных, глубинных вопросов и фактов любовь между мужчиной и женщиной, отношение матери к сыну, цепь предков, проходящую до потомков, а сверх того - семью, народ и, наконец, историю человечества вообще. Со смертью, которую должен претерпеть всякий увидевший свет человек, связаны идеи вины и наказания, существования как расплаты, новой жизни по ту сторону озаряемого светом мира, а также спасения, кладущего конец всякому страху смерти. Лишь в результате познания смерти возникает то, чем мы, люди, обладаем в отличие от животных, - мировоззрение.
|
| |
| |
| Mekhanizm | Date: Th, 26.02.2026, 15:01 | Post # 110 |
Marshall
Group: Admin
Posts: 9274
User #1
Male
Saint Petersburg
Reg. 14.12.2013 23:54
Status: Offline | 5
Бывают люди судьбы и люди причинности в силу самого их рождения. Целая бесконечность отделяет человека, живущего в подлинном смысле слова, - крестьянина и воина, государственного деятеля, полководца, светского человека, купца - словом, всякого, кто желает обогащаться и повелевать, господствовать и сражаться, вообще отваживается на поступок, - организатора и предпринимателя, авантюриста, рубаку и игрока- от «духовного» человека, от святого, священнослужителя, ученого, идеалиста и идеолога вне зависимости от того, был ли он предопределен к тому силой своего мышления или же недостаточной полнокровностью. Существование и бодрствование, такт и напряжение, порывы и понятия, органы обмена и органы осязания - чаще всего у человека, чего-то достигшего в жизни, преобладает одна из сторон. Все порывистое и инстинктивное, глубинное проникновение в людей и ситуации, вера в звезду27, которой обладает всякий призванный к действию и которая является чем-то совершенно иным, нежели убежденность в правоте собственной позиции; голос крови, принимающий решения, и полное отсутствие угрызений совести, способной оправдать всякую цель и всякое средство, - во всем этом отказано созерцателю. Человек факта и шагает иначе - основательнее, чем мыслитель и мечтатель, в котором чисто микрокосмическое не в состоянии обрести никакого надежного отношения к Земле.
Это судьба делает отдельного человека таким или иным - раздумчивым и робким или же деятельным и презирающим мышление. Однако деятельный человек - человек целостный; в созерцателе же один-единственный орган желает действовать без тела и против него. Еще хуже, когда он желает овладеть также и действительностью. Тогда-то мы и получаем те этико-политико-социальные идеи усовершенствования, которые в совокупности своей весьма убедительно показывают, как все должно быть и как это реализовать; получаем учения, которые все без исключения основываются на допущении, что все люди устроены точно так же, как творцы этих учений, а именно богаты идеями и бедны порывами (при условии, что творцы эти знают сами себя). Однако ни одно из этих учений, даже когда они выступали под знаком весомого религиозного авторитета или знаменитого имени, до сих пор не смогло хоть в чем-то изменить жизнь. Они предлагают нам лишь иначе мыслить о жизни. В этом проклятие поздних, много пишущих и много читающих культур: противоположность жизни и мышления то и дело принимается за противоположность мышления о жизни и мышления о мышлении. Все усовершенствователи мира, священники и философы, едины во мнении, что жизнь лишь повод для углубленнейшего размышления, однако жизнь мира идет своим ходом и нимало не заботится о том, что о ней думают. И даже когда какой-либо общине удается жить «по учению», она в лучшем случае добивается лишь того, что в будущей всемирной истории о ней упомянут в примечании- после рассмотрения всего существенного и важного.
Ибо лишь человек действующий, человек судьбы живет в конечном счете в действительном мире, в мире политических, военных и экономических решений, в котором не принимаются в расчет понятия и системы. Славный выпад здесь ценнее славного вывода, и вовсе не безосновательно то презрение, с которым воины и государственные деятели во все времена относились к чернильным крысам и книжным червям, державшимся мнения, что мировая история делается ради духа, науки или даже искусства. Скажем без обиняков: понимание, освободившееся от ощущения, представляет собой только одну, причем не решающую, сторону жизни. В истории западной мысли вполне могло не быть имени Наполеона, а в действительной истории Архимед со всеми его научными открытиями сыграл, быть может, менее значительную роль, чем тот воин, что зарубил его при взятии Сиракуз. Величайшее заблуждение теоретически ориентированных людей - полагать, что их место на острие, а не в хвосте великих событий. Они имеют совершенно превратное представление о той роли, которую исполняли игравшие в политику софисты в Афинах или Вольтер и Руссо во Франции. Зачастую государственный деятель не «знает», что он делает, однако это не мешает ему уверенно делать как раз то, что приведет к успеху. Политический доктринер всегда знает, что следует делать, и, несмотря на это, его деятельность, если он выходит за пределы бумажного листа, оказывается самой безуспешной и потому самой никчемной в истории. Когда пишущий или ораторствующий идеолог желает принимать деятельное участие не в системах, но в жизни народов, это всего-навсего проявление самомнения, и чаще всего оно встречается именно в неспокойные времена, такие, как аттическое Просвещение либо время Французской или же Германской революций. Идеолог этот не знает своего места. Вместе со своими фундаментальными положениями и программами он всецело принадлежит истории литературы, и ничему больше. Подлинная история выносит свое суждение не тогда, когда она опровергает теоретика, но когда предоставляет его самому себе, со всеми его идеями. Пусть себе Платон28 и Руссо (уже не говоря о менее значительных умах) строят свои абстрактные государственные здания - для Александра Македонского, Сципиона, Цезаря, Наполеона, для их замыслов, битв и постановлений это не имеет решительно никакого значения. Пусть себе первые разглагольствуют о судьбе, вторым довольно того, что сами они - судьба29. Все микрокосмические существа неизменно, вновь и вновь образуют одушевленные массовые единства, существа более высокого порядка, медленно созревающие или образующиеся внезапно, со всеми чувствами и страстями единичного существа, загадочные по нутру и недоступные рассудку, между тем как знаток без труда проникает в их побуждения и способен их предсказывать. Среди них мы также различаем, с одной стороны, общеживотные, ощущаемые единства, основанные на глубочайшей связанности существования и судьбы, как та стая птиц в небе или та армия, идущая в атаку30, и чисто человеческие, сообразующиеся с рассудком сообщества на основе единого мнения, единых целей и единого знания, - с другой. Единством космического такта люди обладают, даже этого не желая; единство резонов люди приобретают произвольно. Духовное сообщество можно избрать или покинуть; в нем принимает участие лишь бодрствование. Однако космическому единству люди обречены, причем всем своим бытием без остатка. Приступы воодушевления овладевают массами с тою же стремительностью, что и паника. Они беснуются и неистовствуют в Элевсине и Лурде или же оказываются охвачены духом мужественности, как спартанцы у Фермопил или последние готы у Везувия31. Единства эти формируются под музыку хоралов, маршей и танцев, и, как и все чистопородные люди и животные, они весьма подвержены воздействию ярких красок, украшений, нарядов и мундира.
Эти одушевленные толпы рождаются и умирают. Духовные сообщества, просто суммы в математическом смысле, собираются вместе, растут и уменьшаются, до тех пор пока сама гармония, силой создаваемого ею впечатления, не проникнет в кровь и из суммы внезапно не образуется единое существо. Во времена всякого политического переворота слова могут сделаться судьбой, общественные мнения - страстями. Случайная толпа сбивается на улице в кучу, у нее одно сознание, одно чувство, один язык, пока краткотечная душа не угаснет и каждый не пойдет своей дорогой. Это ежедневно происходило в Париже в 1789 г., стоило раздаться призыву «На фонарь!»32.
У душ этих своя, особая психология, которую надо понимать, чтобы быть готовым к общественной жизни. Единой душой обладают все подлинные сословия и классы, рыцари и ордены крестовых походов, римский сенат и клуб якобинцев, аристократическое общество при Людовике XIV и прусская знать, крестьянство и рабочие, чернь большого города и обитатели затерянной долины, народы и племена времени переселения народов, последователи Мухаммеда и вообще всякой только что основанной религии или секты, французы Революции и немцы Освободительной войны33. Наиболее грандиозные известные нам существа такого рода - высокие культуры, родившиеся из великого душевного потрясения и на протяжении своего тысячелетнего существования сплачивающие в целостное единство все множества меньшего размера - нации, сословия, города, поколения. Все великие события истории совершаются такими существами космического порядка- народами, партиями, армиями, классами, между тем как история духа протекает в вольных обществах и кружках, в школах, образовательных прослойках, направлениях, короче, в «-измах». И опять-таки судьбоносным оказывается здесь вопрос о том, отыщет ли такое множество в решающий момент своей наивысшей действенности себе вождя или устремится вперед вслепую и будут ли подаренные случаем вожди людьми высокого ранга или совершенно незначительными личностями, взнесенными на самый верх вихрем событий, - как Помпеи или Робеспьер34. Что отличает государственного деятеля, так это способность абсолютно безошибочно проницать массовые души, возникающие и распадающиеся в потоке времени, - определять их мощь и время жизни, их ориентацию и намерения; вопрос же о том, сможет ли он ими управлять, или они увлекут его за собой, также остается уделом случая.
|
| |
| |
