Stormfagel - Arla Gryning Winterhart - Ryk Of Glory Ryr – Shadow From All Shadows Waldtraene – Unter Wolfes Banner Of The Wand & The Moon – I Called Your Name Cawatana – Comprende Werkgruppe Ludendorff – Werkgruppe Ludendorff Larrnakh – Necrofolk - Like The Silken Shrouds Of Death Ludola – Ciezsza Podajcie Mi Zbroje Ostara – Napoleonic Blues
Barbarossa Umtrunk – Tagebuch Eines Krieges Genocide Organ – Archive VIII King Dude – Sex Kazeria -- Aphlar – In Bolskan Wardruna – Runaljod - Ragnarok Sol Invictus – The Last Man Rome – The Hyperion Machine Phragments – All Towers Must Fall Sieben – The Old Magic -- The Other Side Of The River Der Blaue Reiter - Fragments Of Life Love And War
Neu posts Search RSS
Page 2 of 7«123467»
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Юлиус Эвола - Оседлать тигра (Julius Evola - Cavalcare la Tigre. рус. пер. В.В. Ванюшкиной)
Юлиус Эвола - Оседлать тигра
MekhanizmDate: Mo, 22.12.2014, 00:05 | Post # 6
Marshall
Group: Admin
Posts: 6946
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
5. Личины европейского нигилизма.
Общественно-экономический миф и «протестные» настроения

Мы только что указали на принципиальную важность того безразличия, которое выказыва¬ет определенная часть молодежи, пережива¬ющая кризис, по отношению к перспективам социальной революции. В связи с этим имеет смысл несколько расширить горизонты, указав те разновидности современного общественно-экономического мифа, при помощи которого нынешнее человечество пытается уйти от дей¬ствительности или заглушить боль, вызванную утратой смысла существования: с одной сторо¬ны, речь идёт о «западной» идее prosperity1, с другой — о марксистско-коммунистической идеологии. И в первом и во втором случае мы, как и прежде, оказываемся на орбите нигилиз¬ма, который в материальном отношении приоб¬рел гораздо более значительный размах срав¬нительно с размахом, достигнутом нигилизмом, присущем экстремистским кругам, для которых современный кризис имеет острый и незамаскированный характер.

Процветание (англ).— Прим. перев.

Как уже было сказано, подоплёкой указан¬ного мифа является стремление хорошо орга¬низованной историографии определённого рода истолковать процессы, подготовивших на¬ступление европейского нигилизма, как про¬грессивное движение. Подобная интерпрета¬ция лежит в основе как «западного», так и ком¬мунистического мифа. Между двумя этими разновидностями в сущности единого мифа имеется своеобразная диалектическая связь, которая позволяет раскрыть их подлинный эк-зистенциальный смысл.
Коммунистический миф, благодаря своей грубой топорности и откровенному признанию экономики как основной движущей силы, по¬зволяет с большей лёгкостью выявить те эле¬менты, которые позволяют понять его конеч¬ную цель. Как известно, его сторонники раз¬вернули бурную полемику против всех тех яв¬лений духовного кризиса, о которых мы только что говорили; однако, если само существова¬ние этих явлений ими не оспаривается, вся от¬ветственность за их возникновение возлагает¬ся на «буржуазное декадентство», «непросве¬щенность» и «анархический индивидуализм», характерные для буржуазных элементов, оторванных от действительности; короче говоря, все эти феномены являются для них просто крайними формами разложения обречённой на гибель экономической системы, системы капи¬тализма. Таким образом, в текущем кризисе желают видеть исключительно кризис тех цен¬ностей и идеалов, которые некогда служили надстройкой данной экономической системы и продолжают жить сегодня исключительно бла¬годаря лицемерию и лжи, не имея ни малейшей связи с практическим поведением индивидов и движущими силами эпохи. Экзистенциальная повреждённость человечества в целом объяс¬няется как следствие экономической, матери¬альной организации капиталистического об¬щества. Поэтому в качестве целительного средства, способного привести к «новому ис¬тинному гуманизму», достичь человеческой полноты и «никогда прежде неведомого сча¬стья», предлагается изменение общественно-экономической системы, уничтожение капита¬лизма и установление коммунистического об¬щества трудящихся по образцу, создаваемому в советском пространстве. Уже Карл Маркс воспевал коммунизм как «реальное овладение человеческой сущностью, осуществляемое са¬мим человеком и во имя человека, возвраще¬ние человека к самому себе, как к обществен¬ному человеку, то есть как к человечному человеку»; для него коммунизм был равнозначен законченному натурализму и, в качестве тако¬вого, истинному гуманизму.
Этот миф скрывает за собой поистине ужа¬сающую бездну; по мере своего воплощения и установления контроля над всеми движениями, организациями и народами он дополняется со¬ответствующим воспитанием, представляю¬щим собой своего рода психическую лоботомию, целью которой является методическая нейтрализация с детских лет всех высших форм восприятия и интересов, полное искоренение любого образа мысли, выходящего за рамки чисто экономических понятий или обществен¬но-экономических процессов. В своих крайних формах этот миф представляет собой наиболее пагубное из всех усыпляющих средств, доныне применяемых к человечеству, утратившему свои корни. И тем не менее «западный» миф процветания зиждется, в сущности, на той же лжи, что и миф коммунистический. Особенно ярко это проявляется в тех его формах, которые связаны с технологической эйфорией, порож¬дённой радужными перспективами «второй ин¬дустриальной революции» атомной эры, затме¬вающими тот факт, что сегодня мы практически живем на вулкане, в том числе материально и политически, учитывая возможные последст¬вия борьбы за мировое господство.
Мы говорили о своеобразной диалектике, изнутри подрывающей этот миф. Так в комму¬нистическом пространстве он черпал свою дви¬жущую силу главным образом за счет утвер¬ждения необходимости создания новых форм государственного устройства, то есть таких об¬щественно-экономических условий, при кото¬рых «индивидуальные» проблемы и «декадент¬ские» кризисы отомрут сами собой; однако эти условия уже фактически реализованы сегодня во многих странах «западного» и северного ареала. Таким образом — это очарование цели, которое рассеивается в момент её достижения. Социально-экономический идеал, вожделен¬ная цель пролетарского человечества в дейст-вительности оказывается духовно устаревшим в том самом «западном» обществе, где, вопреки прогнозам Маркса и Энгельса, атмосфера про¬цветания охватывает широчайшие слои обще¬ства, успешно обеспечивая подавляющему большинству своих граждан сытое, легкое и комфортабельное существование, каковое марксизм собственно осуждал лишь постоль¬ку, поскольку считал его привилегией правя¬щего класса «эксплуататоров» капиталистов, а не общим достоянием бесклассового общест¬ва. Однако, с точки зрения конечных целей, су¬щественных расхождений между коммунисти¬ческим и «западным» мифом практически нет, и вскоре мы увидим какие выводы были сдела¬ны из этого так называемым «протестным» дви¬жением.
Итак, в основе обеих этих общественно-эко¬номических идеологий лежат одинаковые за¬блуждения и иллюзии — они всерьёз полага¬ют, что экзистенциальная нищета сводится ис¬ключительно к той или иной форме материаль¬ной нужды, порожденной конкретным общест¬венно-экономическим устройством; поэтому от неё должны больше страдать обездоленные и пролетариат, а не те, кто живёт в обеспечен¬ных или привилегированных экономических условиях; а, следовательно, она должна авто-матически исчезнуть с «освобождением от ну¬жды» и общим улучшением материальных ус¬ловий существования. Истина же, напротив, заключается в том, что страдать от утраты смысла существования могут равным образом как бедные, так и богатые, и между нищетой материальной и нищетой духовной никакой взаимосвязи нет. Только наиболее невежест¬венные низы общества можно убедить в том, что тайна счастья и человеческой полноты кро¬ется в том, что справедливо было названо «жи¬вотным идеалом», в довольстве стадного жи¬вотного. Гегель с полным основанием писал, что эпохи материального благополучия явля¬ются белыми страницами в книге истории, а Тойнби показал, что вызов,— challenge — ко¬торый бросают человеку тяжелые и суровые условия, как материального, так и духовного порядка, довольно часто становится лучшим стимулом для пробуждения творческих сил об¬щества. В некоторых случаях утверждение, что действительно милосердный человек дол¬жен постараться максимально усложнить жизнь своему ближнему, звучит не столь уж парадоксально. Не секрет, что высшие добро-детели притупляются и атрофируются в лёгких условиях, когда ничто не вынуждает человека тем или иным образом испытывать себя,— и в конечном счёте не важно, что в подобных об¬стоятельствах в результате естественного от¬бора значительная часть не выдерживает и по¬гибает. А. Бретон справедливо писал: «Необхо¬димо воспрепятствовать тому, чтобы всецело искусственная бренность общественных усло¬вий затмевала реальную бренность человече¬ского состояния».
Впрочем, чтобы не слишком отклониться от нашей основной темы, укажем здесь лишь на то, что именно в обществе процветания наблю¬даются наиболее обострённые формы совре¬менного экзистенциального кризиса. В качест¬ве примера можно вспомнить вышеупомяну¬тые движения новых поколений, в которых но¬сителями бунта, отвращения и ярости являются не столько обездоленные и угнетенные люм¬пены, но вполне обеспеченные молодые люди, среди которых можно встретить даже детей миллионеров. Помимо прочего, показателен, например, статистически подтвержденный факт, согласно которому количество само¬убийств в бедных странах нередко значитель¬но ниже, чем в странах богатых, а значит, именно там люди наиболее остро переживают проблематичность жизни. Так называемое «бе¬лое отчаяние» может подстерегать и на фини¬ше общественно-экономического мессианства, как в одной пародии из музыкальной комедии об утопическом острове, где есть всё: «карты, женщины и виски», но постоянно возвращает¬ся чувство пустоты жизни, ощущение, что «че¬го-то всё же не хватает».
Поэтому не может быть никакой — кроме как обратной — связи между смыслом жизни и экономическим достатком. Приведём извест¬ный пример из древнего традиционного мира. Будда Шакьямуни, который на метафизиче¬ском уровне разоблачил пустоту существова¬ния и ложь «бога жизни», указав путь духовно¬го пробуждения, не был ни угнетенным, ни го¬лодным, ни представителем низших социаль¬ных кругов, вроде плебса в римской империи, к которому на первых порах была обращена ре¬волюционная христианская проповедь; напротив, он был наследным принцем во всём блеске своего могущества и в полном расцвете юно¬сти. Поэтому на самом деле истинный смысл общественно-экономического мифа во всех его разновидностях состоит в том, что он служит средством внутренней анестезии и профилак¬тики, направленной на полное исключение проблемы жизни, лишенной смысла, а также на всяческое укрепление этой фундаменталь¬ной бессмысленности существования совре¬менного человека. Следовательно, мы можем с полным основанием признать этот миф куда более действенным опиумом, нежели тот, ко¬торый, согласно марксистам, применяли для усыпления ещё не просвещенного и не разви¬того человечества, находящегося в плену раз¬личных религиозных мифов, и, с другой сторо¬ны, распознать в нём один из методов, исполь¬зуемых активным нигилизмом. Перспективы, которые открываются сегодня перед большин¬ством наших современников, предвидел ещё Заратустра, когда говорил о «последнем чело¬веке»: «Близится время самого презренного из людей, который разучится презирать самого себя»,— последнего человека, принадлежаще¬го к «стойкой и быстроразмножающейся поро¬де». «Мы изобрели счастье, говорят последние люди и подмигивают», «покинув края, где им трудно жилось».
В данном контексте одним из наиболее пока¬зательных явлений стало так называемое дви¬жение «тотального протеста». Во многом оно также вдохновлялось только что рассмотрен¬ными нами идеями. Последователи взглядов Маркузе пришли к выводу, что в рамках высо¬котехнологичного общества потребления не остаётся никаких фундаментальных различий между режимами развитых коммунистических стран и капиталистическими системами. Если в первых первоначальные революционные про-летарские требования практически исчезают, то во вторых они частично преодолеваются за счёт включения «рабочего класса» в систему потребления, что позволяет ему вести уже вполне буржуазный, а отнюдь не «пролетар¬ский» образ жизни, низкий уровень которого ранее служил главным революционным стиму¬лом. Но одновременно с этим сходством прояс¬нилась также обуславливающая сила единой «системы», каковая выражается в отрицании какой-либо высшей ценности жизни и лично¬сти. В современном обществе потребления ин¬дивид, до той или иной степени достигший уровня «последнего человека», предсказанно¬го Ницше, отныне в большинстве своём не же¬лает во имя абстрактной свободы отказаться от комфорта, от того среднего уровня благосос¬тояния, которые предлагает ему развитое потребительское общество; эта цена кажется ему слишком высокой и неразумной. Поэтому он фактически добровольно принимает все огра¬ничения, налагаемые подобной системой. Осознание этого факта привело к переходу от революционного марксизма, отныне лишённо¬го своей изначальной движущей силы, к «то¬тальному протесту» против системы. Однако полное отсутствие высших принципов, во мно¬гом анархический, безрассудный и бессозна¬тельный характер этого движения, вынужден¬ного за неимением лучшего взывать к горстке отверженных аутсайдеров и маргиналов, а при случае даже к так называемому «третьему миру» (в чём проявляются отголоски старых марксистских фантазий) или неграм, как един¬ственному революционному потенциалу, сви¬детельствует о его бесплодности; по сути это истеричная «революция ничто и „подпо¬лья"» — «обезумевшие осы, запертые в банке и бьющиеся в неистовстве о стеклянные стены». Вдобавок ко всему лишним подтверждением общего нигилистического характера эпохи, яв¬ляется то, что современный «протест» пере¬стал быть делом редких индивидов и сравни¬тельно узких кругов, упомянутых нами чуть выше, что, по правде говоря, привело к значи¬тельному снижению интеллектуального уров¬ня современных «протестантов».
Краткого упоминания заслуживает ещё один момент, характерный для современной атмосферы разложения. Крах всех надстро¬ек — точнее того, что отныне воспринимается исключительно как надстройка,— нашёл своё отражение не только в области социологии в виде разоблачения лживости и лицемерия бур¬жуазной жизни (достаточно вспомнить Макса Нордау или слова, которые говорит в одной драме Ибсена Реллинг Грегерсу: «...не прибе¬гайте вы к иностранному слову — идеалы. У нас есть хорошее родное слово: ложь»)1, но также в области философии в виде морального нигилизма. Сегодня это направление деятель¬но развивается благодаря одной из наук, кото¬рая при всей своей лживости и порочности по отношению к людям других эпох и культур, вы¬глядит достаточно убедительной, когда дело касается современного травмированного чело¬века. Мы имеем в виду психоанализ. Страст¬ный порыв великого философа, желавшего проследить тайное происхождение, «генеало¬гию» господствующих моральных ценностей до самого их истока, где зародились также все те жизненные инстинкты, которые во имя этих ценностей подвергались осуждению и прокля¬тию, его горячее стремление «натурализовать» мораль, отказывая ей в вышестоящем, авто¬номном положении, сменился холодными, ци¬ничными, «научными» методами «глубинной психологии», изучением подсознательного и бессознательного. В итоге именно бессозна-тельное и иррациональное «подполье» челове¬ка было признано основной движущей силой всей его душевной жизни; именно из него были выведены те детерминизмы, которые должны придавать иллюзорный характер сверхмиру морального и социального сознания, со всеми его ценностями, торможениями и запретами, с его истеричной волей к господству, между тем как в этой подземной зоне действует лишь смесь влечения к удовольствию и влечения к смерти — Lustprinzip и Todestrieb2.

1 См.: Ибсен Г. Дикая утка (Генрик Ибсен. Дра¬мы. Стихотворения. Изд. «Художественная литера¬тура», М., 1972).— Прим. перев.
2 Критика психоанализ дана в нашей работе «Ли¬чина и лик современного спиритуализма», Ban, Laterza, 2-ed. 1944 (С. Ill) и, в частности, теории Юнга в книге «Введение в магию», 2-ed, Roma, 1955, v. Ill, pp. 441 и сл.

Как известно, в этом состоит суть фрейдиз¬ма. Отдельные расхождения, свойственные различным психоаналитическим направлени¬ям, в сущности являются совершенно незначи¬тельными. Для всех этих ответвлений основ¬ной темой неизменно является погружение в глубины психики в поисках скрытого повреж¬дения в человеческой личности. Это очередной аспект современного нигилизма, который, по-мимо прочего, свидетельствует о травмированности сознания, слишком слабого, чтобы обуз¬дать эти низшие психические слои, где предпо¬ложительно залегают «архетипы» и всё то, что легко можно сравнить с гётовским «миром ма¬терей».
Стоит ли лишний раз указывать на очевид¬ное сходство между изысканиями подобного рода с атмосферой, которой пронизан опреде¬ленный жанр современной литературы, в кото¬рой чувство «призрачности существования» соединяется с ощущением мрачной и непости¬жимой судьбы, фатальности и абсурдной обре¬ченности человека (и даже самого человече¬ского состояния как такового) на вечное одино¬чество; это чувство непостижимой бездны, в которую погружается человеческая жизнь в беспросветном и ужасающем мраке.
Эта тема, обретшая типичную форму в про¬изведениях Кафки, не чужда и спекулятивно¬му экзистенциализму; вскоре мы вернёмся к этому вопросу при непосредственном обсуж¬дении проблемы экзистенциализма. Здесь же нам важно ещё раз подчеркнуть тот факт, что в данном случае речь идёт отнюдь не об исти¬не, постигаемой тем, кто «умеет чувствовать тоньше и видеть глубже», но лишь о том, что сквозит в атмосфере, свойственной европей¬скому нигилизму и человечеству, обретшему свой облик после смерти Бога.


 
MekhanizmDate: Mo, 22.12.2014, 00:05 | Post # 7
Marshall
Group: Admin
Posts: 6946
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
6. Активный нигилизм. Ницше

Теперь вернёмся к непосредственно интере¬сующим нас проблемам.
Преобладающей чертой всех рассмотрен¬ных нами до этого момента кризисных ситуа¬ций является то, что люди являются объекта¬ми или непосредственно жертвами текущих разрушительных процессов; современное че¬ловечество просто претерпевает их. Это от¬носится как к тем, кто сумел приспособиться к жизни, покоящейся на ничто и лишенной вся¬кого истинного направления, при помощи сис¬темы анестезирующих средств и заменителей, и по возможности используя остаточные фор¬мы буржуазного существования и безопасно¬сти, так и к тем, кто остро и полно переживает экзистенциальный кризис, в котором оказался современный человек, что подталкивает их к различным формам мятежной и авантюрной жизни, о которых мы говорили ранее.
Таким образом, это относится к подавляю¬щему большинству наших современников. С другой стороны, следует также принять во внимание другую, гораздо более ограниченную категорию современных людей, которые, вме¬сто того чтобы претерпевать нигилистические процессы, стремятся активно взять их на себя. Собственно говоря, речь идёт о тех наших со¬временниках, которые не просто признают не-обратимость процессов распада и отсутствие всякой возможности вернуться назад, но, даже при наличии такой возможности, не пожелали бы ей воспользоваться. Они готовы бесстраш¬но принять нынешнюю ситуацию, в которой для человека не осталось никаких опор и ника¬ких корней. Поэтому основным вопросом для них становится метод, который позволил бы преобразовать отрицательное в положитель¬ное.
Для того, кто обладает особым складом, ко¬торый позволяет ему занять подобную пози¬цию, всё случившееся с человеком, после того как он возжелал стать свободным, включая по¬следовавший за этим кризис, может иметь дру¬гое истолкование. В этом случае будет умест¬нее вести речь об испытании, и тогда все раз¬рушительные процессы следует понимать ис¬ключительно как следствие того, что человек оказался не на высоте этого испытания или, иначе говоря, не на высоте собственного дея¬ния. Интересующимся можно напомнить, что эта тема встречается в древней мифологии, где причиной гибели того или иного символическо¬го персонажа становится не сам факт сверше¬ния им дерзкого кощунства как такового, но то, что герой не обладал необходимыми для того достоинством или силой, каковые могли бы раз¬вязать его от божественных уз.
Подобную позицию можно считать вполне приемлемой и для интересующего нас здесь особого типа человека, которого до некоторой степени можно причислить к вышеуказанной категории. Как мы помним, его отличительной чертой является умение встречать лицом к лицу все проблемы современного человека, даже несмотря на то, что сам он, строго говоря, не является «современным человеком», по¬скольку всецело принадлежит другому миру, благодаря наличию в нём иного экзистенциаль¬ного измерения. Соответственно для такого че¬ловека, в отличие от других, проблема заклю-чается не столько в трагическом поиске собст¬венной опоры (ибо в принципе он ею уже обла¬дает), но скорее в том, как выразить и утвер¬дить себя в современной эпохе, в своём суще¬ствовании здесь и теперь.
Исходя из интересов этого человеческого типа, рассмотрим теперь круг вопросов, свя¬занных с концепцией «позитивного нигилиз¬ма», или, если угодно, перехода к постнигилистической стадии. Поскольку здесь уместнее начать разговор с перспектив, скорее близких, нежели чуждых современному миру, можно снова использовать в качестве временной опо¬ры основополагающие идеи Ницше и заодно проверить их на прочность. Как легко убедить¬ся, другие современные мыслители последую¬щего поколения, пытавшиеся придать жизни новый смысл, ненамного сумели опередить Ницше, даже несмотря на несостоятельные и слабые стороны его творчества.
Сам Ницше называл себя «первым закончен¬ным нигилистом Европы, который, впрочем, уже преодолел нигилизм, пережив его в своей душе — оставив его за собой, ниже себя, вне себя». Осознав «нигилизм как последний логи¬ческий вывод из наших великих ценностей и нашего идеала» и настаивая на «необходимо¬сти пройти через этот нигилизм, чтобы осоз¬нать истинную природу „ценностей" прошло¬го», он тем не менее рассматривал нигилизм как «патологическую промежуточную стадию» и предрекал «контрдвижение», должное его вытеснить, не сдавая при этом завоёванных по¬зиций.
Ницше показал, что момент, когда замечают, что «Бог умер», что весь мир «духа», добра и зла есть лишь иллюзия, а единственным истинным миром является мир, который доныне отрицался и осуждался во имя первого — этот момент соответствует решающему испытанию: «Сла¬бые ломаются, сильные разрушают то, что их не сломало, сильнейшие же преодолевают цен¬ности, которые служили мерой». Ницше назы¬вает это «трагической эпохой» нигилизма, ко¬торая ведёт к переворачиванию перспектив; нигилизм оказывается тогда признаком силы, то есть означает, что «сила созидать, хотеть развилась настолько, что более не нуждается в этом общем истолковании [существования] и в придании [ему] смысла». «Степень силы воли измеряется тем, насколько человек может по¬зволить себе обессмыслить вещи, насколько он способен выдержать жизнь в мире, не имею¬щем смысла». Ницше называет это позитивным пессимизмом или «пессимизмом силы» и видит в нём предварительное условие высшей этики. «Если раньше человек нуждался в Боге, то те¬перь он вдохновляется вселенским хаосом без Бога, миром случая, где всё ужасное, двусмыс¬ленное и соблазнительное составляет часть са¬мой сущности мира». В этом мире, обретшем свою изначальную «чистоту», мире, ставшем исключительно самим собой, человек возвыша¬ется как «победитель Бога и ничто». Проблема смысла жизни, таким образом, решается утвер¬ждением, что жизнь есть и может быть само¬достаточной ценностью.
Это возвращает нас к положению, сформу¬лированному чуть выше. Смысл всех кризис¬ных явлений последнего времени можно поды¬тожить следующим образом: свободы возже¬лал такой человек, для которого свободная жизнь не могла обернуться ничем иным, кроме как крахом. Как уже говорилось, слова «Бог мертв» есть чисто патетический способ ука¬зать на общее фактическое состояние нашей эпохи. Но уже сам Ницше ставит очередной во¬прос: «Убийство Бога, не слишком ли велико было для нас это деяние? Не должны ли мы сами стать богами, чтобы быть достойными его?» Признание того, что «ничего нет, всё доз¬волено», признание «свободы духа» неизбежно ставит нас перед новым требованием: «Теперь ты должен доказать знатность своей натуры».
В известном отрывке из «Заратустры» лако¬нично выражена сама суть кризиса: «Ты назы¬ваешь себя свободным? Я хочу знать, какие мысли владеют тобой. Какое мне дело, что ты сумел освободиться от ярма: из тех ли ты, кто имеет право сбросить с себя ярмо? Многие люди утрачивают всякую ценность, переставая служить. Свободен от чего? Какое дело до этого Заратустре! Твой спокойный взгляд должен от¬ветить мне: свободный для чего?». И Заратустра предупреждает, как ужасно оказаться одно¬му, безо всякого закона над собой, наедине с собственной свободой в леденящей атмосфере пустыни, судьей и мстителем собственного за¬кона. Для тех, кто обретает ценность лишь в служении, для тех, для кого узы были не тем, что их парализовало, но тем, что их поддержи¬вало, одиночество покажется проклятьем, пер¬воначальное мужество и гордость исчезнут без следа. Эти чувства — продолжает Заратустра — начинают тогда осаждать свободного че-ловека и не замедлят погубить его, если он сам не сумеет справиться с ними. Вот точное описа¬ние, данное с высшей точки зрения самой сути нищеты современного человека.
Впрочем, о том же схожим образом преду¬преждал и Достоевский. Вспомним доктрину Кириллова. Она начинается, в сущности, с того же: «Человек только и делал, что выдумы¬вал Бога, чтобы жить, не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор» — говорит Кириллов. Вывод очевиден: человек нуждается в обладании центром, базовой ценностью, по¬этому, не находя его в себе самом, он перено¬сит его вовне, проецирует в Бога, то есть при¬знаёт существование этого центра, но не в себе, а в «другом», и вера в этого другого на время решает экзистенциальную проблему. Естественно вовсе не в этом, вопреки утвер¬ждению Кириллова, состоит смысл всей исто-рии человечества; это отличительный признак исключительно церковно-религиозной стадии теизма, которая уже соответствует процессу расслоения мира Традиции и предшествует критическому моменту метафизического раз¬рыва, о котором мы говорили ранее. Глаза Ки¬риллова, «свободного человека», открываются: «Я обязан неверие заявить... Я знаю, что Бога нет и не может быть». А значит: «Сознать, что нет Бога, и не сознать в тот же момент, что сам Богом стал — есть нелепость, иначе непремен¬но убьешь себя сам». Можно оставить в сторо¬не самоубийство, навязчивую идею, пресле¬дующую одержимого светлым безумием Ки¬риллова, и говорить просто о крахе, распаде, потерянности в бессмысленности. Это ситуа¬ция рождает ужас и экзистенциальный страх: «Это так, как бедный получил наследство и ис¬пугался и не смеет подойти к мешку, почитая себя малосильным владеть». Можно не прини¬мать всерьёз тот способ, при помощи которого Кириллов надеялся избавиться от ужаса перед божественным наследством, каковое он дол¬жен принять, и тем самым доказать «свою бо¬жественность». Можно опустить и его излиш¬не эмоциональную манеру говорить о Боге и потребности стать Богом, поскольку на самом деле мы сталкиваемся здесь с той же пробле¬мой ценности, с необходимостью дать чёткий ответ на вопрос: «быть свободным для чего?».
Лучше всего то ощущение, которое испыты¬вает человек в результате провала в решаю¬щем испытании, свидетельствующее об отри¬цательном исходе нигилистического существо¬вания, передано в следующих словах Сартра: «Мы обречены на свободу». Человек присваи¬вает себе абсолютную свободу, но способен ощущать её исключительно как приговор. Об¬ратной стороной его свободы становится мета¬физический страх. Позже мы ещё вернемся к этим специфическим вопросам, поднятым эк¬зистенциализмом.
Теперь же необходимо разобраться, какие из идей Ницше — выдвинутых им уже не как нигилистом, но как человеком, верившем в то, что он оставил нигилизм позади себя, и, более того, сделавшим его предварительным услови¬ем более высокой жизни и нового здоровья — выдержали испытание временем.
Идолы — ниспровергнуты, добра и зло — преодолены, также как преодолены все сурро¬гаты старого Бога, и прояснившемуся, «детско¬му» взгляду Ницше открывается единственно оставшийся «этот мир», мир жизни, мир тела. Новый человек должен утвердить этот мир, жизнь, тело, должен оставаться «верным зем¬ле». К этому, как известно, добавляется тема сверхчеловека. «Бог мёртв, теперь мы хотим, чтобы пришел сверхчеловек». Сверхчеловек станет смыслом земли, оправдывающим суще¬ствование. Человек — это «мост, а не цель», «канат, натянутый между животным и сверхче¬ловеком — канат, натянутый над пропастью». Здесь не место для более глубокого анализа разнообразных и нередко противоречивых идей, которые выкристаллизовываются у Ниц-ше вокруг этой особой темы, поэтому ограни¬чимся указанием лишь на наиболее существен¬ный момент.
Отрицательная и разрушительная стадия творчества Ницше завершается утверждением имманентности: все трансцендентные ценно¬сти, все цели и истины высшего порядка истол¬ковываются им исключительно с точки зрения жизни. В свою очередь, сущность жизни — ив более широком смысле природы — составляет воля к власти. Именно с точки зрения этой воли к власти и господства определяется сверхчеловек. Отсюда понятно, что ницшеан¬ский нигилизм, по сути, останавливается на полпути; он устанавливает новую скрижаль ценностей, а вместе с ней новое добро и зло. Он описывает новый идеал и абсолютизирует его, хотя на самом деле речь идёт лишь об одном идеале из многих других, которые также могут обрести форму в «жизни», а следовательно, об идеале, который не имеет собственного оправ¬дания в себе и для себя, но также требует некого выбора и веры. Если же исходить из чистой имманентности, то необоснованность самой концепции воли к власти, каковая, по идее Ницше, позволяет преодолеть нигилизм, со всей очевидностью вытекает уже из историко-критической и социологической части ницше¬анской системы. Так, согласно этой концепции весь мир «высших» ценностей истолковывает¬ся как отражение «декаданса». Однако одно¬временно с этим Ницше рассматривает сами эти ценности как средства, инструменты за-маскированной воли к власти, которые одна часть человечества использует для того, чтобы обессилить другую, ту, которая говорит «да» жизни и утверждает идеалы, близкие тем, ко¬торые свойственны сверхчеловеку. Поэтому даже сам инстинкт «декаданса» описывается как особая разновидность «воли к власти». Та¬ким образом, оказывается, что с точки зрения чистой воли к власти стираются все различия; в сущности, нет ни «сверхчеловека», ни «ста¬да», ни тех, кто «утверждает» жизнь, ни тех, кто «отрицает» её. Единственным отличием ос¬тается лишь тот способ или средство (которые не сводятся исключительно к применению ма¬териальной силы), который используют для до¬стижения власти та или иная категория людей, а единственной мерой оценки этих средств ста-новится их пригодность для достижения цели. Если в жизни и в истории цивилизации сущест¬вуют как стадии роста, так и упадка, как стадии созидания, так и разрушения и «декаданса», то что даёт нам право отдавать предпочтение пер¬вым и отрицать ценность вторых? Почему «де¬каданс» должно считать злом? Всё есть жизнь, все может быть оправдано с точки зрения жиз¬ни, если она действительно принимается в сво¬ей обнажённой иррациональной действитель¬ности, за рамками всякой «теологии» или «те-леологии», как желал того Ницше. Ведь тогда и «анти-природа», противоестественность, «на¬силие против жизни», также составляют часть самой жизни. Нам вновь не на что опереться, земля уходит из-под ног.
Кроме того, Ницше, желавший вернуть «ста¬новлению» его «невинность», освобождая его ото всякой конечной цели, ото всякой предна¬меренности, дабы искупить человека и научить его ходить «без костылей», тот самый Ницше, который вполне оправданно критиковал и от¬вергал эволюционизм и дарвинизм, указывая, в частности, на то, что высший жизненный тип и великая личность возможны, скорее, как ис¬ключение, каковое изредка удаётся достичь че¬ловечеству лишь для того, чтобы вновь поте¬рять, ибо исключительная личность как суще¬ство, более других открытое опасностям и ги¬бели, не в силах обеспечить себе нормальную преемственность — тот самый Ницше в конце концов также приходит к созданию телеологи¬ческой концепции, когда в своём стремлении придать смысл современному человечеству вы¬двигает в качестве цели, ради которой стоит от¬дать себя и пожертвовать собой, гипотетиче¬ского будущего человека в обличье сверхчело¬века. Mutatis mutandis, это немногим отлича¬ется от марксистско-коммунистической эсха¬тологии, в которой мираж будущего человече¬ства, должного возникнуть после мировой ре¬волюции, оправдывает и придаёт смысл всему, что навязывают сегодня в качестве нормы че¬ловеку, живущему в странах, контролируемых коммунистической идеологией. Таким обра¬зом, это прямо противоречит требованию жиз-ни, которая должна сама составлять свой соб¬ственный смысл. Второй момент заключается в том, что чистое утверждение жизни не обяза¬тельно совпадает с утверждением воли к вла¬сти в узком и качественном понимании этого термина и с утверждением сверхчеловека.
Следовательно, решение, предлагаемое Ницше является ложным решением. Настоя¬щий нигилизм не щадит даже доктрину сверх¬человека. Если мы хотим быть строго последо¬вательными и добраться до самих корней про¬блемы, то наибольший интерес для нашего ис¬следования представляет идея Ницше, выраженная им в мифе вечного возвращения. Здесь мы действительно имеем дело с безусловным утверждением всего сущего и всего наличест¬вующего, с лишённым всяких ограничений ут¬верждением собственной природы и собствен¬ной ситуации. Это позиция существа, которое будучи целиком тожественно самому себе, по¬следнему основанию собственного бытия, в своём самоутверждении доходит до того, что перспектива бесконечного повторения иден-тичных космических циклов, благодаря кото¬рому он уже был и вновь будет таким как он есть, не ужасает, но, напротив, приводит его в восторг. Естественно, речь идёт здесь всего лишь о мифе, имеющем исключительно праг¬матическое значение как «проба сил». Но это также точка зрения, которая, в сущности, уже выводит нас за рамки мира становления, уст¬ремляясь к увековечению бытия. Во многом сближаясь с неоплатониками, Ницше по праву указывает на то, что «вечное возвращение есть крайнее приближение мира становления к миру бытия». И добавляет: «Придать становле¬нию характер бытия, это высшее испытание власти». По сути, это также позволяет нам пре¬одолеть односторонне понимаемую имманент¬ность, в результате чего возникает чувство, что «все вещи были крещены в купели вечно¬сти, по ту сторону добра и зла». Почти тому же учили и в мире Традиции; не подлежит сомне¬нию, что в Ницше росла смутная жажда вечно¬сти, периодически достигавшая экстатических выходов. Достаточно вспомнить слова Зарату-стры, которыми он заклинает: «Радость, кото¬рая желает вечности всех вещей, глубокой веч¬ности», подобной небу там в вышине, этой «чистой, глубокой бездне света».


 
MekhanizmDate: Mo, 22.12.2014, 00:06 | Post # 8
Marshall
Group: Admin
Posts: 6946
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
7. «Быть самим собой»

Теперь оставим на время в стороне эти ука¬зания на высшее измерение опыта освобож¬дённого мира и постараемся более точно опре¬делить то, что с достаточной долей уверенно¬сти мы можем извлечь из подобного рода миро¬воззрения — а именно принцип быть самим собой. Первым делом именно этот принцип ос¬таётся после устранения того, что в филосо¬фии называют «гетерономной моралью»1, то есть моралью, основанной на внешнем законе или инстанции. Ницше писал по этому поводу: «Они называют вас разрушителями морали; но вы лишь открыватели самих себя», а также: «Мы должны освободиться от морали, чтобы научиться жить морально»; подразумевая под «жить морально» именно жизнь, подчинённую собственному закону, тому закону, который определяется собственной природой (откуда исключительно в качестве совершенно особого случая можно вывести также путь сверхчело¬века).

1 Понятие гетерономной, как и автономной, мо¬рали, или этики, также было введено Кантом. См. «Критику практического разума».— Прим. перев.

Таким образом, мы по-прежнему остаёмся на позициях кантовской «автономной морали» с её категорическим императивом, однако с той разницей, что абсолютный внутренний приказ, свободный ото всякого внешнего побу¬ждения, опирается уже не на гипотетический абстрактный закон практического разума, ко¬торый имеет равную силу для всех и в качестве такового раскрывается человеческому созна¬нию, но на собственное специфическое бытие.
У Ницше подобное положение дел нередко представлено как некий эквивалент натура¬лизма. Но хотя он довольно часто истолковы¬вает «собственную природу» в откровенно фи¬зиологическом и материалистическом ключе, эта интерпретация, по сути, носит недостовер¬ный и второстепенный характер, так как во многом продиктована его известной полеми¬кой против «чистого духа». В действительно¬сти же, Ницше видел гораздо глубже и не оста¬навливался на физическом бытии, когда противопоставлял маленькому уму «великий ум», за¬ключённый в теле, который «не говорит Я, но есть Я», для которого «дух» и те же чувства яв¬ляются не чем иным, как «вспомогательным инструментом и игрушкой», ибо он есть «могу¬щественный хозяин, неведомый мудрец, ко¬торого называют Само» (Selbst), «путеводная нить для Я, внушающая ему свои представле¬ния», та самость, которая «зрит глазами чувств и слышит ушами духа». Таким образом, речь идёт не о physis, но о «бытии» во всей онтоло¬гической полноте этого понятия; так, в частно¬сти, он использует слово das Selbst, которое можно перевести как «Само», или «самость», в противоположность «Я» (Ich): это противо¬поставление также напоминает присущую тра¬диционным учениям оппозицию между сверх¬индивидуальным принципом личности и тем, что в них называлось «физическим Я».
Итак, если исключить грубую «физиологиче¬скую» интерпретацию, становится более по¬нятным, какой образ жизни можно признать приемлемым для того, кто как свободный чело¬век должен научиться крепко стоять на ногах даже в самом центре разложения; кто должен волевым актом взять на себя собственное бы¬тие, сделав его собственным законом, отме¬ченным той же абсолютностью и автономно¬стью, что и кантовский категорический императив, а следовательно, утверждаемым без ог¬лядки на общепринятые ценности, на «добро» и «зло», также как и на счастье, удовольствия и страдания — ибо гедонизм и эвдемонизм как абстрактное, неорганичное стремление к удо¬вольствию или счастью, для Ницше, также яв¬ляются признаком отступления, декаданса. Та¬ким образом, необходимо утвердить и реализо¬вать собственное бытие, не страшась наказа¬ний и не рассчитывая на вознаграждение ни здесь, ни в потустороннем мире, так как: «Пути не существует: это моя воля, ни добрая, ни злая, но моя». Короче говоря, через Ницше, по¬сле окончательно краха всех надстроек, мы вновь возвращаемся к древнему правилу: «Будь самим собой», «стань тем, что ты есть». Как мы увидим, аналогичная тема, хотя и в более рас¬плывчатом виде, возникает также у экзистен-циалистов. Вряд ли имеет смысл обращаться в этом отношении к Штирнеру, как к предшест¬веннику подобных идей, поскольку его «Един¬ственный» практически не открывает никаких более глубоких измерений бытия. Поэтому здесь уместнее вспомнить Жан Мари Гюйо, ко¬торый также ставил проблему поведения по ту сторону всяких санкций или «долга». Он писал: «Авторитарные метафизики и религии это дет¬ские помочи; настало время научиться ходить самостоятельно... Мы должны найти откровение в нас самих. Христа больше нет — пусть ка¬ждый из нас станет Христом для себя самого, пусть он обращается к Богу как захочет и как сумеет, или пускай даже отрицает Бога». Вера как бы сохраняется, но уже «без ожидающих тебя небес, без руководящего тобой позитивно¬го закона», то есть как простое состояние. Но сила и ответственность не должны уменьшать¬ся сравнительно с теми, которые у прежнего че¬ловеческого типа, живущего в иной атмосфере, возникали из религиозной веры, служившей ему надёжной опорой. В сущности, о том же го¬ворит и Ницше.
С нашей стороны стоит сказать, что данная тематика может сохранить для нас свою цен¬ность с точки зрения поставленной здесь про¬блемы в том случае, если мы предварительно устраним все вероятные, неявные ограничи¬тельные импликации, позволяющие вывести новую иллюзорную опору.
После Руссо предпосылки подобного рода были характерны для различных анархиче¬ских учений: нигилизм классиков анархизма дополнялся предположением о сущностно доб¬рой природе человека. Другим примером мо¬жет служить только что упомянутый нами ав¬тор, Гюйо. В качестве опоры для морали «без санкций и обязательств», «свободной» морали он пытался предложить «жизнь». Но эта «жизнь» у него оказывалось не настоящей, об¬наженной жизнью, лишённой всяких свойств, но предварительно и произвольно морализированной или очищенной согласно его представ-лениям, жизнью, которой предварительно были приписаны как врождённые вполне опре-деленные тенденции: стремление к расшире¬нию, отдаче, избыточности. Гюйо сформулиро¬вал новую идею долга: долга, вытекающего из власти, из жизненного побуждения, из чувст¬ва собственной силы, «которая требует приме¬нения» («могу, значит должен»). Однако огра¬ниченность его подхода становится легко за¬метна, когда Гюйо приписывает стремлению жизни к расширению и росту исключительно положительный и даже социальный характер только в том случае, если оно представляет со¬бой чистое самоутверждение, тогда как экс¬пансию, направленную не к другим и для дру¬гих, но против других, он объявляет самоотри¬цанием и самопротиворечием жизни, противо-речащими её естественному способу самовы¬ражения, а именно тенденции к росту и обога¬щению. Но достаточно спросить себя, что, соб¬ственно, может помешать жизни, стремящей¬ся к «самоотрицанию» или «противоречащей себе», это сделать, и что можно возразить, если она пожелает идти именно этим путём, чтобы сразу понять, что мы имеем здесь дело вовсе не с tabula rasa, что исподволь в эту кон¬цепцию были введены ограничительные пред¬посылки, которые ставят её практически на одну ступень с прежними моральными систе¬мами, на преодоление которых она притязала под предлогом их уязвимости для нигилисти¬ческой критики.
Однако решительный отказ от любых пред¬посылок в значительной степени расшатывает также большую часть ницшеанского учения о сверхчеловеке, поскольку в ней столь же одно¬сторонне упор делается на те стороны жизни («воля к власти», твердость и т. п.), которые противоположны выдвинутым Гюйо. Строго говоря, чистое следование правилу «быть са¬мим собой», жить полностью свободным, тре¬бует признать, желать, сказать абсолютное «да» тому, что ты есть, даже если в тебе самом нет ничего малейшим образом напоминающего идеал «сверхчеловека», если в собственной жизни и собственной судьбе нет ни героизма, ни благородства, ни роскоши, ни щедрости, ни «добродетели дающего», но есть лишь дека¬данс, испорченность, слабость, извращение. Кстати, некоторое подобие этому пути можно найти даже в христианском мире, в кальвиниз¬ме: это учение о падшем человеке, сокрушен¬ном первородным грехом, но искупленном «ве¬рой», то есть о человеке, который в глазах Бога является одновременно оправданным и греш¬ным. Но в мире без Бога, в результате подоб¬ной ориентации, мы оказываемся предостав¬ленными самим себе, вынуждены пойти на пре¬дельное испытание сил, взглянув в лицо собст¬венного Я во всей его наготе. Поэтому притяза¬ние Ницше на то, что он «отыскал путь, веду¬щий к некоторому „да" и некоторому „нет" [я учу говорить „нет" всему, что ослабляет и раз¬лагает]: я учу говорить „да" всему, что укреп-ляет, накапливает силы, что оправдывает чув¬ство мощи» — справедливо только при усло¬вии очищения и перенесения во внутренний мир соответствующего требования и отделе¬ния его от всякого специфического содержа¬ния и, прежде всего, от всякой связи с более-менее, интенсивной жизненностью. Здесь, ско¬рее, речь идёт об альтернативе способности или неспособности сохранить внутреннюю стойкость в своём обнажённом, абсолютном бытии, ничего не боясь и ни на что не надеясь.
Только в этом случае обретают смысл слова, сказанные по поводу избавления от всякого греха: «Нет никакого места, никакой цели, ни¬какого смысла, на которые мы могли бы тем или иным образом переложить ответствен¬ность за наше бытие» — ни в физическом мире, ни в социальной среде, ни в Боге. Это экзистен¬циальный модус. Между тем содержание собственного закона, как уже говорилось, остаёт¬ся и должно оставаться неопределённым.
Таким образом, подводя предварительные итоги, можно считать это положительным вкладом Ницше и других мыслителей того же направления. Но не стоит забывать, что мы за¬нимаемся здесь не абстрактными рассужде¬ниями, но преследуем собственные цели, и всё вышесказанное интересует нас исключитель¬но с точки зрения пригодности для особого типа человека.
Это требует нескольких дополнительных со¬ображений, поскольку без этой оговорки легко заметить, что то же решение «быть самим со¬бой» не может послужить действительно проч¬ной основой. Чуть дальше мы увидим, что это лишь «решение первой степени». На данный момент укажем лишь на следующее затрудне¬ние.
Понятно, что правило быть самим собой предполагает, что о каждом можно говорить как о существе, обладающем «собственной природой» (какова бы она ни была), как о чём-то вполне определённом и познаваемом. На са¬мом деле это довольно проблематично, особен¬но в наши дни. Это затруднение относительно легко решалось в культурах, не знающих инди¬видуализма, в традиционных обществах с их кастовым или сословным устройством, где факторы, связанные с наследственностью, проис¬хождением и средой, способствовали высокому уровню внутреннего единства и дифференциа¬ции типов, а естественное деление укрепля¬лось и охранялось определенными обычаями, этикой, законодательством, и иногда даже осо¬быми, столь же дифференцированными культа¬ми. Для современного западного человека все¬го этого давно уже не существует, «преодоле¬но» по мере обретения «свободы»; поэтому со¬временный средний человек представляет со¬бой лабильное, неустойчивое, лишенное вся¬кой подлинной формы существо. Сегодня фау¬стовское «ах! две души живут в груди моей» мо¬жет показаться вполне оптимистичным утвер¬ждением; большинству же придётся признать, как это делает характерный персонаж Г. Гессе, что душ этих — великое множество. Тот же Ницше отмечал подобное положение дел, когда писал: «Нужно остерегаться предположения, что большинство людей представляет собой личности. Есть те, кто носит в себе несколько личностей, большинство же вовсе не имеет её». А также: «Стань самим собой; этот призыв доз¬волен лишь малому числу людей, но для ещё бо¬лее малого числа он излишен». Отсюда стано¬вится понятной проблематичность уже, каза¬лось бы, твёрдо установленного нами пункта, а именно, необходимости сохранять верность самому себе, необходимости автономного и абсо¬лютного закона, зиждущегося на собственном «бытии», если подходить к нему общим и абст¬рактным образом. Всё опять можно поставить под вопрос, наглядным подтверждением чему служат некоторые герои Достоевского, напри¬мер Раскольников или Ставрогин. Когда они, полагаясь исключительно на свою волю, пыта¬ются доказать её самим себе посредством абсо-лютного действия, то незамедлительно терпят крах; это происходит именно потому, что сами они являются внутренне раздробленными су¬ществами, поскольку заблуждаются относи¬тельно своей истинной природы и реальной силы. Их свобода оборачивается против них и уничтожает их; они гибнут в то самый момент, когда должны бы вновь утвердить себя, ибо не находят в глубине своей души ничего, что под¬держало бы их и позволило бы идти дальше. Вспомним слова из завещания Ставрогина: «Я попробовал везде мою силу. Вы мне советовали это, „чтобы узнать себя"... Но к чему прило¬жить эту силу — вот чего никогда не видел, не вижу и теперь...Мои желания слишком несиль¬ны; руководить не могут. На бревне можно пе¬реплыть реку, а на щепке нет».
Та же проблема явно присутствует в самой сути ницшеанской доктрины воли к власти. Власть сама по себе — бесформенна. Она обретает смысл лишь если опирается на конкретное «бытие», если она зиждется на сущностном единстве, на умении управлять собой. В про¬тивном случае всё вновь погружается в хаос. «Есть высшая сила, но не знают к чему прило¬жить ее. Средства существуют, но цели нет». Вскоре мы увидим насколько ухудшается эта ситуация при активизации в себе измерения трансцендентности.
Пока же отметим то, что, в общем, феномен угрызений совести связан с ситуацией внут¬ренне раздробленного, раздираемого противо¬речиями существа. Раскаяние приходит, если в существе, несмотря ни на что, сохраняется центральная тенденция, которая вновь заявля¬ет о себе после совершения действий, бывших насилием над ней или её отрицанием и совер¬шенных из второстепенных побуждений, не¬достаточно сильных, чтобы полностью и окон¬чательно её вытеснить. Именно в этом смысле Гюйо говорил о морали, «которая является не чем иным, как единством бытия», и об имморальности, каковая, «напротив, есть раздвоен¬ность, противоречивость взаимно ограничи¬вающих стремлений». Хорошо известен ниц¬шеанский образ «бледного преступника» — яв-ляющийся прямым отражением вышеперечис¬ленных персонажей Достоевского, у которого «совершенный им поступок парализует бедный разум, как начерченная мелом линия пара¬лизует курицу».
Всё это ясно показывает, что мы подошли к той черте, где «нейтральная» постановка про¬блемы становится более невозможной; поэто¬му, в соответствии с нашей задачей, необходи¬мо рассмотреть ту линию поведения, которая в нынешней атмосфере распада подходит не ка¬ждому, но исключительно тому особому типу, который является законным наследником че¬ловека мира Традиции, поскольку он не утра¬тил коренной связи с этим миром даже несмот¬ря на то, что во внешнем существовании ока¬зался лишенным той опоры, которая была свойственна любой из её конкретных форм.


 
MekhanizmDate: Mo, 22.12.2014, 00:06 | Post # 9
Marshall
Group: Admin
Posts: 6946
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
8. Измерение трансцендентности.
«Жизнь» и «больше чем жизнь»

Итак, выявленные нами в предыдущих гла¬вах положительные элементы могут послу¬жить начальной опорой только для совершен¬но особого типа человека, поскольку в своём внутреннем мире он находит не раздроблен¬ную материю, но основополагающее направле¬ние, некую «доминанту», пусть даже скрытую или ограниченную вторичными побуждения¬ми. Более того, важнейшей чертой этого человека является наличие в нём особого экзи¬стенциального измерения, а именно измере¬ния трансцендентности, каковое отсутст¬вует у преобладающего сегодня человече¬ского типа.
Вытекающие отсюда проблемы можно про¬иллюстрировать теми положениями ницшеан¬ской доктрины, в основе которых, пусть даже неявно и неосознанно, лежит то же измерение трансцендентности. Именно это позволяет объяснить некоторую произвольность и проти¬воречивость отдельных его взглядов и одно¬временно интегрировать и консолидировать их надлежащим образом, исключив ложное «натуралистическое» толкование. Действи¬тельно, с одной стороны, у Ницше, и когда он выступает в роли разрушителя, и когда он стремится преодолеть нулевую точку ценно-стей, явно обнаруживается склонность, свой¬ственная упомянутому особому типу челове-ка, но, с другой стороны, верно и то, что вме¬сто сознательного принятия экзистенциально¬го измерения трансцендентности он, скорее, подчинялся ему, был в большей степени объ¬ектом, нежели субъектом действия соответст¬вующей силы. Это может послужить нам на¬дёжной путеводной нитью, позволяющей сори¬ентироваться в ницшеанской системе, устано¬вить как её границы, так и те высшие значения, которые могут представлять для нас опре¬делённый интерес.
Столь же очевидно и то, что решение, полу¬ченное посредством превращения трагическо¬го и абсурдного восприятия жизни в его проти¬воположность, ницшеанское решение пробле¬мы смысла жизни, которое заключается в утверждении, что этого смысла вне жизни не существует, что смысл жизни заключен в самой жизни (с чем связаны все рассмотрен¬ные нами ранее частные темы, включая миф вечного возвращения), это решение имеет силу лишь при допущении такого бытия, сущностной составляющей которого явля¬ется трансцендентность.
Мы не будем более подробно развивать здесь этот тезис, поскольку это потребовало бы написания отдельной работы, посвящённой Ницше. Что же касается «воли к власти», то, как мы показали, её следует рассматривать не как общий характер существования, но как одно из возможных проявлений жизни, один из многочисленных её ликов. То, что жизнь «по¬стоянно преодолевает самое себя», «желает восхождения и по мере своего восхождения и самопреодоления обновляет себя», что сокро¬венная тайна жизни суть: «Я есть то, что долж¬но всегда преодолевать самое себя» — всё это есть не что иное, как проекция крайне своеобразной склонности, выраженной в рамках оп-ределенного мировоззрения, отражение кон¬кретной натуры и никоим образом не составля¬ет общего объективного характера всякого су¬ществования. На самом деле истинная основа существования была более правильно истолко¬вана, скорее, Шопенгауэром, нежели Ницше: это воля к жизни как вечное и неисчерпаемое желание, а не воля к власти в собственном смысле, то есть положительный и возрастаю¬щий импульс к преодолению.
Лишь благодаря иному измерению, измере¬нию трансцендентности, жизнь обретает те черты, которые Ницше, чрезмерно обобщая, придавал ей, устанавливая при этом, как он ду¬мал, новые ценности. Именно то, что сам он не осознал до конца природы действующей в нём силы, объясняет не только колебания его мыс¬ли и её пределы, но также трагическую сторо¬ну его человеческого существования. С одной стороны, мы находим у него мотивы, связан¬ные с чисто натуралистическим прославлени¬ем жизни, вплоть до явного отступления бытия перед простым миром инстинктов и страстей, абсолютное утверждение которых со стороны воли рискует обернуться их самоутверждени¬ем посредством воли, каковую они использу¬ют как простое орудие. Однако, с другой сторо¬ны, гораздо больше доказательств того, что его восприятие жизни во многом диктовалось та¬кими реакциями, которые никак не могли быть вызваны просто жизнью как таковой, но рож¬дались началом, несомненно высшим по отно¬шению ней, как о том свидетельствует харак¬терный пассаж: «Дух есть жизнь, которая сама врезается в жизнь — Geist ist das Leben, das selber ins Leben schneidet».
Все положительные аспекты пути сверхче¬ловека связаны именно с этим вторым момен¬том: сила дать самому себе закон, «воля ска¬зать „нет", отказаться, когда чудовищная, ог¬ромная сила подталкивает тебя к утвержде¬нию»; естественный и добровольный аскетизм, целью которого является испытание собствен¬ных сил; оценка «воли к власти по степени со¬противления, страдания, мучения, которые способен вынести человек, чтобы обратить их в свою пользу» (при таком подходе всё зло, страдание, проблематичность существова¬ния — то есть всё то, что питало собой народ-ные формы сотериологических верований, ста¬новится приемлемым и даже желанным); прин¬цип не подчиняться страстям, но обуздывать их («величие характера состоит не в отсутст¬вии страстей — напротив, должно иметь вели¬чайшие страсти, но держать их в узде и так, чтобы господство над ними не становилось ис¬точником особой радости, а принималось с простотой»); идея, что «высший человек отличает¬ся от низшего своей неустрашимостью перед несчастьем, тем вызовом, который он бросает ему» («признаком регрессии является то, когда эвдемонистические ценности начинают счи¬тать высочайшими»); недоумение перед теми, кто показывает «путь к счастью», чтобы заста-вить человека вести себя тем или иным обра¬зом: «Что за дело нам до счастья?»; признание того, что одним из средств сохранения высше¬го человеческого типа является «присваивание себе права на исключительные поступки, пони¬маемые как стремление одержать победу над самим собой и как акты свободы.., обеспечение себе посредством своеобразной аскезы опреде¬ленного превосходства и уверенности относи¬тельно своей собственной силы воли», не пыта¬ясь уклонится от какого-либо рода лишений; желание утвердить такую свободу, элемента¬ми которой являются «сохранение разделяю¬щей нас дистанции, бесстрастность перед ли¬цом несчастий, трудностей и лишений, перед самой жизнью-», определяя высочайший тип свободного человека как того, «кто постоянно преодолевает сильнейшее сопротивление...», кого «великая опасность делает существом, достойным поклонения»; отказ от пагубного смешения дисциплины и безволия (целью дис¬циплины может быть только увеличение силы — «тот, кто не господствует, слаб, расто¬чителен», твёрдо помня, что «разрушение яв¬ляется аргументом лишь против того, кто не имеет на него права, и все страсти были дис¬кредитированы по вине тех, кто не был доста¬точно силён, чтоб обратить их в свою пользу»); стремление показать путь того, кто свободен от любых уз и подчиняется лишь своему собст¬венному закону, стойко держится его и стоит выше всех человеческих слабостей; наконец, всё то, благодаря чему сверхчеловек является не столько «белокурой бестией» или наследни¬ком сомнительных добродетелей деспотов Ре¬нессанса, сколько существом, способным на благородные поступки, готовым по-мужски прийти на помощь, наделённым «дарящей доб¬родетелью» и великодушием, стремящимся к преодолению собственной индивидуально¬сти,— все эти положительные элементы чело¬век Традиции также может сделать своими, но только при условии их истолкования не через жизнь, но через «больше чем жизнь», то есть через трансцендентность; эти ценности стано¬вятся привлекательными только при условии наличия чего-то иного и большего, чем просто «жизнь».
Здесь не место для подробного анализа всех тем, затронутых Ницше, который позволил бы нам, с учётом указанных основных моментов, вычленить те, которые стали результатом непо¬зволительного смешения разнородных идей и различного рода заблуждений и искажений, тем самым преодолев тот уровень, на котором обычно останавливаются как поклонники, так и противники Ницше. Он постоянно путал жизнь с трансцендентностью, и из всех послед¬ствий его антихристианской полемики это сме-шение является одним из наиболее пагубных. Когда ценности, отрицаемые христианским идеалом,— идеалом парии, чандалы — стано¬вятся элементами противоположного утверди¬тельного, антинигилистического идеала и опи¬сываются как «гордость, пафос расстояния, ве¬ликая ответственность, бьющая через край жизнерадостность, прекрасная звероподобность, инстинкты войны и завоевания, обоже¬ствление страсти, месть, гнев, чувственность, риск и знание»; когда к «положительным стра¬стям» причисляют «гордость, радость, здоро¬вье, половую любовь, вражду и войну, почита¬ние, хорошие манеры, сильную волю, дисцип¬лину высшей интеллектуальности, волю к вла¬сти, признательность к земле и жизни — всё, что богато, всё, что желает дарить и оправды¬вать жизнь, увековечивать и обожествлять её»,— указанная путаница становится более чем очевидной; здесь смешивается священное и профаническое.
Но есть и другой момент, ещё более важный для нас. Даже если бы нам удалось отыскать в этом нагромождении разнородных принципов эффективные формы самопреодоления, мы столкнулись бы с проблематичной ситуацией там, где «восхождение» становится целью в себе, где сверхчеловек оказывается всего лишь крайним пределом вида «человек», «уже не человеком», существом другой породы, пред-ставителем и свидетелем иного достоинства. В частности, опасность заключается в том, что опыт, порождённый чем-то большим, нежели обычный контакт с чисто иррациональным и инстинктивным субстратом жизни, то есть та¬кой опыт, в котором чистая воля к власти ока¬зывается прёодолённой и путь заключается не в господстве над людьми и внешними силами, но также и над самим собой, остаётся замкну¬тым в сфере простого ощущения. По этому по¬воду у Ницше есть один знаменательный пас¬саж, в котором способность «сказать нет» всей силе внутреннего побуждения представляется как «дионисийство», тогда как, скорее, здесь было бы уместнее говорить об автосадизме. Су¬ровая дисциплина и аскетизм, вырабатываю¬щиеся в крайних испытаниях на путях как доб¬ра, так и зла, неумолимость по отношению как к себе, так и к другим, могут означать лишь воз¬росшее и обострённое ощущение «жизни», «Я», которое осознает себя исключительно благода¬ря этому дикому и острому ощущению. Слиш¬ком часто Ницше интерпретировал свою жизнь и указанный им путь в подобном ключе. Для на¬ших целей выявить этот ложный поворот его мысли очень важно, поскольку уже за рамками теорий его легко распознать в основе различ¬ных пограничных опытов, в которые авантюрно бросаются отдельные представители современ¬ного поколения, о которых мы говорили чуть выше.
Мы уже указали ключ к внутренней, «эзоте¬рической» интерпретации личного опыта Ниц¬ше, взятого в его совокупности за рамками вы¬шеупомянутого ложного решения, когда гово¬рили о пассивном опыте трансцендентности и его активации. Разрыв всех уз, нетерпимость к любой границе, чистое и неукротимое движе¬ние к преодолению без определённой цели, безостановочное движение вперёд по ту сторо¬ну любого данного состояния, любого опыта, любой идеи и, естественно, по ту сторону вся¬кой человеческой привязанности к конкретной личности, не боясь ни противоречий, ни разру¬шений; в общем, чистое движение со всем тем, что оно несёт в себе разрушительного: «про-двигаться подобно огню, пожирающему всё на своём пути и ничего не оставляющему за со¬бой» (это выражение древней традиционной мудрости, относится, правда, к совершенно иному контексту), — эти основные характери¬стики, присущие Ницше, необходимо пони¬мать именно как различные формы действия и манифестации трансцендентности. Но по¬скольку они не были опознаны и приняты как таковые, поскольку вся энергия оказалась в замкнутой цепи имманентности, «жизни», воз¬никло столь высокое напряжение, которого эта цепь уже не могла выдержать. Возможно, именно в этом следует искать истинную скры¬тую причину конечного краха Ницше как чело¬века. Впрочем, он всегда ощущал рискован¬ность своей жизни: «Я чувствую, что веду крайне опасную жизнь. Я одна из тех машин, которая может взорваться»,— писал он в 1881 г. Расту; в другом месте он также говорил о «постоянном чувстве близкой опасности» и несомненно именно из этого чувства, обобщая, он вывел идею, согласно которой «высшие люди постоянно пребывают в опасности, как внутренне, так и внешне».
С этой особой точки зрения также становит¬ся ясным то символическое значение, которое представляет Ницше для нашего исследова¬ния: он является прекрасным примером того, что случается и даже должно случиться с та¬ким типом человека, в котором трансцендент¬ность пробуждена, но не является центром его существования. Как мы вскоре увидим, основную тематику экзистенциализма тоже следует истолковывать в этом ключе.
Но этот путь не подходит рассматриваемому нами человеку, поскольку он обладает иной структурой. Здесь необходимо провести чёт¬кую разграничительную линию. Однако непло¬хо было бы уточнить, оставаясь по эту сторо¬ну этой линии, чего следует ожидать в тех ча¬стных случаях, когда путём имманентности идут не отступая, не возвращаясь назад, не снижая уровня, но одновременно с этим не имея возможности осуществить тот переворот, который единственно способен возместить от¬сутствие на старте того качества, которое мы отмечали у человека Традиции, по самой своей структуре не принадлежащего к роду совре¬менного человека. Когда выбирают путь абсо-лютного утверждения и осваивают все формы «восхождения» и активации высшей интенсив¬ности жизни, о которых мы говорили, единст¬венным спасительным решением остается соз¬нательная перемена полярности, возможность того, что в некий момент в определенной си¬туации или при определенных событиях пре¬дельное напряжение жизни, благодаря своего рода онтологическому разрыву уровня, транс¬формируется, практически переворачивается в иное качество — так что mehr leben сменяется на mehr-als-leben, согласно удачной формулировке, предложенной Г. Зиммелем в другом контексте.
Эта возможность существует и в нашу эпо¬ху. Даже в современных условиях некоторые люди способны достичь квалификации, подоб¬ной той, которая является врожденной для рас¬сматриваемого нами человеческого типа. Учи¬тывая нынешнюю повреждённость существо¬вания, отдельные попытки подобного рода встречаются достаточно часто. Характерным признаком, например, можно считать интерес к дзэну, проявляемый отдельными представи¬телями битников. Однако условием реализа¬ции этой возможности является нечто вроде внезапного озарения, то, что в дзэне называют сатори. Если этого не происходит, путь челове¬ка, готового подвергнуть себя испытаниям, подобным пережитым Ницше, или, в более ши¬роком смысле, человека, в котором благодаря особому — желаемому или случайному — сте¬чению обстоятельств трансцендентность воз¬никает в замкнутой человеческой цепи как энергия в мире, где Бог мёртв — этот путь ве¬дет к пропасти. В этих случаях мало утеши¬тельного говорить о «проклятых святых наше¬го времени» или об «ангелах с ликом преступ¬ника или извращенца»; это всего лишь деше¬вый романтизм.
В противном, так сказать, позитивном слу¬чае, достигаемый результат можно образно описать как переход от уровня «Диониса» к уровню духовного превосходства, описываемо¬го в античном мире аполлоническим и олимпий¬ским символом. Крайне важно понять, что это единственный выход, не предполагающий воз¬вращения назад и в то же время противополож¬ный решению церковно-религиозного типа. На¬против, он категорически исключает любое ре¬шение подобного рода. «Обращения» некото¬рых из наших современников, осознавших свою неспособность выдержать напряжение нигили-стической атмосферы или переживших поверх¬ностно, чисто интеллектуально, вышеуказан¬ный опыт, представляют собой неудачные слу¬чаи, лишенные для нас всякого интереса.


 
MekhanizmDate: Mo, 22.12.2014, 00:06 | Post # 10
Marshall
Group: Admin
Posts: 6946
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
9. По ту сторону теизма и атеизма

Теперь, прежде чем перейти к положитель¬ной части нашего исследования, не без некото¬рой связи с тем, о чём говорилось выше, имеет смысл вернуться к сказанному ранее о том, что, собственно, в современном мире было и остаётся объектом кризиса.
Как мы видели, с социальной точки зрения этим объектом являются буржуазное общество и цивилизация. С духовной точки зрения мы говорили о двойственном аспекте процесса «освобождения», который привёл к настоящей ситуации — сначала, о его исключительно раз¬рушительном и регрессивном аспекте, затем о таком, который ставит вышеуказанный особый человеческий тип перед рискованным испыта¬нием, что при определённых условиях может привести к полному внутреннему освобожде¬нию. Относительно этого второго аспекта сле¬дует особо подчеркнуть ещё один момент, а именно то, что одной из причин, благоприятст¬вующих разрушительным процессам, было смутное чувство фактической истины, ощуще¬ние того, что всё обретшее на современном За¬паде форму религии, особенно христианство, относится к «слишком человеческому» и не имеет почти ничего общего с подлинно транс¬цендентными ценностями, более того, в смыс¬ле общей атмосферы и внутренней структуры мало совместимо с теми предрасположенностями и склонностями, которые свойственны высшему типу человека.
В частности, этому способствовал следую¬щий важный фактор: по сравнению с большин¬ством других традиционных форм христианст¬во имеет увечный характер, поскольку не име¬ет «эзотеризма», то есть внутреннего учения метафизического типа, выходящего за пределы истин и догматов веры, открытых обычному че¬ловеку. Редкие, чисто «мистические» и плохо понятые опыты, пережитые отдельными пред¬ставителями церкви, не могли восполнить это¬го существенного пробела в христианстве как целом. Именно поэтому с появлением так на¬зываемого «вольнодумства» разрушительная работа пошла столь легко, тогда как в традиции иного типа, дополненной корпусом учений бо-лее высокого порядка, чем просто религиоз¬ный, этот процесс мог бы быть остановлен.
Какой Бог был объявлен мертвым? Вот ответ самого Ницше: «Был преодолен только мораль¬ный Бог». Он также спрашивает: «Имеет ли смысл мыслить Бога, стоящего по ту сторону добра и зла?». И отвечает утвердительно. «Бог сбрасывает с себя моральную кожу, но появит¬ся вновь по ту сторону добра и зла». Таким об¬разом, умирает не метафизический, а лишь теистический Бог, Бог-личность, как проекция моральных и социальных ценностей или кос¬тыль для человеческой слабости. Следователь¬но, мыслить Бога в иных терминах не просто возможно, но, как правило, это было свойст¬венно внутренним учениям всех великих не¬христианских и дохристианских традиций, ко-торые, помимо прочего, делали основной упор на принципе недвойственности. Действитель¬но, для этих традиций данный принцип являлся последним основанием мира, началом, пред¬шествующим любым антитезам, включая про¬тивоположность имманентного и трансцен¬дентного, возникающую при их одностороннем рассмотрении, и, следовательно, именно этот принцип придавал всему существованию, включая также все его проблематичные, разру¬шительные и «злые» аспекты, то высшее оправ¬дание, в котором нуждалось свободное миро¬воззрение, должное утвердить себя по ту сто¬рону нигилистических разрушительных про¬цессов. На самом деле ницшеанский Заратустра не возвещает ничего нового, когда говорит: «Всё становление предстает передо мной как божественный танец и как божественный ка¬приз, и свободный мир возвращается к самому себе»: та же идея содержится в хорошо извест¬ном индуистском символе танцующего и иг¬рающего нагого бога Шивы. В качестве другого примера можно вспомнить также учение о трансцендентном тожестве сансары (мира ста¬новления) и нирваны (безусловного), являю¬щееся последней вершиной эзотерической мудрости. В средиземноморском мире, форму¬ла последнего посвящения в таинства гласила: «Озирис — чёрный бог», что также соответст¬вует указанном кругу идей; сюда же можно до¬бавить учения неоплатонизма и некоторых мистиков высокого уровня о безличном и сверхличном метафизическом Едином, и т. д., вплоть до аллегории Вильяма Блейка о «браке неба и ада» и гётевской идеи Бога со «свобод¬ным взором», который в своём суждении не опирается на добро и зло,— идеи, распростра¬нённой в самых различных традициях,— от за¬падной античности до дальневосточного дао¬сизма. Одним из наиболее сильных подтвер¬ждений этой мудрости являются слова, сказан¬ные аскетом европейскому солдату, изготовив¬шемуся убить его: «Ты не обманешь меня! Ты тоже, ты — Бог!».
В ходе того инволюционного процесса, о ко¬тором мы говорили во вступлении, подобные взгляды постепенно исчезают. В таких учени¬ях как буддизм или даосизм переход от метафи¬зического к церковно-религиозному уровню бросается в глаза; это регрессия, являющаяся результатом распространения и профанации внутренней, изначальной доктрины, которую большинство не способно понять и правильно следовать ей. На Западе церковно-религиозное понимание сакрального и трансцендентного, присущее исключительно народным или рег¬рессивным формам других учений, неотврати¬мо стало господствующим и почти исключи¬тельным.
Однако следует отметить, что даже в хри¬стианском мире, за рамками мистики Иоанна, можно найти достаточно указаний на гряду¬щий век высшей свободы; так Иоахим Флорский описывает «третье царство», царство Свя¬того Духа, должное прийти на смену царствам Отца и Сына, именно как царство свободы, сле¬дуя в этом тем же идеям, которыми вдохновля¬лись так называемые «Братья Свободного Духа», провозглашавшие «аномию», свободу от Закона, от добра и зла, причём нередко в та¬ких выражениях, на которые не осмелился бы даже ницшеанский сверхчеловек. Отзвуки по-добных пророчеств можно найти у того же Якопоне из Тоди (Jacopone da Todi), который в своём «Гимне святой нищете и её троичному небу» говорит «не страшитесь ада, не надей-тесь на небеса» или «не радуйся никакому доб¬ру, ни страдай ни от какого несчастья», и далее взывает к «добродетели, не требующей „поче¬му"» и даже говорит об освобождении от самой добродетели, благодаря обладанию всеми ве¬щами «в свободе духа»,— что соответствует для него внутреннему, символическому истин¬ному смыслу «нищеты».
Из всего этого можно сделать вывод, что в своей совокупности представления, считав¬шиеся на христианском Западе основными и неотъемлемыми элементами всякой «истин¬ной» религии,— Бог-личность теизма, мораль¬ный закон с санкциями рая и ада, ограниченная концепция провиденциального порядка и «мо¬ральной и рациональной» целесообразности мира, вера, покоящаяся на преимущественно эмоциональной, сентиментальной и подсозна¬тельной основе,— напротив, скорее не имеют ничего общего с метафизическим мировоззре¬нием, той концепцией, наличие которой чётко засвидетельствовано в мире Традиции. Итак, удар поражает только Бога, мыслимого как центр тяжести всей этой исключительно рели¬гиозной системы. Но тому, кто воспринимает все процессы распада, к которым привел путь, избранный нынешней цивилизацией, в послед¬нее время, как испытание для собственных сил, можно даже сказать для их «веры» в выс¬шем смысле этого слова, открывается перспек¬тива новой субстанциальности. С Бога, в конце концов ставшим «опиумом» или придатком мелкой морали, которой буржуазный мир под¬менил великую мораль, спадает «моральная кожа». Но главное ядро, представленное мета¬физическими доктринами типа вышеперечис-ленных, для тех кто способен его воспринять и пережить, остаётся неуязвимым, недоступным всем нигилистическим процессам, противосто¬ит любому разложению.
После это важного пояснения и расшире¬ния перспектив приступим к сбору того, что во всей рассмотренной до настоящего момента тематики сегодня может иметь положи¬тельную ценность для интересующего нас типа человека.
Итак, в плане мировоззрения речь идёт о концепции реальности, освобождённой от ка¬тегорий добра и зла, но имеющей метафизиче¬ское, а не натуралистическое или пантеистиче¬ское основание. Так же как великий закон ве¬щей и Абсолют, Бытие не ведает ни добра, ни зла. Добро и зло существуют исключительно с точки зрения некой цели, но что является кри¬терием для оценки смой этой цели, а следова¬тельно, и для последнего узаконения некого действия или некого существования? Даже в богословской концепции Провидения, рождён¬ной попытками, предпринятыми теистической теодицеей дабы удержать понятие морального Бога, неизбежно появляется идея Великой Экономии, которая включает в себя зло, где это зло является всего лишь частным аспектом высшего порядка, превосходящего мелкие че¬ловеческие категории индивида и общности индивидов.
«Другой мир», подвергшийся нападению со стороны европейского нигилизма и отрицае¬мый им как чистая иллюзию или осуждаемый как бегство от действительности, не есть иная реальность; это иное измерение реальности, где реальное, не отрицаясь, приобретает абсолютный смысл в непостижимой обнажённости чистого бытия.
Таким образом, в эпоху разложения это яв¬ляется главной основой мировоззрения, соот¬ветствующего человеку, вернувшемуся к са¬мому себе, который должен подвергнуть испы¬танию собственную силу. Он должен стать центром для самого себя, констатировать или открыть высшее тожество с самим собой, по¬чувствовать в себе измерение трансцендент¬ности и зацепиться за него как за якорь, так чтобы он стал чем-то вроде дверной петли, ос¬тающейся неподвижной, даже когда хлопают дверью (образ Майстера Экхарта). Начиная с этого момента любое «заклинание» и любая молитва становятся экзистенциально невоз¬можными. Наследство «Бога», которое не ос¬меливался принять Кириллов в своём светлом безумии, заключается в спокойном ощущении присутствия незыблемого совершенного зна¬ния, превосходства над жизнью в сердце са¬мой жизни. По сути, именно в этом заключён более глубокий смысл сказанного о «новой знати»: «Именно в том состоит божествен¬ность, что существуют боги и нет никакого Бога». Здесь можно использовать следующий образ: луч в своём движении вперёд, не имея нужды возвращаться назад, несёт в себе силу света и импульс центра, бывшего его источником. Это значит также полное принятие собст¬венной позиции, что исключает возможность религиозных кризисов, то есть избавляет от «чувства оставленности Богом», поскольку на этой стадии это было бы равнозначно Богу, ко¬торый сам покинул себя самого. Точно так же здесь нет места и возможности отрицанию Бога, так как отрицать Бога или сомневаться в Нем, означало бы отрицать или сомневаться в себе самом. Поскольку исчезает идея Бога-личности, Бог перестает быть «проблемой», предметом «веры» или душевной потребности, понятия «верующий», так же как и «неверую¬щий» или «вольнодумец», становятся бессмыс¬ленными. Мы оказываемся по ту сторону как теизма, так и атеизма.
Чётко установив этот момент, можно для на¬чала показать также то, как нужно принимать экзистенциальный вызов, который бросает нам всё негативное, трагическое, причиняющее страдание, проблематичное и абсурдное в жиз¬ни. Ещё Сенека говорил, что ни одно зрелище не доставляет столько удовольствия богам, как вид высшего человека, сражающегося с обру¬шившимися на него несчастьями; лишь это по¬зволяет ему познать свою силу — и Сенека до¬бавляет: только достойных людей следует по¬сылать на самые опасные позиции и доверять им исполнение наиболее сложных заданий, трусливых же и слабых лучше оставлять в тылу. Также хорошо известно правило: «То, что нас не ломает, делает нас сильнее». Прав¬да, в нашем случае в основе этой неустрашимо¬сти должно лежать измерение трансцендент¬ности в себе: именно оно должно быть удосто¬верено и подтверждено во всех ситуациях, где царит хаос и разложение, оборачивая их к соб-ственной пользе. Это противоположно дерзко¬му упрямству, присущему физической индиви¬дуальности, во всех его формах, как односто¬ронне стоических, так и ницшеанских. Напро¬тив, речь идёт об осознанном пробуждении в себе иного начала и активации своей силы в ис¬пытаниях, которые, однако, не просто претер¬певают, но к которым стремятся, о чём мы пого¬ворим позднее. Это никогда не следует упус¬кать из виду.
В некоторых случаях столкновение с реаль¬ностью и возможная травма, являющаяся ре¬зультатом этого столкновения, могут исполь¬зоваться сегодня не для подтверждения и уве¬личения уже имеющейся силы, но для её про¬буждения. Это происходит тогда, когда только тонкая перегородка отделяет в личности прин¬цип бытия от чисто человеческого индивиду¬ального начала. Уныние, опустошенность, чув¬ство трагичности существования и другие со¬стояния подобного рода, отрицательным выходом из которых становится религиозное об¬ращение, в случае положительной реакции могут привести к указанному пробуждению. Так, например, даже в новейшей авангардной литературе иногда встречаются отдельные лю¬бопытные свидетельства мгновений освобож¬дения, достигаемого среди разложения. Доста¬точно одного примера, взятого из уже цитиро¬ванного нами автора. Генри Миллер, оказав¬шийся в самом центре хаотического распада бессмысленной жизни, впавший в остолбене¬ние перед этим «грандиозным крушением все¬го мира», испытывает видение, в котором все вещи оправдываются такими, как они есть — «нечто вроде приостановленной, заторможен¬ной вечности, где всё оправдано, оправдано в высшей степени». Ищут чуда вовне,— говорит он — «тогда как счетчик тикает внутри и нет руки, способной до него дотянуться и остано¬вить». Лишь неожиданный удар может это сде¬лать. Тогда в бытие вливается новая сила. Он описывает это так: «Вероятно, чтение произво¬дит впечатление хаотичности, но это уже писа¬лось в живом центре, где хаотичное смещено на края, превращено, так сказать, в необяза¬тельные обрывки мира, к которому я больше не имею касательства». В некотором смысле мы имеем здесь дело с тем разрывом уровня, упо¬мянутом нами чуть выше, который обладает свойством индуцировать новое качество в кон¬туре только «жизни».


 
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Юлиус Эвола - Оседлать тигра (Julius Evola - Cavalcare la Tigre. рус. пер. В.В. Ванюшкиной)
Page 2 of 7«123467»
Search:


free counters


Martial Neofolk wiki     inhermanland-files     discogs     nadeln


теперь появился способ помогать нашему форуму - открыт счёт в яндекс-деньги - 410012637140977 -
это урл визитки
https://money.yandex.ru/to/410012637140977

спецтопик Support of our forum здесь
http://diemilitarmusik.clan.su/forum/67-1503-1


Log In
Registration | Login | Guestbuch | Admin mail
thanks for your registration!
Site
Last forum posts
 Control (29 p) in Power Electronics by Wappen in 12:46 / 22.01.2017
 Stillife (10 p) in Post-Punk / Gothic by Mekhanizm in 22:30 / 21.01.2017
 Nam-Khar (2 p) in Ambient by lomin in 15:45 / 21.01.2017
 Dernière Volonté (43 p) in Martial Industrial by secularlove in 23:00 / 20.01.2017
 Wallenberg (3 p) in Coldwave by irondrakkargbd in 09:30 / 20.01.2017
 Le Syndicat Electronique (3 p) in Minimal Synth by irondrakkargbd in 08:03 / 20.01.2017
 Ke/Hil (12 p) in Power Electronics by Odal in 18:42 / 19.01.2017
 Stahlwerk 9 (24 p) in Martial Industrial by lomin in 15:26 / 19.01.2017
 Waffenruhe (49 p) in Martial Industrial by radiola in 21:45 / 18.01.2017
 Eldar (16 p) in Martial Industrial by Hajasz in 16:41 / 18.01.2017
 Stormfågel (11 p) in Neofolk by RC in 13:07 / 18.01.2017
 Your musik requests (116 p) in Requests by nada88pe in 07:34 / 18.01.2017
 Nový Svět (36 p) in Neofolk by ahnerve in 03:57 / 17.01.2017
 Neue Deutsche Stubenmusi (5 p) in Ambient by tunebug in 18:47 / 16.01.2017
 Himukalt (2 p) in Power Electronics by radiola in 19:57 / 15.01.2017
 Herbst9 (3 p) in Ambient by radiola in 19:19 / 15.01.2017
 Metal 2017 (0 p) in 2017 releases list by Mekhanizm in 16:40 / 12.01.2017
 Sepultura (2 p) in Thrash by Mekhanizm in 16:34 / 12.01.2017
 Stara Rzeka (3 p) in Neofolk by pufa13 in 03:17 / 12.01.2017
 Kammarheit (9 p) in Ambient by lomin in 22:38 / 10.01.2017

1 Mekhanizm 6946 posts
2 Sieg 1649 posts
3 lomin 931 posts
4 up178 260 posts
5 radiola 197 posts
6 pufa13 79 posts
7 sonnenatale 70 posts
8 Nyxtopouli 62 posts
9 ag2gz2 50 posts
10 verbava 46 posts
11 Legivon 36 posts
12 Odal 34 posts
13 Shtik 32 posts
14 HuSStla 30 posts
15 Anahit 28 posts
Statistics

current day users
Mekhanizm #1 RU, gertgebert #3 AT, ipazia55 #9 IT, andthejastriu #141 ES, pufa13 #57 PL, WarSh #60 PT, Odal #65 PT, tolis #79 GR, nada88pe #106 PE, Fa3 #150 RU, nwwww #163 JP, Eisenfresser #242 DE, dyaga #254 UA, RVCtS #255 RU, AlexP #281 SK, mike #291 CN, rhic69 #333 FR, oknot #360 RU, Herr:J #385 FI, dsnhdiv #600 US, ormus #458 GB, josmenar #517 MX, lostintwilight164 #3010 , sonnenatale #784 , danstowers #1055 , gilbertdenee #1056 , Coldwave-Enigma #1067 PT, maggothead #1223 DE, ralfrenk #1251 , iamspoonb #1269 , angmig #1646 , louisduprasx #1663 , 694290056 #1817 , dendobrates6969 #1867 , carnacaran #2007 , aaoa666 #2489 , gabriellehmann #2513 , maladjustedperson #2605 , autonomousgamingdrone #2654 , ww #3036 CN, ByRopesThruDirt #3084 US, 66 #3141 CN, secularlove #3168 US, colostomy1978 #3170 , triariipanzer #3197 , late_night_moscow #3222 HR, Kampfkatze #3303 UA, okgc37 #3307 ,
News feeds
Heathen Harvest

Lenta