Le Silence Des Ruines - Quis ut Deus Der Blutharsch - What Makes You Pray Godflesh – Post Self Traum-er Leben – Winterstarre II Et Nihil – Nor Am I Dark Awake – Atropos Of Eudaimonia Area Bombardment – Republic Arcana – Petrichor Svartsinn – Morkets Variabler In The Nursery – 1961
Macelleria Mobile Di Mezzanotte – Hiver Noir Rome feat. Thastroem Changes - Psychonautika Various - Valuables And Unreleased Genocide Organ - Civilization Camerata Mediolanense - Le Vergini Folli The Grey Wolves - Exit Strategy Arnica - Cabeza De Lobo Art Abscons - The Separate Republic While Angels Watch - Interregnum
  FaceBook VK Telegram Neu posts Search RSS
Page 1 of 11
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Юлиус Эвола - Восстание против современного мира (избр. рус. главы + full english pdf)
Юлиус Эвола - Восстание против современного мира
MekhanizmDate: Sa, 20.12.2014, 22:52 | Post # 1
Marshall
Group: Admin
Posts: 7363
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Юлиус Эвола - Восстание против современного мира

Перевод с итальянского Виктории Ванюшкиной (главы 1-16)
Перевод с итальянского А.Д. (глава 20)

Часть I. Мир Традиции

1. Принцип
2. Царственность
3. Полярный символизм. Владыка мира и справедливости
4. Закон, государство, империя

Часть II. Происхождение и облик современного мира

16. Цикл закрывается
20. Мужчина и женщина




full english version: pdf 18 mb Yadi.sk


 
MekhanizmDate: Sa, 20.12.2014, 22:53 | Post # 2
Marshall
Group: Admin
Posts: 7363
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Часть I. МИР ТРАДИЦИИ

Глава 1. Принцип

Для понимания как традиционного духа, так и современного мира, каковой является отрицанием этого духа, необходимо начать со следующего основополагающего пункта: доктрины двух природ.

Существует физический порядок и порядок метафизический. Существует смертная природа и природа бессмертных. Существует высший регион "бытия", и низший — "становления". Обобщая, можно сказать, что существует зримый и осязаемый мир, но прежде, по ту сторону его существует незримое и неосязаемое, то есть сверхмир, принцип и истинная жизнь.

Во всем традиционном мире, как на Востоке, так и на Западе, в том или ином виде всегда присутствовало это знание, которое было подобно несокрушимой оси, вокруг которой выстраивалось все остальное.

Именно знание, а не "теория". Поскольку для современного человека постичь его сложно, необходимо начать с идеи, состоящей в том, что традиционный человек знал реальность куда более широкого порядка бытия, нежели тот, которому нынче соответствует слово "реальное". Сегодня, по сути дела, под реальностью мыслится лишь чисто телесный мир, ограниченный временем и пространством. Конечно, отдельные люди допускают существование чего-то, выходящего за рамки чувственного мира: но поскольку это допущение всегда принимается в порядке гипотезы или научного закона, умозрительной идеи или религиозной догмы, то в действительности оно остается в указанных рамках: на практике же, то есть на непосредственном опыте, который может отличаться от его "материалистических" и "спиритуалистических" верований, обычный современный человек создает себе образ реальности, опираясь исключительно на телесный мир.

Именно в подобного рода материализме повинны современные люди: их прочие материалистические воззрения, проявляющиеся как философские или научные взгляды, являются вторичным явлением. Таким образом, под подлинным материализмом понимается не мнение или "теория", но реальное состояние, присущее определенному человеческому типу, опыт которого более не позволяет ему уловить нечто большее, чем просто телесные предметы. Поэтому в большинстве случаев современный интеллектуальный бунт против "материалистических" взглядов по сути своей остается тщетной попыткой противодействия тем конечным и второстепенным последствиям, порожденным далекими и глубокими причинами, которые кроются в совершенно иной сфере, нежели в области "теорий".

Опыт традиционного человека, сегодня сохранившийся как пережиток у некоторых так называемых "примитивных" народов, выходил далеко за рамки этих границ. "Незримое" было для них столь же и даже более реально, чем данные физических органов чувств. Кроме того, оно обусловливало и сам образ жизни как индивида, так и коллектива.

Таким образом, если в традиционном понимании то, что сегодня принято называть реальностью было всего лишь одной из возможностей значительно более широкого порядка, то незримое, тем более, не было тождественно "сверхъестественному". Согласно традиции понятие "природа" значило куда большее, чем просто телесный мир видимых форм, на котором сосредоточена современная секуляризированная наука. Напротив, по самой своей сути она составляла часть той же незримой реальности. Было живое чувство "низшего" мира, населенного всевозможными темными и двуличными силами — демонической души природы, основы основ всех ее форм и энергий — которому противостоял недоступный обыденному человеческому сознанию небесный свет высшего региона. Кроме того, к "природе" традиционно причисляли также все чисто человеческое, то есть подчиненное общей судьбе, обрекающей на рождение и смерть, непостоянство, зависимость и порчу, свойственную низшим регионам. По определению порядок "того-что-есть" не имеет ничего общего с человеческими или временными состояниями и условиями: "люди составляют одну расу, боги — другую" — хотя считалось, что обращение к высшему, потустороннему порядку может направить интеграцию и очищение человеческого в нечеловеческом, что, как станет ясно в дальнейшем, являлось сутью и целью всякого подлинно традиционного общества.

Мир бытия и мир становления — вещей, демонов и людей. Впрочем, любой гипостатический1 образ этих двух регионов — астральный, мифологический, теологический или религиозный — возвращал традиционного человека к двум состояниям, служил символом, требующим разрешения во внутреннем опыте или в предчувствии внутреннего опыта. Так в индуистской традиции и, особенно, в буддизме идея сансары — "потока", который властвует над всеми формы нижнего мира — тесно связана с состоянием жизни как слепой жажды, неразумного уподобления. Равным образом, в эллинизме "природа" зачастую была олицетворением вечной "лишенности" того, кто имея собственный принцип и собственный акт вне себя, нескончаемо течет и ускользает от себя — aei reonta — обнаруживая в своем становлении изначальную и радикальную заброшенность, вечный изъян границы. "Материя" и становление в этих традициях выражают то, что в существе составляет неустранимую неопределенность и темную необходимость, бессилие обрести совершенную форму, овладеть собой законным образом: anahkaton и apeiron говорили греки; адхарма называли это на Востоке. Схоласты также выражали сходные идеи, признавая в cupiditas и appetitus innatus корень всякой не искупленной природы. Таким образом, в той или иной форме, человек Традиции обнаруживал в опыте жаждущего уподобления, который помрачает и делает ущербным существо, тайну этого состояния, в котором нескончаемое становление, вечная неустойчивость и возможность нижней сферы предстают как космическо-символическая материализация.

С другой стороны, в обретении и придании себе надлежащей формы, в обладании принципом жизни в себе самом — цельной жизни, не мятущейся более в поисках другого или других ради достижения собственной полноты и оправдания себя, жизни, более не расколотой потребностью в чем-то отличном от себя и иррациональной тягой к внешнему — одним словом, в опыте аскезы видели путь к постижению другого региона, мира состояния "бытия", уже не физического, а метафизического мира — "пробужденной разумной природы" — традиционными образами которого служили солнечные символы, небесные сферы, светоносные или огненные существа, острова и горные вершины.

Таковы "две природы". Кроме того существовало понятие о рождение согласно одной и согласно другой природе, а также переход от одного к другому рождению, ибо было сказано: "Человек это смертный бог, а бог — бессмертный человек".

Традиционный мир знал эти два великих полюса существования и пути, которые ведут от одного к другому. Таким образом, помимо мира во всей полноте его форм как видимых, так и скрытых, как человеческих, так и подчеловеческих, демонических, традиционный человек знал и "сверхмир" — uperkosmia — один как "падение" другого, а другой как "освобождение" первого. Он понимал духовность как то, что выходит за пределы как жизни, так и смерти. Он знал, что внешнее существование, "жизнь" суть ничто, если она не является приближение к сверхмиру, к "более чем жизни", если ее высшей целью не ставится соучастие в нем и активное освобождение от человеческих уз. Он знал, что ложна всякая власть, несправедлив и принудителен всякий закон, бессмысленно и преходяще всякое учреждение, если они не являются властью, законом и учреждением, подчиненным высшему принципу Бытия — данному свыше и устремленному к миру горнему.

Традиционный мир знал Божественную Царскую Власть. Он знал акт перехода — Инициацию (два великих пути приближения к сверхмиру) — героическое Действие и Созерцание; посредников — Обряд и Верность; великую опору — традиционный Закон и Касту; земной символ — Империю.
Таковы основы иерархии и традиционного общества, целиком и полностью разрушенных торжествующей "человеческой" цивилизацией современных людей.


 
MekhanizmDate: Sa, 20.12.2014, 22:55 | Post # 3
Marshall
Group: Admin
Posts: 7363
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Глава 2. Царственность

Любая традиционная форма общества отличается наличием существ, которые ввиду своего врожденного или приобретенного превосходства по отношению к обычному человеческому состоянию, воплощают живое и действенное присутствие высшей силы в самом сердце преходящего порядка. Согласно внутреннему смыслу своей этимологии и изначальному значению своей функции именно таков понтифик, "строитель мостов" или "дорог" — pons в древности означал также дорогу — между естественным и сверхъестественным. Кроме того понтифик традиционно отождествлялся с царем. "По обычаям наших предков царь одновременно был понтификом и жрецом" сообщает Сервий, а в нордической традиции говорилось: "Пусть вождь станет мостом для нас". Таким образом, истинные властители неизменно олицетворяли ту жизнь, которая находится "по ту сторону жизни". Благодаря самому своему присутствию или благодаря их "мостопролагающему" посредничеству, благодаря силе обрядов, которые обретали действенность за счет их силы и их установлений, центром каковых они являлись, духовное влияние пронизывало своим светом весь мир людей, укореняясь в их мыслях, намерениях, действиях: создавая заслон темным силам низшей природы; упорядочивая все многообразие жизни таким образом, чтобы она могла послужить виртуальной основой для реализации света; обеспечивая общие условия благосостояния, "здоровья" и "счастья".

Первичной основой власти и права царей и вождей, то есть тем, что заставляло других подчиняться им, благоговеть перед ними и почитать их, в мире Традиции служило именно их трансцендентное сверхчеловеческое качество, которое было не просто пустой фигурой речи, но могущественной и вызывающий священный трепет реальностью. Чем большим признавался онтологический ранг того, что предшествует и превосходит зримое и временное, тем в большей степени за подобными существами признавалось высшее, естественное и абсолютное право. Чисто политическая концепция верховной власти, возникшая в более поздние времена упадка, и утверждающая, что в основании власти лежат грубая сила и принуждение или такие натуралистические и преходящие качества, как ум, мудрость, ловкость, физическая храбрость, тщательная забота о коллективном благосостоянии, абсолютна чужда традиционным обществам. Напротив, эта основа всегда имела метафизический характер. То есть для мира Традиции совершенно неприемлема идея, состоящая в том, что власть дается властителю теми, кем он управляет, а его авторитет является выражением общества и подчинена его санкции. Сам Зевс дал царям божественного происхождения qemisteV, где qemis (фемис — прим. перев.), как закон, данный свыше, полностью отличается от того, что потом назовут nomoV (номос — прим. перев.), политический закон общества. Таким образом, любая мирская власть зиждилась на духовном владычестве "божественной природы, скрытой под человеческой внешностью". К примеру, согласно индоарийской традиции верховный правитель это не "простой смертный", но "великое божество в человеческом облике". Египтяне видели в своем фараоне воплощение Ра или Гора. Цари Альбы и Рима олицетворяли Януса; ассирийские — Ваала; иранские — Бога света; точно также Тиу (он же Тюр — прим. перев.), Один и Асы были северогерманскими правителями; греческих царей дорическо-ахейского цикла называли diotrefeeV или diogeneeV, что указывало на их божественное происхождение. За многообразием мифических и сакральных образов неизменным принципом оставалось понимание царственности как "имманентной трансцендентности", то есть присутствующей и действующей в мире. Царь — нечеловеческое, сакральное существо — уже самим своим "бытием", своим присутствием являлся центром, вершиной. Одновременно в нем заключалась сила, придающая эффективность совершаемым им обрядовым действиям, в которых видели неотъемлемую часть истинного "царствования" и сверхъестественные опоры общей жизни в рамках Традиции. Поэтому царский сан признавался естественным образом. Он практически не нуждалась в материальной силе. Он утверждал себя, прежде всего, через дух. "Блистателен сан бога на земле — говорится в индоарийском тексте — но опаляет он слабых своим сиянием. Достоин стать царем лишь тот, у кого хватит духа на это". Властелин предстает "последователем учения тех, кто являются богами среди людей".

В Традиции царское достоинство часто олицетворялась солнечным символом. В царе видели те же "славу" и "победу", которые были свойственны солнцу и свету — символам высшей природы — торжествующим каждое утро над мраком. "Восходит как царь на трон Гора живущих, как отец его Ра (солнце) каждый день" — "Я установил, чтобы ты восходил царем Юга и Севера на трон Гора вечно, подобно солнцу" — в таких выражениях описывает это царская египетская традиция. Впрочем, с ней перекликается и иранская традиция, в которой царь почитался причастным "роду богов", "владел самим троном Митры, восходил с Солнцем" и именовался particeps siderum, "Господин мира, здоровье людей, вечный человек, победитель, рождающийся с солнцем". А формула посвящения гласила: "Ты мощь, ты сила победы, ты бессмертный... Блистающий златом в лучах зари восходите вы вместе, Индра и солнце", c обращением к Rohita "победоносной силе", олицетворению аспекта солнечности и божественного огня (Агни) в индоарийской традиции говорится: "Продвигаясь вперед, он (Агни) создал в этом мире царский сан. Тебе вручил он царский сан, рассеяв твоих недругов". В древнеримских описания Бог Солнца вручает Императору державу, эмблему всемирного господства; солнечный принцип отражают выражения, используемые для обозначения незыблемости и владычества Рима: sol conservator, sol dominus romani imperii. "Солнечным" было последнее римское вероисповедание, поскольку последний представитель древней римской традиции Император Юлиан возводил свою династию, свое происхождение и царское достоинство именно к солнечности, как духовной силе, излучаемой "сверхмиром". Этот солнечный отблеск лежал и на гибеллинских императорах — выражение deitas solis применимо и к Фридриху II Гогенштафену.

Однако, эта солнечная "слава" или "победа", связанная с царственностью, не сводилось к простому символу, но была метафизической реальностью, отождествляемой с действенной нечеловеческой силой, который владел царь как таковой. Наиболее характерным образом эта идея выражалась в традиции маздеизма: здесь хварно (hvareno) (в последнее время более распространенными выражениями являются hvorra или farr (фарн — прим. перев.)) — "слава", которой обладает царь — это сверхъестественный огонь, присущий небесным и, прежде всего, солнечным сущностям, и одаряющий царя бессмертием и победой. Победой, которую — как станет ясно в дальнейшем — следует понимать в двух смыслах как мистическую и как военную, причем эти смыслы не исключают один другой, но, напротив, тесно взаимосвязаны. У неиранских народов, в более позднее время, понятие хварно смешалось с "удачей", tuch; в таком понимании оно вновь возникает в римской традиции в виде "царской удачи", которую Цезари путем обряда передавали своим наследникам и каковую следует понимать как активное, "триумфальное" принятие самой персонифицированной "судьбы" города — tuch polewV — предопределенной обрядом его основания. Царский римский атрибут felix надо понимать в том же контексте, в смысле обладания сверхъестественным качеством. В ведической традиции появляется равнозначное понятие: агни-вайшванара, понимаемое как духовный огонь, ведущий царя-завоевателя к победе.

В древнем Египте царя называли не просто Гор, но "Гор сражающийся" — Hor aha — чтобы обозначить этот характер победы или славы солнечного начала в верховном владыке: который, к тому же, в Египте не только обладал божественным происхождением, но также "назначался" таковым, и это его звание периодически подтверждалось посредством обрядов, воспроизводящих победу солнечного бога Гора над Тифоном-Сетом, демоном низшего региона. Считалось, что эти обряды обладают властью вызывать "силу" и "жизнь", которые сверхъестественным образом "объемлют" царское существо. Но идеограммой uas, "силы" является скипетр в руках богов и царей, та же идеограмма в наиболее древних текстах заменяется другим скипетром ломаной формы, в котором можно узнать зигзагообразный символ молнии. Царская "сила" таким образом предстает как проявление молниеносной небесной силы; и объединение знаков "жизнь-сила", anshus образует слово, которое также означает "огненное молоко", которым питаются бессмертные, и, в свою очередь, также имеет отношение к uraeus, божественному пламени, то живительному, то грозно разрушительному, змеиный символ которого украшает голову египетского царя. В этой традиционной формулировке различные элементы таким образом совпадают в единой идее власти или неземного влияния — sa — которое является освящением и свидетельством солнечной побеждающей природы царя и "перебрасывается" от одного царя к другому — sotpu — тем самым обуславливая непрерывность и "золото" цепи божественного рода, законно поставленных на "царство". Довольно интересно отметить тот факт, что "слава" фигурирует и в христианстве, как божественный атрибут и, что согласно мистическому богословию в "славе" свершается видение, дающее блаженство. Христианская иконография использует этот символ, изображая его в виде ореола вокруг головы, который явно воспроизводит значение египетского урея и короны, испускающей свет солнечной царственности в ирано-романской традиции.

Согласно дальневосточной Традиции, царь, "сын неба" — t'ien-tze — то есть тот, кто родился на как обычный смертный, обладает "небесными полномочиями", t'ieng-ming, в чем также выражена идея реальной сверхъестественной силы. Эта "небесная" сила, согласно выражению Лао-Цзы, "действует-не-действуя" (wei-vu-wei), то есть производит нематериальное действие, осуществляемое благодаря простому присутствию. Эта сила невидима как ветер, однако ее действие столь же необоримо, как действие природных стихий: силы обычных людей — говорит Мен-Цзы — сгибаются под ней, как сгибается трава под ветром. По поводу "действовать-не-действуя" в одном из текстов можно прочесть следующее: "Люди совершенные, по широте и глубине своей добродетели подобны земле; по ее высоте и блеску подобны небу; по своей протяженности и длительности подобны безграничному времени и пространству. Тот, кто пребывает в этом духовном совершенстве, не выставляет себя на показ, но, однако, подобно земле раскрывает себя в своих благодеяниях; он не движется, но, однако, подобно небу, осуществляет различные превращения; не действует, но, однако, подобно времени и пространству, приводит свои труды к совершенному завершению". Но лишь такой человек "достоин владеть высшей властью и повелевать людьми".

Укорененный в подобной силе или "добродетели", верховный правитель, wang, в древнем Китае обладал высшей функцией центра, третьей власти между небом и землей. Считалось, что от его поведения скрыто зависят процветание или бедствия его царства и моральные качества его народа (от "добродетели", связанной с "существом" царя, а не с его "действиями", зависят добрые или злые поступки его народа). Кроме того, указанная функция центра требовала поддержания того внутреннего "победоносного" образа бытия, о котором говорилось ранее, и которому соответствует смысл известного выражение: "Неизменность в середине" (у нас это обычно почему-то переводят как "золотая середина" — прим. перев.), связанного с учением, которое утверждает, что "в неизменности в середине проявляется небесная добродетель". Если это условие соблюдается, в принципе ничто не способно поколебать установленный ход человеческих дел и государства.

В более широком смысле идея того, что основной и первостепенной функцией царя или вождя является свершение обрядовых и сакральных действий, которые составляют центр тяжести жизни в традиционном мире, была широко распространена в традиционных обществах — от доколумбовского Перу и Дальнего Востока вплоть до греческих городов и Рима — тем самым подтверждая уже указанную неотделимость царского сана от жреческого или понтифика. "Цари — говорит Аристотель — обладают этим саном, поскольку они являются жрецами общего культа". Первой из обязанностей царей Спарты было исполнение жертвенных обрядов, то же можно сказать и о первых царях Рима, а также о многих правителях имперского периода. Царь, обладавший неземной силой, укорененной в "более-чем-жизни", естественным образом представал как тот, кто по преимуществу способен обеспечить действенность силам обрядов и открыть пути, ведущие в высший мир. Поэтому в тех формах традиции, где имеется отдельная жреческая каста, царь, согласно своему изначальному положению и функции принадлежит к этой касте и по сути дела является ее главой. Кроме Рима начального периода, то же самое можно сказать и о древнем Египте (именно для того, чтобы не утратить своей способности придавать действенность ритуалам, фараон ежедневно повторял обряд, который обновлял в нем божественную силу), а также Иране, где, как написано у Фирдоуси, и как сообщает Ксенофонт, царь, который согласно своей функции воспринимался как образ бога света на земле, принадлежал к касте магов и возглавлял ее. Кроме того, у некоторых народов имелся обычай свергать и даже убивать властителя в случае несчастья или бедствия — поскольку это казалось знаком уменьшения мистической силы "удачи", благодаря которой он получал право стать во главе народа — подобный обычай, несмотря на то, что он является явным признаком суеверного вырождения, можно отнести к тому же порядку идей. У нордических племен, вплоть до времен готов, где также сохранялся принцип царственной святости (царь считался одним из Асов или полубогом), который побеждает благодаря своей силе "удачи" — quorum quasi fortuna vincebat — несчастье означало не столько отсутствие мистической силы "удачи", ослабшей в царе, но воспринималось скорее как следствие некого поступка, совершенного им в качестве смертного индивида, что и вело к параличу его объективной действенности. Так например, согласно традиции, вследствие своего отступления от основной арийской добродетели (истине), в результате того, что он осквернил себя ложью, "слава", мистическая действенная добродетель покинула древнего иранского царя Йиму. Вплоть до времен франков-каролингов Средневековья, в рамках христианства иногда созывались советы Епископов для расследования того, какие проступки со стороны представителей светской или церковной власти стали причиной конкретного бедствия. Это были последние отзвуки указанной идеи.

Таким образом требовалось, чтобы верховный владыка сохранял символическое и солнечное качество непобедимости — sol invictus, hlioV anikhtoV — или же состояние центральности, которому собственно и соответствует дальневосточная идея "неизменности в середине". В ином случае, сила, а вместе с ней и функция могла перейти к тому, кто мог доказать, что более достоин ее. Уже здесь можно указать на один из случаев, при котором понятие "победы" становится точкой пересечения различных значений. В связи с этим наибольший интерес представляет древняя легенда о Царе Немийской рощи (взятая в ее наиболее сокровенном смысле), сан которого, одновременно царский и жреческий, переходила к тому, кто сумел победить и убить его — известна попытка Фрезера связать с этой легендой разнообразные традиции подобного типа, распространенные по всему миру.

Здесь испытание, как физическое сражение, является лишь материалистическим отражением того, чему свойственен высший смысл, и что следует отнести к общей идее "божественного суда", о которой речь пойдет в дальнейшем. Что касается наиболее глубокого смысла, скрытого в этой легенде о царе-жреце из Неми, то необходимо помнить, что согласно традиции померятся силами с Rex Nemorensis имел право лишь "беглый раб" (т.е. в эзотерическом смысле, существо, освободившееся от уз низшей натуры) который предварительно должен был овладеть веткой священного дуба. Этот дуб олицетворяет "Дерево Мира", которое в других преданиях является наиболее употребительным символом для обозначения изначальной силы жизни, а также силы победы: таким образом, это означает, что только существо, смогшее стать причастным этой силе, могло надеяться отобрать сан у Немийского Царя. Относительно сана, обретаемого таким способом, необходимо отметить, что дуб, а также роща, "rex" которой был царственный жрец из Неми, связаны с Дианой, а Диана, в свою очередь, была "супругой" царя лесов. Великие азиатские божества жизни в древних традициях восточного Средиземноморья часто выступали в облике священных деревьев; начиная от эллинистического мифа о Гесперидах вплоть до нордической богини Идунн и галльского божества из Маг Мелла, обители божеств сияющей красоты и месторасположения "Древа Победы" и т.д. и т.п.. В этих легендах постоянно подчеркивается символическая традиционная связь между женщинами (или богинями, силами жизни, бессмертия и мудрости) и деревьями.

Итак в образ Немийского Царя через символы раскрывается идея царственности, вытекающая из брака или овладения мистической силой "жизни" (и одновременно трансцендентного знания и бессмертия), олицетворяемой как богиней, так и Деревом. Впрочем, Немийская легенда передает общий смысл, который можно найти во множестве других традиционных мифов и легенд, повествующих о победителе или герое, который как таковой овладевает женщиной или богиней, каковая предстает в других традициях или в косвенном значении хранительницы плодов бессмертия (женские фигуры, связанные с символическим деревом в мифах о Геракле, Ясоне, Гильгамеше и т.д.) или же в прямом значении воплощения оккультной силы мира и жизни или же нечеловеческого знания, либо, наконец, как воплощение того же принципа владычества (рыцарь или неизвестный легендарный герой, который становится царем, когда овладевает таинственной принцессой).

Некоторые из древних преданий, касающиеся женского истока царской власти поддаются истолкованию в этом ключе. В этом случае их смысл оказывается прямо противоположным тому матриархальному, о котором будет сказано в свое время. По поводу Дерева не лишено интереса отметить, что и в некоторых средневековых легендах оно связано с имперской идеей: последний Император прежде чем умереть, вешает на "Сухое Дерево", растущее обычно в символическом мире "пресвитера Иоанна", свои скипетр, корону и щит, точно также умирающий Роланд вешает на Дерево свой нерушимый меч. В другом случае мы также встречаемся с символическим содержанием: Фрезер раскрывает связь существующую между ветвью, которую должен был сорвать бежавший раб со священного дуба в Неми, чтобы добиться победы над Лесным Царем и ветвью, которая помогает Энею живым сойти в ад, т.е. живому проникнуть в незримое. Одним из даров, который Фридрих II получил от таинственного "пресвитера Иоанна" было как раз кольцо, позволяющее стать невидимым (то есть переносящее в бессмертное и незримое: в греческих преданиях невидимость героев часто соответствует их переходу к бессмертной природе) и приносящее победу; точно также как Зигфрид в песне о Нибелунгах (VI), обладая той же символической добродетелью становится невидимым, покоряет и вступает в царственный брак с божественной женщиной Брюнхильдой. Брюнхильда подобно Сигрдриве в "Речах Сигрдривы" предстает как богиня, наделяющая "пробудивших" ее героев, словами знания и победы, заключенными в рунах.

Остатки традиции, в которых еще встречаются темы, содержащиеся в древней саге о Лесном Царе, сохраняются вплоть до конца Средневековья и даже позднее, неизменно сохраняя связь с древней идеей, утверждающей, что законная царственность способна также особым и конкретным — можно даже сказать "опытным" путем — проявлять знаки своей сверхъестественной природы. Приведем всего лишь один пример: накануне столетней войны, Венеция обратилась к Филиппу де Валуа с просьбой доказать свое законное право на престол одним из следующих способов. Первым способом была победа, которую Филипп должен был одержать над своим соперником в поединке, что заставляет вспомнить о Rex Nemorensis и мистическом свидетельстве, заключенном в победе. Относительно других способов, в одном из текстов того времени говориться: "Если Филипп де Валуа действительно является, как он то утверждает, королем Франции, пусть он докажет это встав лицом к лицу с голодными львами, ибо львы никогда не причинят вреда настоящему королю: или же пусть он совершит чудо исцеления больных, как это делали другие настоящие короли. В случае неудачи, он будет признан недостойным королевства". Сверхъестественное могущество, проявлявшееся в победе или в чудотворстве, даже в период царствования Филиппа де Валуа, который уже утратил связь с изначальными временами, тем не менее, неразрывно связано с традиционной идеей подлинного и законного царствования. И даже принимая во внимание возможное фактическое несоответствие отдельных личностей принципу и функции, сохраняется мнение, что "поклоняться царям заставляют, главным образом, их божественные добродетели и силы, свойственные им одним и никому более". Жозеф де Местр писал: "Бог делает царей в буквальном смысле. Он подготавливает царские роды, следит за их созреванием среди облака, скрывающего их происхождение. Затем они прорастают, увенчанные славой и честью; они покоряют — и это великое знамение их законности. Они возвышаются как бы сами собой, без насилия, с одной стороны, без четкого намерения, с другой. Это своего рода чудесное спокойствие, которое сложно выразить словами. Законная узурпация представляется мне наиболее уместным (хотя и несколько дерзким) выражением для определения подобного рода происхождения, которое время торопится освятить".


 
MekhanizmDate: Sa, 20.12.2014, 22:56 | Post # 4
Marshall
Group: Admin
Posts: 7363
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Глава 3. Полярный символизм. Владыка мира и справедливости

Можно связать изначальную и цельную концепцию царской функции со следующим циклом символов и мифов, которые посредством различных образных описаниях и транспозиций, ведут к одному и тому же.

В качестве отправной точки можно взять индуистское понятие чакраварти или "вселенского Владыки". Некоторым образом в этом понятии можно увидеть архетип царской функции, по отношению к которому отдельные конкретные формы царственности, если они соответствуют традиционному принципу, представляют более или менее завершенные образы или — с другой точки зрения — частные примеры. Чакраварти дословно означает Господин или Вращатель Колеса — что снова приводит нас к идее центра, которая соответствует также внутреннему состоянию, определенному образу жизни — или, лучше сказать, определенному типу существа.

Действительно, колесо, является также символом сансары, потока становления (kukloV the genesewV "круг поколений" или же kukloV anagkhV, rota fati (колесо рока — прим. перев.), "колесо необходимости" у эллинов), а его неподвижный центр, таким образом, выражает внутреннюю духовную устойчивость того, кто не принадлежит этому потоку и как таковой способен, согласно более высокому принципу, обуздывать и подчинять себе энергии и виды деятельности, связанные с низшей природой. В этом случае чакраварти предстает в образе дхармараджа, как "Владыка Закона" или "Колеса Закона". У Кун-цзы (он же Конфуций — прим. перев.) читаем по этому поводу: "Тот, кто господствует посредством Добродетели [небесной] подобен полярной звезде. Она пребывает недвижимой на своем месте, и все звезды вращаются вокруг нее". Отсюда берет свой смысл и понятие "революции", как упорядоченного движения вокруг "неподвижного движителя", понятие, которое в современном мире стало синонимом подрывной деятельности.

С этой точки зрения царственность, таким образом, обретает значение "полюса", которое возвращает нас к общему традиционному символизму. К примеру, кроме Мидгарда — центральной божественной земли нордической традиции — можно вспомнить указание Платона: Зевс держит совет с богами для решения судьбы Атлантиды в "своей царственной обители, расположенной в центре мира, откуда можно увидеть одновременно все вещи, участвующие в становлении". Вышеприведенное понятие чакраварти, кроме того, связано с циклом загадочных преданий, описывающих реальное существование "центра мира", имеющего на земле указанную высшую функцию. Изначально отдельные основополагающие символы царского сана были тесно связаны с данным порядком идей. В первую очередь, скипетр, который, согласно одному из наиболее важных своих аспектов, по аналогии связывался с "мировой осью". Затем, трон, "возвышенное" место, неподвижное сидение на котором к уже указанному значению устойчивости, связанной с "полюсом" и "неподвижным" центром, добавляет и другие внутренние, или даже метафизические смыслы. Учитывая изначально известное соответствие между природой царственного человека и той, которая пробуждается за счет инициации, в классических Таинствах часто встречается обряд неподвижного сидения на троне, причем этому обряду придается такое огромное значение, что иногда он может соответствовать самой инициации: понятие teqrouisenoV (воцарившийся на троне) нередко служит синонимом teletesmenoV, т.е. посвященного. Действительно, в некоторых случая в последовательности различных ступеней обсуждаемой здесь инициации qronismoV, воцарение на престол, предшествовало достижению единства с богом.

Тот же символизм воплощен в пирамидальном ассиро-вавилонском зиккурате с плоской крышей, в схеме города иранских верховных правителей (как в Экбатане) и идеальном образе царского дворца чакраварти: так в архитектуре отражается порядок мира, с его иерархиями и подчиненностью неизменному центру. Пространственному положению этого центра в зданиях соответствует то место, где находится трон властителя. И наоборот, как и в Элладе, в Индии формы инициации, в которых используют обряд так называемых мандал, драматизируют прогрессивный переход посвящаемого из профанического и демонического пространства в сакральное, вплоть до достижения центра; а главный ритуал, носящий имя mukatabisheka, состоит в возложении короны или тиары — тот, кто достигает "центра" мандалы коронуется как царь, поскольку он возвышается над игрой сил низшей природы. Кроме того, интересно отметить, что зиккурат, сакральное здание, возвышавшееся над городом-государством и являющееся его центром, в Вавилонии называли "краеугольным камнем" а в Ларсе "кольцом между небом и землей"; темы "камня" и "моста" — уже известная нам дальневосточная формула "третьей власти между Небом и Землей".

Невозможно пренебречь значением этих следов и связей. В частности "устойчивость" имеет тот же двойной аспект. Индоарийская формула посвящения верховных правителей ставит основной акцент на словах: "Будь твердым и непоколебимым... Не уступай. Будь непоколебимым как гора. Будь устойчивым как само небо и твердо удерживай власть в кулаке. Неподвижно небо и неподвижна земля, и прочны также эти горы. Прочен весь мир живущих и также прочен этот царь людей". В египетских формулах царственности устойчивость является важнейшим атрибутом, который дополняет "жизненную силу" властелина. И подобно атрибуту "жизненной силы", о связи которого с тайным огнем речь шла чуть ранее, "устойчивость" также соотносится с небом: знак ded выражает устойчивость "солнечных богов, покоящихся на небесных столбах или лучах". Все это относится к инициатическому порядку, поскольку речь шла вовсе не об абстрактных идеях: согласно египетской концепции "устойчивость", подобно "силе" и "жизни", также является внутренним состоянием и равным образом энергией, "добродетелью", которая как настоящий флюид перетекает от одного царя к другому, поддерживая их сверхъестественным образом.

Кроме того, с эзотерически понимаемым условием "устойчивости" связан "олимпийский" атрибут, а также атрибут "мира". Цари, "черпающие свою древнюю власть от высшего бога и получившие победу из его рук", являются "маяками мира в бурю". После "славы", центральности ("полярности") и устойчивости, мир является одним из главных атрибутов царственности, который сохранялся до сравнительно недавних времен: Данте говорил об императоре миротворце, сан, который носил еще Карл Великий. Естественно, речь идет здесь не о профаническом, внешнем "мире" в политическом понимании — мире, который в лучшем случае является лишь отблеском истинного мира — но о внутреннем и положительном мире, не лишенном связи с "победоносным" элементом, о котором было сказано выше, который выражает не столько прекращение деятельности, сколько ее совершенствование, то есть чистую цельную деятельность, сосредоточенную в самой себе. Речь идет о том мире, который реально свидетельствует о сверхъестественном.

Согласно Кун-цзы, человек, предназначенный к господству, в отличие от обычного человека, обладает "принципом устойчивости и покоя, а не возбуждения", "он несет в себе вечность, а не мимолетные движения радости". Отсюда исходит то спокойное величие, которое выражает неодолимое превосходство, которое покоряет и принуждает к сдаче, не вступая в сражение, мгновенно пробуждая чувство трансцендентной силы, в совершенстве владеющей собой, но готовой разразиться в любой момент, являя собой вызывающий благоговение и внушающий трепет смысл действенной божественной воли (numen). Священный римский мир (pax romana), связанный именно с трансцендентным смыслом imperium, можно считать одним из выражений подобных значений на уровне универсальной исторической реализации; если этос превосходства по отношению к миру, покоряющего спокойствия, безмятежности и одновременно готовности к абсолютному повелеванию остается отличительной чертой аристократического мира, то даже ставшую светской знать следует считать отзвуком этого изначально как царского, так и духовного и трансцендентного элемента.

Чакраварти, вселенский верховный владыка, является не только "господином мира", но и господином "закона" (или порядка, rta) и "справедливости" — дхармараджа. "Мир" и "Справедливость" являются двумя основными атрибутами царственности, которые сохранялись в западной цивилизации вплоть до времен Гогенштауфенов и Данте, пусть даже в том значении, при котором политический аспект ощутимо затмевает высший аспект, который предполагают эти понятия. Кроме того, указанные атрибуты можно найти и у загадочной фигуры Мельхиседека, царя Салема, который на самом деле представляет собой лишь одно из множества образных описаний функции "вселенского владыки": Генон указал на то, что mekki-tsedeq по-еврейски означает как раз "царь справедливости", тогда как Салем, правителем которого он был, является не городом, но — как это следует уже из толкования Павла — означает ничто иное, как "мир". Традиция утверждает превосходство царской жертвы Мельхиседека перед Авраамом — и уже здесь следует отметить крайне значительный факт, что именно Мельхиседек в загадочной средневековой аллегории о "трех кольцах" выступает в качестве провозвестника того, что ни христианство, ни ислам более не знают, что является подлинной религиозностью; между тем как "царственная религия Мельхиседека" нередко отстаивалась гибеллинской идеологией в споре с Церковью.

На подобном уровне, "царь справедливости" соответствует уже использованному выражению дхармараджа "вселенского царя", из чего, кстати, следует, что понятие "справедливости" настолько же выходит за рамки профанического понимания, как и "мир". Действительно, дхарма на санскрите означает также "собственная природа", закон, свойственный данному существу: что, в действительности прямо соответствует тому древнему законодательству, которое иерархически упорядочивает "по справедливости и истине" всякую функцию и форму жизни согласно природе, присущей каждому отдельному существу — свадхарма — в системе, устремленной к высшему миру. Наконец, подобное понимание "справедливости" свойственно платонической концепции государства, которая является чем-то большим, нежели "утопической", абстрактной моделью, и во многих аспектах может считаться отзвуком традиционного устройства более древних времен. У Платона, идея справедливости — qikaiosunh — воплощением которой является государство, находится в тесной связи с oikeiopragia или каждому свое — с принципом, согласно которому каждый должен исполнять функцию, соответствующую собственной природе. Таким образом "царь справедливости" также является первоначальным законодателем, учредителем каст, устроителем учреждений и обрядов — всей этико-сакральной совокупности, которая в арийской Индией обозначалась понятием Дхарманга и которая в других традициях соответствует местной обрядовой системе, с соответствующими нормами индивидуальной и коллективной жизни.

Это предполагает, что царская функция обладает высшей силой познания. "Способность в совершенстве и до глубины понимать изначальные законы всего живого" в дальневосточном понимании, кроме прочего, лежит в основе авторитета и права на власть. Упомянутая ранее маздеистская царская "слава", как hvorra-i-kayani является также добродетелью сверхъестественного интеллекта. И если существуют мудрецы — oi sofoi — которые согласно Платону, должны стоять на вершине иерархии настоящего государства, то здесь указанная традиционная идея обретает более определенную форму. Действительно, под знанием или "философией" здесь понимается наука о "том, что есть", а не та, которая занимается изучением иллюзорных чувственных форм; под знающим подразумевается тот, кто обладая такой наукой, непосредственным знанием того, что обладает высшим характером реальности и одновременно имеет нормативный характер, может эффективно сформулировать законы, соответствующие справедливости, из чего можно сделать заключение, что "пока в государстве правят не мудрецы, а те, кого мы называем царями, не обладают подлинным знанием и для достижения какой-либо цели не совмещают политическую власть и знание, сильные натуры, которые воплощают по отдельности то одно, то другое, понуждаемые необходимостью — до тех пор, не найдется средства, чтобы исцелить те болезни, которые поражают государства и все человечество в целом".


 
MekhanizmDate: Sa, 20.12.2014, 22:58 | Post # 5
Marshall
Group: Admin
Posts: 7363
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Глава 4. Закон, государство, империя

В тесной связи с изложенным до этого момента порядком идей находится то значение, которое как закон, так и государство имели в глазах человека традиции.

В принципе, в качестве предпосылки традиционного понятия закона следует указать трансцендентный реализм. Особенно в арийских формулировках понятие закона имеет сокровенную связь с истиной, реальностью и устойчивостью, присущих "тому, что есть" — в Ведах понятие rta часто имеет то же значение, что и дхарма и используется для обозначения не просто порядка в мире, мира как порядка — kosmoV — но переходит на более высокий план, обозначая истину, право, реальность, тогда как его противоположность anrta, означает ложное, несправедливое, нереальное. Мир закона и соответственно государства равнозначен миру истины и реальности в возвышенном смысле.
Естественным следствием этого становилось то, что для традиционного человека всякий разговор о законах и требование их соблюдения, если они имели чисто человеческое происхождение — индивидуальное или коллективное — представлялось чем-то совершенно неведомым и даже нелепым. Любой закон, объективно считающийся таковым, должен был иметь "божественный" характер: если его признавали таковым, тем самым, признавая и его происхождение из нечеловеческой традиции, то авторитет этого закона был непререкаем, он расценивался как нечто непоколебимое, непреклонное и неизменное, не допускающее обсуждения; любое нарушение закона представляло собой не столько преступление против общества, сколько, прежде всего, имело характер богохульства, святотатства — asebeia — действия, предопределяющего духовную судьбу самого виновника и тех, с кем он был социально связан. Вплоть до Средневековья мятеж против власти и имперского закона считали религиозной ересью, а мятежников — еретиками, врагами собственной природы, восставшими против закона самого своего естества. Тех, кто нарушал законы касты в том смысле, о котором речь пойдет чуть далее, в арийской Индии сострадательно называли павшими, теми, кто упал. Полезность такого закона в современном понимании, то есть как материальной общественной пользы, никогда не служила истинным критерием: конечно эта сторона также учитывалась, однако ее считали второстепенной или дополнительной. Кроме того, существует полезное и полезное, и понятие пользы, которое служит современному человеку последней инстанцией в материальном смысле, традиционно имело значение средства, которое оправдывалось служением более высокой цели. Но повторим, чтобы быть полезным в указанном смысле, требовалось, чтобы закон был чем-то большим, нежели простым и изменчивым порождением человеческой воли. Если его власть была установлена свыше, это удостоверяло его пользу и действенность: включая те случаи, когда опыт в самом грубом и непосредственном аспекте не подтверждал этого и даже с некоторой точки зрения опровергал его пользу, поскольку "сложны и неуловимы извивы Небесного Пути". Так в традиционном мире система законов и обрядов всегда имела отношение к божественным законодателям или к посредникам божественного, в которых в различных формах проявляет себя, в зависимости от данной земли и народа, "Владыка центра" в указанной функции "царя справедливости". И даже в последние времена, после введения принципа голосования, формально традиция частично сохранялась, так как решение народа не всегда считалось достаточным и для того, чтобы новые законы вошли в силу требовалось одобрение первосвященников и благословение богов.

Кроме того, поскольку законы и учреждения были даны свыше, то, как таковые, в рамках всякого подлинно традиционного устройства общества они были устремлены к миру горнему. Политическое, экономическое и социальное устройство, создаваемое во всем лишь для временной жизни, свойственно исключительно современному миру, то есть миру антитрадиционному. С точки зрения Традиции значение и конечная цель государства были в некотором роде трансцендентными, не ниже тех, на которые позднее притязала католическая Церковь на Западе: государство было явлением "сверхмира" и путем в "сверхмир". Само выражение государство status (от iotanai = стоять, если даже эмпирически оно возможно и ведет свое происхождение от той формы общественной жизни кочевых племен, которая складывалась у них на постоянной стоянке) тем не менее, может отражать и высшее значение, свойственное порядку, нацеленному на иерархическое соучастие в духовной "устойчивости", в противоположность временному, неустойчивому, изменчивому, хаотическому и партикуляристскому характеру, присущему натуралистическому существованию; то есть порядку, являющемуся практически действенным отражением мира бытия в мире становления, что подтверждают уже упомянутые ранее слова из ведического царского посвящения: "Незыблем весь мир живущих и столь же незыблем этот царь людей". Поэтому с традиционными империями и государствами нередко связывали символы "центральности" и "полярности", которые, как мы уже видели, связаны с архетипом царственности.

Так древняя китайская Империя носила имя "Серединной Империи", места, которому в древнейших нордических памятниках соответствует Мидгард, также имеющий значение центрального места, середины мира; точно также имперская солнечная столица инков называлась Cuzco, что, по всей видимости, переводится как "пуп" (в смысле центра) земли, то же значение можно найти в символическом названии Дельф, центра дорической цивилизации. Аналогичные ссылки можно с легкостью отыскать и во множестве других традиций, повествующих о древнем смысле государств и традиционных организаций. В общем уже в предыстории символизм "священных камней" отражает те же идеи, а поклонение камням порождено преимущественно фантазией современных исследователей. Омфалос, священный камень представляет собой не просто символическое изображение формы мира; его смысловое происхождение от греческого "пупок" ведет в частности — как уже было сказано — к идее "центра", "точки устойчивости", что связано в том числе с так называемой сакральной географией: так "священный камень", как предмет обряда, нередко и не случайно помещался в избранное место, являющееся центром традиции, связанной с определенным историческим циклом или народом, и, как правило, играл роль "небесной первоосновы", как то было с камнями, упавшими "с неба", то есть с метеоритами. В связи с этим можно вспомнить lapis niger (черный камень) древней римской традиции и the stone of the destiny, вещий камень, также имевший черный цвет в кельтско-британской традиции, который ценили за приписываемую ему способность указывать законных королей. Это тот же порядок идей, согласно которому у Вольфрама фон Эшенбаха Грааль, как таинственный "божественный камень", обладает властью выявлять тех, кто достоин носить королевский сан. Наконец, отсюда становится понятен смысл символического испытания, которое состояло в способности извлечь меч из камня (Тезей в Элладе, Зохраб (Sohrab) в Персии, король Артур в древней Британии и т.д.).

Учение о двух природах — основа традиционного мировоззрения — отражается в отношениях, которые, согласно традиции связывают государство и народ, demos. Идея, утверждающая, что государство берет свое начало в народе и в нем же имеет основу своей законности и смысла является типичным идеологическим извращением, свойственным современному миру, свидетельством регресса. То есть эта идея возвращает к натуралистическим социальным формам, лишенным духовного узаконения. Принятие подобной точки зрения неизбежно обуславливает дальнейший упадок, вплоть до коллективистского мира масс и абсолютной демократии, что естественно вытекает из самого закона регрессирующих каст. Согласно же традиционной концепции дело обстоит прямо противоположным образом. Государство представляет собой олимпийский и небесный принцип, тогда как народ воплощает подземный и "инфернальный" принцип, подобно тому, как "идея" и "форма" — nouV — относятся к "материи" и "природе" — ulh — или же подобно противостоянию светлого мужского, дифференцирующего, индивидуализирующего и оплодотворяющего мужского начала по отношению к неустойчивой, смешанной и темной женской субстанции. Это два полюса, между которыми существует внутреннее напряжение, каковое в традиционном мире снималось за счет определенного преображения и данного свыше порядка. Поэтому само понятие "естественного права" является чистой выдумкой, которую используют к своей выгоде антитрадиционные, подрывные силы. Нет "доброй" по самой себе природы, в которой были бы изначально в сложившемся виде заложены незыблемые принципы права, равноценного для каждого человека. Даже, если этническая субстанция возникает в некотором смысле как уже "сложившаяся природа", то есть как природа, в которой наличествуют некоторые простейшие формы порядка, тем не менее, эти самые формы — если только они не являются остатками и следами предшествующих влияний — не имеют духовного значения до тех пор, пока они не освящаются за счет своей причастности к высшему порядку в виде государства или подобной традиционной организации, основанной свыше. По сути своей субстанция демоса всегда демонична (в древнем, а не христианско-моральном понимании этого слова), она всегда нуждается в очищении, освобождении для того, чтобы стать силой и материей — dunamiV — традиционной политической системы, иначе говоря, дабы за пределами этого натуралистического субстрата все более становился явственным качественно дифференцированный и иерархический порядок.

В связи с этим, становится понятно, что первоосновой различия и иерархии традиционных каст было не политическое или экономическое, но именно духовное положение, что в своей совокупности составляло определенную систему, отражавшую степень причастности и соответствующую ступень в борьбе космоса против хаоса и его победы над последним. В индоарийской традиции, помимо деления на четыре основные касты, имелось и более общее и значимое деление, которое непосредственно приводит нас к доктрине двойной природы: это различие между арья или dvija и шудра — первые олицетворяют собой "знатных" и "дваждырожденных", образующих "божественный" элемент, daivja; остальные являются существами, принадлежащими природе и, следовательно, представляют собой смешанный субстрат иерархии, деградирующий по степени снижения традиционного формирующего влияния внутри высших каст, от "отцов семейства" вплоть до брахманов. Таков, строго говоря, изначальный смысл государства и закона в мире Традиции: а следовательно и значение сверхъестественного "формообразования", в том числе в тех областях, где вследствие неполного применения принципа или его последующей материализации и вырождения он не имеет четко выраженного характера.
Из этих предпосылок вытекает потенциальная связь между принципом государства и принципом универсальности: там, где существует влияние, направленное на устроение жизни за пределами природы, эмпирического и возможного существования, неизбежно возникают формы, которые в принципе более не связаны с частным. Измерение универсального в различных обществах и традиционных организациях может представлять различные аспекты, включая те, в которых это измерение выражено менее заметно, чем в других. Действительно "формообразование" всегда сталкивается с сопротивлением материи, которая вследствие своей ограниченности во времени и пространстве, действует как отчуждающее и разъединяющее начало в том, что касается конкретного исторического воплощения единого принципа, который, как таковой, превышает и предшествует своим манифестациям. Кроме того, в любой форме традиционной организации (независимо от ее местных особенностей, эмпирической исключительности, "самобытности" культов и институтов, которые ревностно оберегаются) скрыт более высокий принцип, который вступает в действие, когда данная организация возвышается до уровня и идеи Империи. Так существуют тайные узы влечения и родства между отдельными традиционными формациями и чем-то единым, неделимым и вечным, различные образы которого они представляют собой; и время от времени, эти узы влечения смыкаются, и подобно молнии вспыхивает то, что в каждой из них их превышает, и рождается таинственная сила откровения, обладающая высшим правом, которая неудержимо сметает все частные границы и достигает своей вершины в единстве высшего типа. Именно таковы имперские вершины мира Традиции. На уровне идеалов, традиционную идею закона и государства с имперской идеей связует единая линия.

Было показано, что различие между высшими кастами, как "дваждырожденными", и низшей кастой шудр для индоариев было равнозначно различию между "божественным" и "демоническим". В Иране, кроме того, с высшими кастами также соотносили эманации небесного огня, нисходящего на землю, а точнее говоря, на три различные "высоты": помимо "славы" — хварено — высшей формы, сосредоточенной преимущественно в царях и жрецах, сверхъестественный огонь иерархически разделялся на другие касты, на воинов и патриархальных владык богатства — rathaestha и vastriaya-ishuyant — в двух других отдельных формах, и, наконец, достигал земель, населенных арийским племенем, тем самым "прославляя" их. Таким образом иранская традиция подходит непосредственно к метафизической концепции империи как реальности, по сути своей не связанной с временем и пространством. Ясно прослеживаются две возможности: с одной стороны, ashavan, чистый, "верный" на земле и благословенный на небесах — тот, кто здесь внизу, в своих владениях, увеличивает силу светлого начала: прежде всего, это владыки обряда и огня, обладающие незримой властью над темными влияниями; затем, воины, сражающиеся против дикарей и нечестивцев, наконец те, кто возделывает сухую и бесплодную землю, так как это тоже "воинская служба", ведь ставшая плодородной земля знаменует победу, усиливающую мистическую добродетель арийской земли. И против чистых — anashavan, нечистые, те, кто не имеет закона, не носит в себе светлого начала. Империя, как традиционное единство, управляемое "царем царей", знаменует здесь победу, одержанную светом над царством тьмы в их непрерывной схватке, которая завершается мифом о герое Caoshianç, вселенском владыке грядущего, победоносного и совершенного царства "мира". Наконец, похожая идея встречается и в легенде, согласно которой император Александр железной стеной преградил путь народам Гога и Магога, которые в данном случае олицетворяют "демонический" элемент, обузданный в традиционных иерархиях: однажды подобные люди преуспеют в захвате власти над землей, но будут окончательно разгромлены героем, в котором согласно средневековым сагам вновь воплотится тип вождей Священной Римской Империи. В нордической традиции схожую идею передают бастионы, ограждающие "серединное место" — Мидгард — от стихийных сил, которые должны пасть с наступлением "сумерек богов" — рагнёрека. С другой стороны уже упоминалась связь между вечностью и империей, отраженная в римской традиции, откуда следует трансцендентный, нечеловеческий характер, которого достигает здесь идея "царствования", поэтому языческая традиция приписывала самим богам величие города Орла и Топора (то есть Рима — прим. перев.). В этом заключается глубочайший смысл идеи, согласно которой "мир" не погибнет до тех пор, пока будет жива римская Империя: идея, которая прямо связана с функцией мистического спасения, которую приписывали империи, понимая "мир" не в физическом или политическом смысле, но как "космос", оплот порядка и устойчивости на пути сил хаоса и распада.

Тот же возврат Византии к имперской идее в связи с этим обретает особое значение ввиду того ярко выраженного богословско-эсхатологического духа, которым вдохновлялась эта идея. Здесь также Империя понимается как образ небесного царства, созданного по воле Бога и предопределенного Им. Земной владыка — basileuV autokratwr — являет собой образ Владыки вселенной; как таковой, он может быть только одним и второго такого нет. Он властвует как над временным царство, так и над духовным и его формальное право — универсально: оно распространяется и на те народы, которые в действительности имеют независимое правление, не подчиненное реальной имперской власти, правление, которое является "варварским" и "несправедливым", поскольку основано исключительно на натуралистических предпосылках. Его подданные являются "римлянами" — rwmaioi — уже не в этническом или чисто юридическом смысле, но, как люди, обладающие достоинством и данным свыше благословением, поскольку они живут в мире, который обеспечивается законом, отражающим божественный закон. Поэтому имперская вселенная объединяет в себе категорию "благоденствия", так же как и права в высшем смысле.

С тем же надисторическим содержанием — в смысле сверхъестественного универсального образования, созданного Провидением как средство против греха, необходимого, чтобы очистить павшую природы и указать людям путь к вечному блаженству — идея Империи вновь утвердилась в гиббелинском Средневековье, даже если она и оказалась частично парализованной как противодействием Церкви, так и самой эпохой, в которую уже утратили способность к пониманию и, тем более, к действенной реализации этого принципа в его высшем значении. Так, например, Данте выражает традиционно верную идею, отстаивая за Империей право того же сверхъестественного происхождения и целенаправленности, как те, которыми обладает Церковь, говоря об Императоре, как о том, кто "обладая всем, не может уже ничего больше желать", лишен алчности и поэтому может установить мир и справедливость, а также оградить деятельную жизнь людей, которые, после совершенного греха, не способны устоять перед соблазнами алчности, которые способна обуздать лишь верховная власть. Однако у него эти идеи редко выходят за узкие рамки материального, политического плана. Действительно "совершенные владения" Императора здесь несравнимы с теми внешними, которыми может обладают "кто бы то ни было, но это территориальные владения; алчность понимается здесь не как корень всякой не возрожденной и не отличимой от становления, натуралистической жизни, но как алчность князей, соперничающих за власть и богатство; наконец, "мир" понимается как просто "покой", как чистая предпосылка созерцательной жизни в аскетическо-христианском смысле, а не как "мир" в уже указанном нами ином порядке, к которому принадлежит имперская идея. Но пусть даже как отголосок традиция еще сохраняется. При Гогенштауфенах был ее последний проблеск. Затем на смену империям пришел "империализм" и не осталось ни одного государства, которое представляло бы собой нечто большее, чем временную, партикулярную, национальную и наконец социальную и плебейскую организацию.


 
MekhanizmDate: Sa, 20.12.2014, 23:00 | Post # 6
Marshall
Group: Admin
Posts: 7363
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Часть II. ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ОБЛИК СОВРЕМЕННОГО МИРА

Глава 16. Цикл закрывается

а) Россия

В большевистской революции проявились типичные черты, которые, на наш взгляд, заслуживают особого внимания. Романтические, хаотичные и иррациональные моменты, присущие другим революционным движениям и, в первую очередь, французской революции, сыграли в ней гораздо менее значительную роль. Большевизм, напротив, характеризует расчётливость, хорошо продуманный план и совершенная техника. Сам Ленин от начала до конца подходил к проблеме пролетарской революции как математик, решающий задачу высших исчислений, холодно и беспристрастно анализируя мельчайшие ее детали. Согласно его словам: "Мученики и герои не нужны нашей революции: нам требуется логика и железная рука. Наша задача состоит не в том, чтобы низвести революцию до уровня дилетантов, но в том, чтобы поднять дилетанта до революционного уровня". Это высказывание прекрасно дополняла деятельность Троцкого, для которого проблема восстания и государственного переворота была не столько проблемой организации народных масс, сколько чисто технической задачей, требующей применения специализированных и хорошо организованных подразделений1.

Большевистские главари безжалостно следовали своим идеям. Им были безразличны те следствия, те невиданные бедствия, к которым ведет практическое применение абстрактных принципов. Человека для них не существовало. В большевизме элементарные силы воплотились в группе людей, которые соединяли в себе зловещую устремленность фанатика с совершенной логикой, методом, и мировоззрением, свойственном технику, взгляд которого устремлен исключительно на орудие, наиболее пригодное для достижения цели. Лишь на второй стадии, ими же вызванной и во многом удерживаемой в предустановленных рамках, высвободились те подспудные силы, которые скрывались в недрах древней Российской Империи. Установился режим массового террора, направленный на разрушение и неистовое искоренение всего, связанного с бывшим господствующим классом и русско-боярской цивилизации в целом.

С этим связана и другая отличительная черта, состоящая в том, что если предшествующие революции в своей бесовской одержимости практически всегда ускользали из рук своих творцов, пожирая своих детей, то в России это произошло лишь в незначительной степени: установилась преемственность власти и режима террора. Неумолимая логика красной революции не останавливалась перед уничтожением и безжалостной критикой тех большевиков, которые пытались уклониться от ортодоксальной линии, невзирая на личности и безо всяких угрызений совести по поводу используемых средств. Однако значительных кризисов или колебаний в целом практически не наблюдалось. Это сколь показательная, столь и зловещая черта. Она явилась предвестницей эпохи, в которой темные силы уже не скрываются как прежде под личиной, но сливаются с человеческим миром, находя приемлемое для себя пристанище в тех людях, у которых одержимость уживается с блестящим интеллектом, методом, совершенным умением властвовать. Это одна из наиболее отличительных черт конечной фазы каждого цикла.
Что до самой коммунистической идеи, то во избежание иллюзий, следует постоянно помнить о сосуществовании в коммунизме двух истин. Одна, так сказать внутренняя, имеет догматический и незыблемый характер, соответствует принципиальным основам революции и сформулирована в трудах и директивах первого большевистского периода. Вторая — изменчивая, "реалистическая" истина, которая время от времени подвергается различным поправкам. Довольно часто она даже прямо противоречит первой, допуская временный компромисс с "буржуазными" идеями (патриотизм, смягчение идеи коллективизации, славянский миф и т.д.). Однако многообразие этой второй истины отбрасывается в сторону, как только достигнута поставленная тактическая задача. Все эти мнимые уступки служат лишь средством для окончательного торжества первой истины. Поэтому крайне наивны те, кто позволяет обмануть себя и в определенные моменты решает, что большевизм "преодолен", что он "эволюционировал" и приближается к установлению нормальных форм правления и международных отношений.

Относительно первой истины необходимо сказать следующее. Не стоит заблуждаться, в ее основе лежит отнюдь не марксистский экономический миф, но отрицание всех ценностей духовного и трансцендентного порядка. Философия и социология исторического материализма представляют собой лишь крайнее выражение подобного отрицания, его следствие, а не наоборот. Равным образом соответствующая коммунистическая практика является лишь средством последовательного осуществления этого отрицания. Однако имеют значения те следствия, которые влечет за собой подобная направленность, а именно интеграция или, точнее говоря, растворение отдельного человека в так называемом "коллективе", наделенном безусловным правом. В коммунистическом мире завершается процесс искоренения в человеке всего того, что имеет в нем ценность независимой личности, того, что может представлять в нем иной, отличный от коллективного интерес. Средствами достижения этой цели становятся, в частности, механизация, дезинтеллектуализация и рационализация любых видов деятельности во всех областях. Эти явления уже не считают нежелательными последствиями, порожденными роковыми процессами, как их еще недавно воспринимало европейское общество. Вследствие сужения всех горизонтов до чисто экономического, место ожидаемого мессии занимает машина и рационализация становится одним из путей для ликвидации "пережитков" и "индивидуалистических случайностей" "буржуазной эпохи".

С этой точки зрения, отмена частной собственности и инициативы, что составляет основополагающую идею коммунистического учения, оказывается лишь эпизодом и средством достижения определенной цели. В зависимости от конкретной исторической ситуацией, в различные периоды существования СССР это положение подвергалось разнообразным изменениям. Однако неизменной целью остается практическое воплощение массового человека и торжество абсолютного материализма во всех сферах жизни, несмотря на то, что это явно противоречит тем следствиям, которые могут вытекать из чисто экономического мифа. В системе коммунистических воззрений такие понятия как "Я", "душа" и "миф" представляют собой чистую иллюзию и буржуазные предрассудки. В них видят истоки всякого зла и беспорядка, от которых следует избавить человека нового марксистско-ленинского общества при помощи соответствующей реалистической культуры и особой системой воспитания. Естественным следствием подобных воззрений становится уничтожение всех индивидуалистических, либеральных, романтических и гуманистических излишеств, свойственных фазе, названной нами западным ирреализмом2. Известны слова Зиновьева: "В каждом интеллектуале я вижу врага советской власти". Столь же примечательно известное стремление сделать искусство массовым, понуждая его отказаться от всякой "психологии" и исследования проблем, волнующих отдельного человека, что с большевистской точки зрения служит лишь средством развлечения высших паразитических слоев. Искусство перестает быть индивидуальным творчеством и обезличивается, превращаясь в "могучий молот, который должен пробуждать рабочий класс к действию". Как опасное "контрреволюционное" заблуждение отрицается и то, что сама наука может быть "объективной" и стоять вне политики, т.е. вне коммунистической идеи, как силы, преобразующей общество. Показателен в этом плане случай с Васильевым и другими биологами, сосланными в Сибирь. Выдвинутая ими генетическая теория не соответствовала главной идее коммунизма, поскольку признавала фактор "наследственности" и "врожденной предрасположенности" и представляла человека иначе, нежели того хочет марксизм, то есть как бесформенную субстанцию, обретающую облик исключительно под воздействием окружающих условий. Все, что имеется наиболее продвинутого в западной мысли с точки зрения эволюционистского материализма и социологического сциентизма, незамедлительно берется на вооружение в качестве догмы и "государственной мысли". Вследствие этого новые поколения рождаются уже так сказать с "промытыми мозгами", с соответствующим материалистическим мышлением. Что же касается антирелигиозной кампании, то общеизвестно, что в данном случае она имеет характер не просто атеизма, но самой настоящей контррелигии. В этом проявляется подлинная сущность большевизма, который подобным образом использует наиболее пригодные средства для устранения великой болезни западного человека, "веры" и потребности "верить", которые подменили собой возможность реальной связи со сверхмиром.

"Воспитание чувств" также переосмысливается в подобном ключе. Ставится задача по устранению всех "буржуазных" сложностей, связанных с чувственностью, эротикой и страстью. Уравнивая классы, считаясь при этом исключительно с теми различиями, которые нуждаются в сохранении с точки зрения технократии и тоталитарного аппарата, устраняют и половые различия. Законодательно устанавливается полное равенство женщин и мужчин во всех областях и идеалом становится окончательное стирание различий между ними, вместо них остаются лишь "товарищи". Точно также как нечто отрицательное рассматривают и семейные отношения, и не только согласно тому представлению о семье, которое царило в "век героического права", но с точки зрения того, что еще сохранялось от этого представления в традиционном буржуазном семейном укладе, с присущими ему сантиментами и условностями. С этой точки зрения наличие такого учреждения как ЗАГС более чем показательно. Общеизвестна и многосторонняя акция, проводимая в СССР, с целью сделать воспитание исключительно делом государства, чтобы ребенок предпочитал "общественную" жизнь жизни семейной.

Согласно первой советской конституции каждый иностранец, являющийся рабочим-пролетарием в обязательном порядке, автоматически становился гражданином Советского Союза. Тогда как русский, не принадлежавший к рабочему классу, лишался гражданства, становился парией, лишенным юридического статуса3. С ортодоксальной сектантской коммунистической точки зрения Россия имела значение исключительно как территория, на которой восторжествовала революция четвертого сословия и пригодная для подготовки грядущей победы и дальнейшего ее распространения по всему миру. Русскому народу, наряду с мистикой общины, всегда было присуще смутное стремление к мессианству: он считал себя народом Богоносцем, на который возложено дело всемирного спасения. Этим воспользовались большевики, извратив эту идею и переложив эти стремления на язык марксистской терминологии. Бога заменили на земного и коллективизированного человека, а "народ-Богоносец" превратился в орудие для всемирной победы пролетарской революции. Позднейшее смягчение экстремистских форм подобных тезисов, после приговора троцкизму не помешало тому, что и по сей день СССР считает не только своим правом, но и обязанностью вмешиваться по всему миру с целью поддержки коммунистических режимов.

С исторической точки зрения, к сталинскому периоду миф "революции" в прежнем его понимании, как нечто обязательно связанное с хаосом и отсутствием порядка, казалось бы исчез: установилась новая форма порядка и единства, опирающаяся на тоталитаризм. Общество превратилось в механизм, приводимый в действие единым двигателем, коммунистическим государством. Человек был низведен на уровень рычага или винтика этого механизма, а, если пытался воспротивится этому, то немедленно оказывался затянутым и перемолотым вращающимися шестернями, для которых ценность человеческой жизни ничто и дозволена всякая подлость. Материя и дух были поставлены на службу общего дела, так что СССР стал единым монолитом, который не оставляет вне себя ничего, одновременно являясь государством, церковью и трестом; политической, идеологической и индустриально-экономической системой. Это идеал сверхгосударства, который представляет собой зловещее искажение традиционного органичного идеала.

Впрочем в целом в советско-коммунистическом идеале имеются аспекты, представляющие для нас особый интерес. В данном случае речь идет о попытках достижения некого состояния типа всеобщей, довольно своеобразной аскезы или катарсиса во имя радикального преодоления индивидуалистического и гуманистического элемента и возвращения к принципу абсолютной реальности и безличности. Однако это стремление предстает в перевернутом виде, так как направлено не ввысь, к сверхчеловеческому, но вниз к подличностному, не к органичному, но к механическому единству, не к духовному освобождению, но к абсолютному социальному приспособленчеству.

Практически не имеет особого значения то, что примитивизм огромной, причудливой массы, из которой состоит сегодня СССР — где после массовых убийств были уничтожены практически все высшие в расовом отношении элементы — надолго отсрочит эффективное создание "нового человека", "советского человека". Направление задано. Миф мира четвертого сословия обрел свой окончательный облик и получил в свое распоряжение один из величайших мировых центров власти, который одновременно стал центром организации как подпольных, так и открытых акций, направленных на подстрекательство интернациональных масс и цветных народов.


 
MekhanizmDate: Sa, 20.12.2014, 23:02 | Post # 7
Marshall
Group: Admin
Posts: 7363
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
б) Америка

По словам Ленина, романо-германский мир представляет для большевизма "величайшее препятствие на пути пришествия нового человека". Использовав к своей выгоде ослепление демократических наций, подвигнувшее их на "крестовый поход" против фашизма, большевики сумели практически уничтожить тот мир, с которым была связана судьба европейских народов. Между тем в Америке (Соединенных Штатах) с идеологической точки зрения они видели своего рода обетованную землю. Старые боги умерли, воспевание технико-механистического идеала привело к своеобразному "культу Америки". "Революционная буря советской России должна соединиться с ритмом американской жизни". "Интенсифицировать процесс механизации (уже начавшийся сегодня в Америке) и распространить его на все области, вот задача новой пролетарской России" — это практически официальные директивы. Так некто Гастев провозгласил "суперамериканизм", а поэт Маяковский посвятил Чикаго, "электро-динамо-механической метрополии" свой коллективистский гимн4. Совершенно очевидно, что в этом вопросе образ Америки, как ненавистного оплота "империалистического капитализма", отходит на второй план по сравнению с Америкой, представляющей собой цивилизацию машин, количества и технократии. Подтверждение этому душевному родству, явно не внешнего, а внутреннего характера, можно найти в самых разнообразных областях.

Не имеет смысла перечислять общеизвестные различия, существующие между Россией и Северной Америкой с этнической, исторической и других точек зрения. Однако эти различия стираются перед лицом следующего факта. СССР и США представляют собой две стороны одного "идеала", который в большевизме существует пока лишь как "мечта" и утверждается насильственными мерами, тогда как в Америке он воплощается в жизнь практически спонтанно, обретая характер почти естественного и очевидного процесса. Так на гораздо более обширном пространстве, нежели мог вообразить себе Энгельс, осуществилось его пророчество о том, что именно капиталистический мир расчистит путь четвертому сословию.
С мировоззренческой точки зрения в Америке также сложилась "цивилизация", представляющая собой полную противоположность миру древней европейской традиции. В ней окончательно восторжествовала религия практичности и выгоды, которая ставит материальный интерес, индустриальную продукцию, чисто механическую, количественную реализацию выше всякого другого интереса. Она расчистила место для величия чисто технико-коллективистской природы, лишенному духа и всякой трансцендентной опоры, внутреннего света чистой духовности. Как и в СССР, здесь пониманию человека, как качества и личности в органичной системе, противопоставляется представление о нем, как о простом орудии производства и средстве извлечения материальной выгоды в конформистском социальном конгломерате.

Если в процессе формации советско-коммунистической ментальности, массовый человек сыграл значительную роль, поскольку эта мысль издавна мистическим образом присутствовала в недрах славянской расы и современным было лишь ее рациональное воплощение во всемогущей политической структуре, то в Америке это явление связано с беспощадным детерминизмом, благодаря которому человек в процессе отрыва от духовного и стремления к преходящему временному величию, вне всяких индивидуалистических иллюзий перестает принадлежать самому себе, чтобы стать частью, зависимой от общества, над которым он в конце концов утрачивает контроль и каковое обуславливает его самыми различными способами. То недоразумение, которое сегодня представляет собой Америка, обусловлено торжеством идеала материального завоевания, который почти сразу был приравнен к физическому благосостоянию и "процветанию". Правильно было сказано, что "в своем неудержимом беге к богатству и могуществу Америка сумела преодолеть барьер свободы, но споткнулась о выгоду... Все силы, включая идеальную и даже религиозную, устремлены исключительно на производственную цель: устанавливается общество выгоды, почти теократия выгоды, которое стремится к производству скорее вещей, нежели людей" либо людей исключительно как наиболее эффективных производителей вещей. "В США высшие права общества освящены своего рода мистикой. Человек, ставший скорее средством, нежели целью, соглашается играть роль колесика в гигантском механизме, ни на секунду не задумываясь о том, что это умаляет его", "следствием чего становится фактический коллективизм, желаемый элитами и бездумно принимаемый массами, который обманом подрывает независимость человека и настолько ограничивает его действия, что даже не страдая от этого и практически об этом не догадываясь, он добровольно подписывает акт самоотречения". Исходя из этого "нет никакого протеста, никакой реакции со стороны американских масс против тирании коллектива. Они добровольно принимают такое положение дел, как само собой разумеющееся и даже как нечто должное"5.

Таким образом, мы снова сталкиваемся с теми же проблемами, что и в СССР, поскольку и в более общей области культуры неизбежно и стихийно выявляется сходство с теми началами, на которых строится новый советский мир.

Например, хотя Америка не стремится наложить запрет на все виды интеллектуальной деятельности, тем не менее, она явно питает инстинктивное недоверие к тем ее областям, которые не связаны с чисто прагматическим применением интеллектуальных разработок, полагая это излишней роскошью, которой не стоит слишком увлекаться тому, кто занят серьезным делом (таким как быстрое обогащение, сервис, кампания во имя того или иного социального предрассудка и т.д. и т.п.) В общем в Америке пока мужчины работают, "духовными" вопросами заняты, прежде всего женщины: отсюда их высокий процент в бесчисленных сектах и обществах, в которых спиритизм, психоанализ и суррогаты восточных учений смешиваются с филантропией, феминизмом и сентиментализмом, не говоря уже о социализированном пуританизме и не слишком от него отличающемся сциентизме. Вот что представляет собой уровень американской "духовности". И если Америку скупает на свои доллары мастеров и произведения древней европейской культуры, охотно используемыми для расслабления "господами" из третьего сословия, причина этого кроется отнюдь не в стремлении к духовному обогащению. Действительно в Америке открыватель или изобретатель какого-либо нового приспособления, увеличивающего прибыль, всегда ценится более высоко, чем традиционный тип мыслителя; все, имеющее отношение к деньгам, действительности и деятельности в материальном смысле на шкале ценностей всегда стоит выше аристократического достоинства. Поэтому если даже в Америке древняя философия не запрещена официально как при коммунистических режимах, тем не менее в этом смысле дело обстоит еще хуже: устами Вильяма Джемса было заявлено, что польза является критерием истины и что ценность любой концепции, даже метафизической, должна оцениваться исходя из ее практической эффективности, которая, в свою очередь, в рамках американской ментальности всегда ограничена социально-экономической областью. Так называемый прагматизм является одним из наиболее отличительных признаков всей американской цивилизации; примечательны в этом отношении и теория Девейя (Dewey) и так называемый бихевиоризм: в СССР им прямо соответствует теория Павлова об условных рефлексах, которая также совершенно исключает "Я" и сознание как сущностные начала. Следствием этой типично "демократической" теории является то, что каждый может стать кем угодно посредством определенного обучения и воспитания, то есть человек, как таковой, мыслится как бесформенная, поддающаяся любым изменениям субстанция, как того желает и коммунизм, считающий генетическую теорию о врожденных свойствах антимарксистской и антиреволюционной. Могущество, которым обладает в Америке реклама, в конечном счете, объясняется внутренней бессодержательностью и пассивностью американской души, которой с различных точек зрения присущи двухмерные черты, свойственные даже не столько юношеству, сколько ребенку с заторможенным развитием.

Советский коммунизм официально исповедует атеизм. Америка до этого еще не дошла, однако, даже не замечая того, и, как правило, убежденная в обратном, катится по наклонной плоскости, на которой не остается ничего из того, что хотя бы в рамках того же католичества, означало религию. Мы уже видели к чему сводится религия еще при протестантизме: отрицая всякий принцип авторитета и иерархии, освобождаясь от всякого метафизического интереса, догм, обрядов, символов и таинств, она вырождается в чистый морализм, который а пуританских, англосаксонских странах и прежде всего в Америке, стоит на службе конформистского коллективизма.

Зигфрид6 правильно показал, что "единственно подлинной американской религией является кальвинизм, как концепция, согласно которой истинной основой социального организма является не индивидуум, но группа", в которой то же богатство, как с личной точки зрения, так и в глазах окружающих, считается знаком божественного избранничества, так что "сложно отличить религиозное стремление от погони за богатством... Таким образом моральным и желательным считается то, что религиозный дух становится фактором социального прогресса и экономического развития". Соответственно добродетели, необходимые для достижения сверхъестественных целей, оказываются бесполезными и даже вредными. В глазах настоящего американца аскеза представляется чистой потерей времени, а святой подвижник — паразитом на теле общества; герой в древнем смысле этого слова — всего лишь опасный безумец, от которого необходимо избавиться при помощи соответствующего воспитания в духе пацифизма и гуманизма, между тем как фанатичный моралист пуританин окружается сияющим ореолом.

Разве это столь уж далеко от убеждений Ленина, который требовал подвергнуть остракизму "всякое сверхъестественное и чуждое классовым интересам представление", уничтожить как заразную болезнь все остатки независимой духовности? Разве это не тот же идеал приземленного, всемогущего человека, который — как в Америке, так и в СССР — олицетворяет собой торжество технократической идеологии7.

Необходимо принять во внимание и следующее соображение. В период НЭПа в России отмена частного капитализма привела к подмене его капитализмом государственным: возникла система централизованного капитализма, без явных капиталистов, которая по сути дела является гигантским предприятием, изначально обреченным на провал. Теоретически каждый советский гражданин одновременно является служащим и акционером всемогущего и всеобъемлющего треста социалистического государства. Практически, он является акционером, не получающим дивидендов: за исключением того, что выдается ему для проживания, вся прибыль от его труда идет партии, которая беспрерывно вкладывает эти средства в другие сферы производства, не допуская накопления капитала в руках отдельного человека, но, напротив, стремясь исключительно к увеличению производительности коллективного человека, в тесной связи с планами мировой революции и подрывной деятельности. Это вполне соответствует сказанному нами относительно аскезы в капитализме — чисто американском явлении — когда богатство, вместо того чтобы быть конечной целью труда и средством для достижения внеэкономического величия или хотя бы для вольного удовольствия отдельного человека, становится средством для выпуска новых товаров, получения новых доходов и так без конца, подобно конвейерному производству, которое не прекращается ни на минуту в своем безостановочно бегстве вперед. Это служит еще одним подтверждением того, что в Америке повсюду, естественным образом, в "свободном" режиме торжествует тот же стиль, который в коммунистическом государстве пытаются утвердить насильственно при помощи централизованных государственных структур. Более того в тусклом величии американских метрополий, где отдельный человек — "кочевник асфальта" — превращенный в ничто перед бескрайним царством количества, осаждаемый различными группами, трестами и всесильными стандартами, затерянный в полных соблазнов чащобах небоскребов, сами владельцы которых намертво прикованы к тем вещам, которыми они владеют, во всем этом мнимом величии массовый человек проявляется гораздо более явственно, в еще более безликой форме, нежели при тирании советского режима, направленной, как правило, против примитивных и лишенных воли элементов.

Интеллектуальная стандартизация, конформизм, организованная и принудительная нормализация представляют собой типично американские явления, но тем не менее совпадают с советским идеалом "государственной мысли", равноценной для всего коллектива. Было справедливо замечено, что каждый американец — будь то Вильсон, Рузвельт или Рокфеллер — подобен евангелисту, которой не может оставить в покое себе подобных, постоянно испытывая необходимость проповедовать и стремясь обратить, очистить, возвысить каждого до уровня морального стандарта США, который для него является несомненно высочайшим. Это началось со времен отмены рабства, приведшего к гражданской войне и закончилось двумя демократическим "крестовыми походами" против Европы, организованных сначала Вильсоном, а потом Рузвельтом. Но и в малом, о чем бы ни шла речь, будь то сухой закон, пропаганда феминизма, пацифизма или пресловутого "возвращения к природе", вплоть до евгенической проповеди и т.п., сохраняется все тот же дух, та же воля к стандартизации, грубое вторжение коллективного и социального в индивидуальную сферу. Нет ничего более лживого, чем утверждение об "открытости" американской души, лишенной предрассудков: не существует ни одного другого народа, обладающего столькими табу. Но американцы настолько ограничены, что даже не замечают этого.

Уже указывалось на то, что одной из причин интереса, питаемого большевистской идеологией к Америке является то, что она поняла насколько успешно при данном типе цивилизации техницизм способствует идеалу обезличивания. Моральный стандарт определяется американским практицизмом. Общедоступный комфорт и перепроизводство в обществе потребления, как отличительные черты Америки, оплачиваются ценой миллионов людей, низведенных до роли рабочих автоматов, воспитанных в духе доведенной до крайности специализации, сужающей умственные горизонты и притупляющей всякую восприимчивость. Место древнего ремесленника, для которого любое ремесло было искусством, вследствие чего каждое изготовляемое им изделие несло на себе печать своего творца и всегда являлось делом собственных рук, что предполагало личное, непосредственное, качественное знание своего ремесла, занимает орда париев, служащих бездумными придатками механизма. Вследствие чего и сами рабочие (за исключением одного, кто занимается их починкой и знает их секреты) становятся всего лишь одними из таких механизмов, работающих в автоматическом и однообразном режиме. В этом вопросе Сталин и Форд протягивают друг другу руки и круг замыкается: стандартизация, присущая всякому механическому и количественному продукту требует стандартизации его потребителя, однообразия вкусов, постоянного сведения разнообразия человеческих ко все более ограниченному числу, что неизбежно приводит и к стандартизации мышления. Всё в Америке способствует этой цели: конформизм, выражающийся в matter-of-fact, likemindedness8 становится общепринятым лозунгом. Поэтому, если удается устоять заслонам, возведенным для удержания волны организованной преступности и других диких форм "сверхкомпенсации" (мы уже говорили в этом отношении о битниках), американская душа, всячески облегчаемая от груз раздумий о смысле жизни, катящаяся по накатанным, ясным и надежным рельсам, становится простой и естественной подобно овощу, защищаемая ото всякого столкновения с трансцендентным прочными заслонами "животного идеала" и спортивно-оптимистическим видением мира.

Таким образом, можно сказать, что большинство американцев по большому счету опровергают картезианский принцип "Cogito, ergo sum"9: они "не мыслят, но существуют", и более того, представляют собой опасных существ, так как в некоторых случаях их примитивизм значительно превышает примитивизм "советского человека", в которого пытаются превратить славян.

Естественно, общая уравниловка затрагивает и взаимоотношения полов. Советской эмансипации женщины в Америке соответствует феминистская придурь, являющаяся логическим следствием торжества "демократии", сопровождающей материалистическим и прагматическим вырождением мужчины. Распад американской семьи с уже ставшими привычными бесконечными разводами, происходит в том же стремительном темпе, как и в обществе, где вместо мужчин и женщин остались только "товарищи". Женщины, отрекшиеся от самих себя, с верой в свое возвышение за счет исполнения различных мужских функций; женщины, кажущиеся невинными в своем бесстыдстве и всего лишь заурядными в своих самых диких извращениях, пытаются в алкоголе найти разрядку своим подавленным и извращенным природным влечениям10. Юноши и девушки, которые постоянно смешиваются в товарищеском и спортивном общении, похоже, более не способны воспринимать полярность и элементарную притягательность противоположного пола. Эти явления отмечены чисто американским печатью, хотя их тлетворное распространение по всему миру почти не позволяет распознать истоки этой заразы. В настоящее время, если в этом отношение и существуют какие-то отличия от того, что творится в этой области в коммунистическом мире, то они свидетельствуют о куда более худшем положении дел в Америке: по сути торжеству матриархата. Так в Америке и других англосаксонских странах, любая женщина и девушка считают совершенно естественным то, что за ними признается право на своего рода моральное превосходство и неприкосновенность11.

На заре большевизма был выдвинут идеал музыки, основанной на шумовых, коллективистских эффектах с целью очищения и этой области от сентиментальных буржуазных представлений. То же самое произошло и в Америке, которая распространила по всему миру столь показательное явление, как джаз. В огромных залах американских городов, где сотни пар как заводные куклы содрогаются в эпилептических конвульсиях под негритянские синкопы, явственно видно как просыпается "стадное чувство", пробуждается к жизни коллективистское, механизированного существо. Вряд ли найдется что-либо более показательное чем это явление для описания общего склада современного мира на его конечной стадии: поскольку отличительной чертой этой стадии является как раз сосуществование механического, бездушного элемента, суть которого составляет способность к передвижению, и примитивистского, подличностного элемента, который переносит человека в атмосферу, насыщенную темными чувствами ("окаменевший лес, против которого вздымается хаос" — Г. Миллер). Кроме того, то что было задумано и повсеместно воплощалось большевизмом в виде "зрелищных" представлений, направленных на пробуждение пролетарского мира с целью систематического возбуждения масс, в Америке уже давно было реализовано в куда более широких масштабах и в новой, спонтанной форме: безрассудное опьянение спортивными зрелищами, суть которых состоит в плебейском и материалистическом вырождении культа действия; короче говоря, речь идет о всех тех явлениях вторжения коллективного и регрессии в коллективное, которые, как уже было отмечено, давно выплеснулись за пределы американского континента.

Уже американца Уолта Уитмена, поэта и мистика демократии, можно считать предтечей "коллективистской поэзии", побуждающей к действию, что, как было сказано, является одним из коммунистических идеалов и замыслов. Подобным "лиризмом" глубоко пропитаны многие стороны американской жизни: спорт, деловая деятельность, производство, сфера обслуживания. Если в СССР остается лишь ожидать, что подобное развитие событий приведет к окончательному искоренению исконных стихийных остатков славянской души, то и в США это завершится полным исчезновением индивидуалистических остатков того духа rangers, пионеров Запада, который еще временами высвобождается и ищет выхода в "подвигах" гангстеров, анархистов-экзистенциалистов и других явлениях подобного рода, еще не окончательно поглощенных общим течением.
Можно очень долго продолжать перечисление тех совпадений, которые позволяют оценивать СССР и США как два лица одного и того же явления, как два движения, которые, соответствуя двум центрам мировой власти, сходятся в своем разрушительном влиянии. Первое представляет собой реальность, складывающуюся под железным пятой диктатуры, осуществляемую посредством полной национализации и рационализации. Второе — почти непроизвольно (и потому еще более тревожное) явление, а именно зарождение человечества, которое соглашается и желает быть тем, что оно есть, и, ощущая себя здоровым, сильным и свободным, добровольно (без того самозабвенного фанатизма и фатализма, которые присущи русским коммунистам) приходит к тому же результату, почти не замечая нависшей над ним тени "коллективного человека", которая, тем не менее, окутывает его своим мраком. Но как в одной, так и в другой "цивилизации", как в одном, так и в другом величии, тот, кто способен, безошибочно угадает предвестников пришествия "Безымянного Зверя".

Несмотря на это, некоторые до сих пор носятся с идеей, что американская "демократия" является противоядием против советского коммунизма, альтернативой так называемого "свободного мира". В общем можно сказать, что легко распознать опасность, когда она предстает в облике открытого, физического нападения извне, но трудно угадать ее, если это нападение происходит изнутри. Уже долгое время Европа находится под американским влиянием, то есть под влиянием тех извращенных ценностей и идеалов, которые свойственны североамериканскому миру. Это стало своего рода обратным ударом судьбы. Действительно, как правильно было подмечено, Америка это всего лишь "крайний Запад", где основные тенденции, присущие современному западному миру, просто доведены до абсурда. Поэтому невозможно оказать действенного сопротивления ее влиянию, не отказавшись сначала от тех принципов, которые составили основу этого общества и, прежде всего, миража технического и производственного развития. С усилением этого влияния может случиться так, что когда сожмутся тиски, охватывающие Европу с Запада и Востока, то она, со времен окончания второй мировой войны лишенная всякой истинной идеи и утратившая роль независимой и ведущей мировой политической силы, даже не осознает своей капитуляции. Возможно, этот окончательный крах даже не покажется трагедией.
Коммунистический мир и Америка, притязающие на мировую миссию, выражают фактическую реальность. Как было сказано, возможный конфликт между ними с точки зрения мировой подрывной деятельности станет последней из насильственных операций, требующих зверского истребления миллионов человеческих жизней, ради окончательного завершения последней фазы инволюции и процесса нисхождения власти от одной касты к другой, вплоть до самой низшей, апогеем чего станет пришествие коллективизированного человечества. И даже если удастся избежать атомной катастрофы, которой так боятся сегодня многие, как только исполнится эта судьба станет ясно, что вся современная цивилизация титанов, метрополий из стали, стекла и цемента, кишащих масс, алгебры и машин, обуздывающих силы природы, покорителей небес и океанов, является ничем иным, как призрачным миром, с трудом удерживающимся на своей орбите и готовым в любой момент сорваться с нее, чтобы окончательно затеряться в мрачных безднах космоса, освящаемых лишь тем зловещим сиянием, которым сопровождается его ускоряющееся падение.


 
MekhanizmDate: Sa, 20.12.2014, 23:04 | Post # 8
Marshall
Group: Admin
Posts: 7363
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Глава 20. Мужчина и женщина

В вопросах пола, как и в других сферах, точка зрения Традиции основывается на соотнесении реальности и символа, действия и ритуала. На таком соотнесении основывалось понимание проблемы пола, на нем строились отношения между мужчиной и женщиной в любой нормальной цивилизации.

Согласно традиционному символизму, сверхъестественный, сверхприродный, спиритуальный принцип всегда рассматривался как "мужское начало", как "мужчина". Принцип природы, "естественного мира", соответствовал "женщине", "женскому началу". В терминах эллинской традиции, мужчина — это "единое", to en. Такое "единое" "пребывает в самом себе", являясь при этом совершенным и самодостаточным. В терминах индуизма (санкхья), мужчина олицетворяет собой бесстрастный дух, пурушу, а женщина, шакти — активную матрицу всех обусловленных внешним миром форм. Дальневосточная традиция выражает систему аналогичных взглядов в доктрине космической пары инь-ян, где мужское начало, ян, связывается с "добродетелью неба", а женское начало, инь — с "добродетелью земли"1.

Если рассматривать эти два принципа, взятые отдельно друг от друга, то мы увидим, что они находятся в оппозиции друг к другу. Однако в рамках духовного созидательного действия, придающего форму (в аристотелевском смысле) пассивной материи, лежащего в основе мира Традиции и предопределяющего смысл фундаментальных конфликтов между разными расами и цивилизациями в процессе сакральной истории, мужское и женское начала становятся элементами синтеза, в котором они выполняют свои особые и строго различные функции. Во многих разновидностях мифа о "грехопадении" человечества подчеркивается идея, что это "грехопадение" тесно связано с ассимиляцией женского начала мужским вплоть до полного растворения в нем. Действительно, во всех случаях, когда подобное происходит, когда существо, имеющее, в согласии со своей внутренней природой, в самом себе причину своего бытия, поддается силам "влечения" и подпадает под воздействие закона, свойственного тем существам, которые, напротив, имеют причину своего бытия где-то вне их самих, правильнее всего было бы говорить именно о "грехопадении", об "упадке". Это соображение и предопределяет некоторое недоверие, которые высказывается относительно женщины и женского начала в различных традициях, где женщина рассматривается как источник "греха", нечистоты и зла, как соблазн и опасность для того, кто направляет свой путь в сферу сверхприродного, сверхъестественного.

Однако сценарию "грехопадения", неразрывно связанному с женщиной, можно противопоставить иную возможность — возможность справедливых и позитивных отношений между полами. Это происходит в том случае, когда женское начало, которому во всех случаях свойственно искать свою причину вовне, привлекается не изменчивыми, преходящими и постоянно ускользающими объектами желаний, но твердой фиксированностью "мужского начала". В этом процессе существуют определенные пределы трансформации женского начала под воздействием мужского. Здесь "фиксированность", "постоянство" мужчины передается женщине вплоть до глубинного преображения внутренних женских качеств. В таком случае мы имеем дело с позитивным синтезом. Но при этом позитивная трансформация женского начала такова, что оно не перестает оставаться женским. Более того, оба начала в такой ситуации только усугубляют самотождество своей особой природы. Говоря в метафизических терминах, женщина становится "супругой", "могуществом", инструментальной порождающей силой, воспринимающей от мужского начала первоимпульс к движению и обладанию формой. Именно так говорится в индуистской доктрине о Шакти, параллели чему можно найти в иной форме в аристотелизме и у неоплатоников. То же самое подчеркивается на многочисленных символических тантрико-тибетских изображениях, где мужчина, "носитель скипетра", всегда неподвижен, холоден и соткан из света, тогда как Шакти, обнимающая его и обвивающаяся вокруг него, как вокруг своей оси, предстает стилизованной под подвижное пламя2.

Духовная значимость пола обнаруживается не столько в простом факте появления на свет мужчиной или женщиной, но особенно в процессе духовного пробуждения в теле того или иного пола. И в этом особом случае физическое различие полов символизирует собой различие духовное. Существо является мужчиной или женщиной физически только потому, что оно принадлежит к данному полу духовно. Половые характеристики — отнюдь не второстепенны для духа, они служат указанием на специфику особого пути, особой дхармы. Базой всякой традиционной цивилизации является стремление к упорядоченности и "форме". Закон традиционной цивилизации ориентирует не на растворение в неопределенности, "равенстве" и отсутствии дифференцирующих качеств, не на хаотический мир смешения, в котором все части целого были бы атомарно схожи друг с другом; такой закон, напротив, подвигает части единого целого к тому, чтобы они всегда оставались сами собой, выражая как можно совершеннее свою собственную внутреннюю природу. Так и в вопросе пола мужчина и женщина представляют собой два различных типа, и тот, кто родился мужчиной, должен во всех областях и во всех случаях совершенствоваться именно как мужчина, а кто родился женщиной, соответственно, как женщина, преодолевая все тенденции к смешению и уравниванию полов. И в перспективе сверхъестественной, сверхприродной духовной реализации мужчина и женщина имеют свои собственные пути, которые не могут быть изменены без того, чтобы породить противоречивые и неорганичные формы.

Две основополагающие формы деятельности мужчины, максимально приближенные к автономному "бытию в самом себе", это Действие и Созерцание. Воин (Герой) и Аскет, вот два фундаментальных типа чистой мужественности. Параллельно этим двум мужским типам существует два типа, соответствующих женской природе. Женщина реализует себя, поднимаясь на тот же уровень, что и мужчина-воин и мужчина-аскет, через тип Любовницыи тип Матери. Мужские и женские духовные типы в идеальном случае представляют собой две стороны одного и того же героического деяния: только в одном случае (у мужчин) действие проживается активно (активный героизм), а в другом случае (у женщин) — пассивно (пассивный или негативный героизм). Есть героизм абсолютного утверждения (мужской) и героизм абсолютной преданности, "девоции" (женский). Но и женский героизм может быть столь же блистательным, несущим в себе плоды преодоления и освобождения, как и мужской, если он проживается в чистоте, с осознанием значимости своего отдающего жеста. Такая двойственность в рамках одного и того же героического рода предопределяет для мужчин и женщин два различных пути к совершенству. Жесту Воина или Аскета, которые (один через прямое действие, а другой через чистую отрешенность) утверждают себя в жизни, лежащей по ту сторону жизни, соответствует жест абсолютного предания себя другому существу, жест бытия, полностью отданного другому — либо возлюбленному мужчине (тип Любовницы, "афродитической женщины), либо сыну (тип Матери, "деметрическая женщина"), и только в этом другом женщина находит смысл своей собственной жизни, собственной радости, оправданности собственного существования. Бхакти (fides, преданность, верность, "девоция") является нормальным и естественным путем соучастия традиционной женщины в мире "формы" и даже еще выше, по ту сторону "формы" — в том случае, если "преданность" переживается как нечто абсолютное, сверхъиндивидуальное. Реализовывать свою природу все более и более решительно и твердо, следуя этими двумя строго различными и ясными путями, вытравливать из мужчины все "женское", а из женщины — все "мужское", стремиться к тому, чтобы стать "абсолютным мужчиной" и "абсолютной женщиной" — вот закон Традиции относительно пола, о каких бы аспектах жизни ни шла речь.
Так, в соответствии с Традицией, только посредством иного, нежели она сама, через этого иного (т.е. через мужчину) женщина могла войти в структуру сакральной иерархии. В Индии женщины даже самых высших каст не проходили ритуал инициации. Они входили в сакральную общность благородных, "арья", только через отца до брака, а после брака через супруга, который считался мистическим главой семьи3. В дорической Элладе женщина в течение всей своей жизни не имела никаких личных прав; от рождения ее единственным господином, kyrios, был отец. В Риме, в согласии с сходным духовным порядком, женщина не только не была "равной" мужчине, но юридически приравнивалась к дочери своего мужа, filiae loco, и к сестре своих собственных сыновей, sororis loco. С детских лет она находилась полностью под властью отца, вождя или жреца своего рода. После замужества она переходила, согласно довольно жесткому выражению, в "руки мужчины", in manum viri. Такие традиционные нормы, узаконивающие зависимость женщины от мужчины, встречаются и в других местах4. Они были не проявлением несправедливости или деспотизма, как посчитали бы современные "либералы" и "гуманисты", но установлением естественных границ и областей, способных обеспечить наилучшим образом путь духовного развития, соответствующий чистой женской природе.

Здесь можно указать на некоторые древние представления, в которых нашел свое выражение чистый тип традиционной женщины, способной на самоотдачу, граничущую с более чем человеческим уровнем. В традиции ацтеков и нагуа привилегия небесного бессмертия, уготованного воинской аристократии, распространяется также на тех женщин, которые умерли во время родов. Такая смерть приравнивается к высшему жертвоприношению воина, павшего на поле битвы. В индуистской традиции существует классический тип женщины, остающейся женщиной вплоть до самых глубинных аспектов своей природы, до последних пределов чувств, живущей в состоянии невидимой благочестивой преданности, fides. И эта преданность, проявляющаяся сначала в полной эротической отдаче своего тела, своей личности и своей воли, доходит до последней сверхчувственной кульминации в добровольном вхождении супруги в арийский погребальный костер, чтобы следовать за собственным мужем, за данным судьбой мужчиной, и в те регионы потустороннего, которые лежат за пределами смерти. Это традиционное жертвоприношение (представляющееся европейцам и европеизированным народам чистым "варварством"), где вдова сгорает вместе с телом покойного мужа, на санскрите называется "сати" — от корня "ас" и основы "сат", т.е. "быть", откуда и слово "сатья", "истина". Кроме того это слово имеет значение "дара", "верности", "любви"5. Такой акт понимался как высшая кульминация отношений между полами, отношений, возведенных к абсолютному центру, к регионам истины и сверхчеловеческих реальностей. Здесь мужчина облагораживается до уровня опоры освобождения для женщины-бхакти, и любовь становится путем и вратами. Согласно традиционному учению, женщина, последовавшая в мир смерти за своим супругом, достигает "небес". Она трансмутирует свою природу и сливается с субстанцией своего мужа6. С помощью "огня" земное тело превращается в божественное тело света, и именно символом этого светового тела служило в арийской цивилизации ритуальное погребение через огонь. Аналогичная практика существовала и у германцев; германские женщины часто уходили из жизни, если их мужей или возлюбленных убивали на войне.

Сущность бхакти заключается в безразличии относительно объекта или материи действия. Важно само действие, чистое действие, чистая установка. Это соображение помогает понять, почему традиционная цивилизация индусов рассматривала ритуальное жертвоприношении вдовы как нечто институционализированное. Когда женщина отдает себя или приносит себя в жертву под влиянием сильной и взаимной страстной человеческой привязанности к другому существу, это остается в рамках простого частного факта из области человеческих чувств.И только тогда, когда преданность может существовать и развиваться без всякой внешней поддержки, в ней действительно проявляются истинно трансцендентные аспекты.

В исламе в институте гарема был заложен довольно схожий смысл. В христианской Европе всякая попытка женщины отречься от внешней жизни и уйти в затворничество сразу ассоциировалась с Богом и с монастырем, хотя это представляло собой довольно исключительный случай. В исламе возможность для женской реализации предоставляет мужчина, и затворничество в гареме является довольно обычной вещью, осуждать которую или отказываться от которой никогда не придет в голову никакой мусульманской женщине приличного происхождения. Здесь всем представляется совершенно естественным, что женщина сосредоточивает всю свою жизнь на мужчине, причем любит его настолько открыто и сверхъиндивидуально, что готова допустить соучастие в своем чувстве других жен, соединенных с мужем такими же связями и такой же преданностью. В данном случае мы сталкиваемся с той "чистотой", о которой мы говорили выше как о главном условии женской реализации. Любовь, ставящая условия и требующая в замен любви и преданности со стороны мужчины, принадлежит к иному, более низкому уровню. Вообще говоря, такую "взаимную" любовь мужчина, являющийся действительно мужчиной, может познать только через свою собственную "феминизацию"; при этом будет нарушена внутренняя самодостаточность подлинно мужского начала, та стабильность, которую, как опору, ищет в нем женщина, стабильность, пробуждающая в ней желание отдать себя. В индуистском мифе Шива, описываемый как великий аскет вершин, одним взглядом убивает бога любви Каму, когда тот пытается разбудить в Шиве страсть к его супруге Парвати. Схожий смысл содержится в легенде о Калки-аватаре, где говорится о женщине, которой никто не мог обладать, так как все возжелавшие ее мужчины, притронувшись к ней, сами превращались в женщин. Женщина достигает подлинного величия, когда она дает, не требуя ничего взамен, как пламя, поглощающее само себя; когда любовь разгорается тем больше, чем меньше снисходит к ней, привязывается к ней объект ее любви, всегда устанавливающий дистанцию; когда объект любви постигается как Господин, а не просто как супруг или любовник. В институте гарема все это находит свое выражение: преодоление женщиной ревности, эгоизма страстей и чувства обладания в затворничестве от самых юных лет и до смерти; верность и преданность тому, кто, имея вокруг себя других женщин, способен обладать ими всеми, не "отдавая" себя при этом никому. Именно в таком "негуманном" подходе заключается нечто аскетическое, нечто сакральное7. В этом кажущемся превращении в чистый объект, в вещь, на самом деле, пылает истинное обладание, преодоление и даже освобождение: перед лицом такой безусловной верности (fides) сам мужчина в его человеческом измерении становится только средством, и параллельно этому открываются новые возможности, относящиеся к высшему, неземному уровню. Подобно тому, как правила гарема воспроизводили правила монастырей, сами исламские предписания относительно женщин в различных аспектах ориентируют их в духе, близком монашеской аскезе8, не подавляя при этом, но трансформируя, и даже активизируя, чувственную сферу, соответствующую женской природе. Впрочем, аналогичная дисциплина женского начала, хотя и в более фрагментарном виде, считалась вполне естественной в тех цивилизациях, где институт "сожительства" ("конкубинат") считался законным и легально признавался дополнением моногамного брака: так было в Греции, Риме и в других местах. Там также стремились преодолеть половой эксклюзивизм.

Естественно, мы не рассматриваем здесь те конкретные случаи, когда гарем или другой аналогичный институт может выродиться и превратиться в нечто далекое от идеала. Мы имеем в виду лишь чистую традиционную идею, которая, будучи реализованной на практике, все равно сохраняет свои высшие возможности. Задача традиции — создать строгие каналы, чтобы хаотические тенденции жизни смогли потечь по ним в нужном направлении. Свободными можно назвать тех, кто, принимая традиционные ориентации, воспринимают их не как нечто навязанное извне, но как возможность сознательно реализовать, повинуясь внутреннему импульсу, высшую, "традиционную" возможность своей собственной природы, как перспективу своего духовного спонтанного развития. Другие же, следующие указанием традиционных институтов лишь на материальном уровне, не понимая и не проживая духовного содержания традиции, все равно получают жизненную опору: хотя они и остаются лишенными истинного света, их послушание выносит их за пределы чисто индивидуальных ограничений, ориентируя их в том же направлении, что и первых. Но для тех, кто не следуют ни духу, ни внешней форме каналов традиции, остается лишь хаос. Это погибшие, павшие, проклятые.

Наши современники являются именно таким случаем, и это сказывается и в их отношении к женщине. На самом деле, совершенно немыслимо, чтобы мир, "преодолевший" кастовую систему и заменивший ее, выражаясь в якобинской фразеологии, на систему "достоинства" и "прав" каждого отдельно взятого человека, смог сохранить хотя бы далекое подобие нормальности в отношениях между полами. Эмансипация женщины логически последовала за отменой рабства и прославлением существа без класса и без традиции, т.е. парии. В обществе, которое больше не знает ни Аскета, ни Воина; в обществе, где руки последних аристократов больше привычны не к мечу и скипетру, но к теннисной ракетке и шейкеру для коктейлей; в обществе, где высшим мужским типом является грубый боксер или киноактер, — не говоря уже о искусственных масках "интеллектуалов" или "профессоров", о нарциссических марионетках "художниках" или суетливо-омерзительных "банкирах" и "политиках", — в таком обществе вполне естественно, что и женщина поднимается и требует для себя прав на "личность" и "свободу", понятых в анархическом и индивидуалистическом смысле, свойственном последним временам. И если традиционная этика требовала от мужчин и женщин, чтобы они всегда оставались самими собой, чтобы они всячески акцентировали те черты, которые делают одних именно мужчинами, а других именно женщинами, то современная цивилизация стремится, напротив, к уравниванию, к сфере бесформенного, к области, находящейся не выше, но ниже всякой индивидуализации и различия полов.

Но вместо покорения и завоевания для себя "свободы" получился отказ от своей собственной функции. После долгих веков "рабства" женщина захотела стать свободной, захотела быть как мужчина, своим собственным центром. Но так называемый "феминизм" не мог сделать ничего иного, как скопировать идею "самостоятельной женской личности" с архетипа "личности" мужчины. И в этом проявляется глубокое недоверие "современной женщины" в отношении себя самой, неспособность ее быть для себя своей собственной ценностью, т.е. быть именно как женщина, а не как мужчина. Отсюда у женщины развился комплекс мнимой неполноценности, заставляющей ее считать почти оскорбительным, если к ней кто-то относится "только как к женщине". В этом и заключается исток глубоко ложной ориентации: женщина стала стремиться одержать реванш над мужчиной, отстоять свое "достоинство", доказать свою "значимость", понемногу привыкая сравнивать себя с мужчиной. При этом пренебрежительное отношение к женщине свойственно отнюдь не истинно мужскому типу, принадлежащему к традиционной цивилизации, но сугубо современному "сконструированному мужчине", "мужчине-манекену" стандартизированной, рационалистической цивилизации, не знающей практически ничего о подлинной дифференциации и подлинном качестве. В такой цивилизации не может быть и речи ни о каких действительно легитимных привилегиях одного из полов, и женщины, не способные осознать своего естественного призвания и защитить его хотя бы на самом нижнем уровне (ведь всякая сексуально полноценная женщина никогда не может испытать ни малейшего поползновения подражать мужчине или завидовать ему), вообще говоря, вполне способны продемонстрировать обладание теми интеллектуальными и материальными свойствами и качествами, которые ассоциируются с противоположным полом и особенно ценятся в сугубо современном обществе. Но и современный мужчина, с полной безответственностью со своей стороны, не только допустил это, но еще и сам помог женщине, подтолкнув ее к работе на фабриках, в промышленности, в сфере образования, одним словом, во всех омерзительных институтах современного общества и современной культуры.
Там, где духовное оскопление современного материализованного мужчины все же еще не восстановило до конца фактического главенства женщины-гетеры, выступающей судьей служащих ей и огрубленных чувственностью мужчин, что было свойственно некоторым древним гинекократическим цивилизациям, все равно налицо глубокое вырождение женского типа вплоть до соматического, телесного уровня атрофии естественных возможностей, удушения специфически женского внутреннего мира. Отсюда тип женщины-"гарсон", выхолощенной, пустой девушки, не способной на малейшее усилие, выходящее за границы ее индивидуальности, утратившей, в конце концов, даже чувственность и тягу к чувственным наслаждениям. Показательно, что для многих современных женщин даже перспектива физической любви не представляет такого интереса, как нарциссический культ собственного тела, как желание показать свою плоть в одежде или с минимумом ее, как физический трэйнинг, как танцы, спорт, деньги и т.д. Европа и так уже довольно давно забыла о о чистоте безусловной жертвенности и безграничной верности, которая дает все, не требуя ничего взамен; о любви настолько сильной, что стоит выше чувства обладания. Кроме чисто конформистской и буржуазной "верности" Европа избрала такую любовь, которая не допускает того, чтобы любимый не любил в ответ. Женщина, которая посвящает себя мужчине, стала требовать взамен, чтобы мужчина принадлежал ей душой и телом, и тем самым отдача женщиной себя мужчине не только "гуманизируется" и обедняется, но, что еще страшнее, женщина совершенно неправомочно переносит на себя свойства (причем, самые низшие!) сугубо мужского естества: стремление к обладанию, право распоряжаться другим существом, тщеславие и эгоизм. За этим следует и другой, еще более негативный, этап, так как логика падения всегда подразумевает ускорение этого процесса. Пристрастившись к эгоцентризму, женщина начинает с некоторого момента интересоваться уже не самим мужчиной, а тем, что он может ей дать для удовлетворения ее тщеславия и ее прихотей. Параллельно этому происходит разложение и вырождение мужского типа, становящегося все более и более поверхностным по мере привыкания к сугубо практической жизни, которая в современном мире способствует деградации и денатурации мужского начала, независимо от того, является ли мужчина рабочим, капиталистом, ученым или политическим деятелем.

Таковы результаты западной "эмансипации", и эта болезнь грозит поразить весь остальной мир, распространяясь со скоростью чумы. Традиционная женщина, абсолютная женщина в самоотдаче, в отказе от существования для самой себя, в в о л е в о м стремлении жить только ради другого, нежели она сама, в простоте и чистоте своей преданности, достигает полного совершенства, полного самообладания, высшего ж е н с к о г о героизма, и в конце концов, становится намного выше обычного мужчины. И наоборот, современная женщина, стремясь жить только для себя, самоуничтожается. Стремление быть "личностью" в современном понимании приводит женщину к полной утрате ее подлинной глубинной личности.

Легко себе представить, во что должны превратиться при таких обстоятельствах отношения между полами, в том числе и в материальном плане. Здесь, как и в магнетизме, творческая искра является тем ярче и живее, чем выше полярность, т.е. чем в большей степени мужчина является мужчиной, а женщина — женщиной. Но какие отношения могут быть между современными мужчинами и женщинами, этими смешанными, половинчатыми существами, лишенными всякого контакта со своей глубиннейшей природой? Между существами, у которых все начинается и кончается лишь физиологическим уровнем, хотя и даже здесь все чаще проявляются анормальные тенденции "третьего пола"? Между существами, не являющимися в душе ни мужчинами, ни женщинами? Между женщинами с мужским "я" и мужчинами с женским, гордящимися тем, что они — выше секса, тогда как, на самом деле, они стоят намного ниже его? Такие отношения отныне имеют сомнительный и двусмысленный характер: промискуитет, свойственный "товарищам"; болезненные "интеллектуальные" симпатии; банальность нового коммунистического реализма. Действительно, все здесь, пожалуй, сводится лишь к невротическим и иным комплексам, на которых Фрейд основал свою псевдонауку, весьма показательную для нашего времени. Схожи с этим и перспективы мира "эманиспированных" женщин: в авангарде здесь Соединенные Штаты Америки и Советская Россия, которые могут дать нам много ярких и поучительных примеров в этом отношении9.


 
MekhanizmDate: Sa, 20.12.2014, 23:10 | Post # 9
Marshall
Group: Admin
Posts: 7363
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Примечание к главе 1:

1. От "гипостазирование" — наделение самостоятельным бытием какого-либо отвлечённого понятия, свойства идеи (например, "числа" в пифагореизме) (прим. перев).

Примечания к главе 16:

1. См. C. Malaparte, La technique du coup d'etat, Paris, 1931, pp. 13 sgg.

2. Одним из основных отличий современного мира от традиционного Эвола считает потерю действенного контакта со сверхмиром, что выражается в торжестве гуманизма. Гуманизм проявляет себя в таких явлениях, как индивидуализм, ирреализм и рационализм. Ирреализм по сути дела представляет собой стадию разложения мира, лишенного связи с тем, что дает ему жизнь, и, вследствие этого превращается в труп (своего рода живого мертвеца), гниение которого отравляет все вокруг (прим. перев).

3. См. "Конституция России 1918 г." п. 20-22; M. Sertoli, Firenze, 1928, pp. 67-85. Таким образом, все парадоксально переворачивалось с ног на голову. Парии, объединившись во всемогущую организацию, обрекали на положение парии того, кто каким-либо образом был связан с теми ценностями и сохранял верность тем сословным принципам, которые традиционно определяли не-парию.

4. R. Fulop-Miller, Mind and face of the Bolshevism, London-New York 1927. Сам Сталин ("Принципы ленинизма" (перевод на итал. Рим 1949 г., стр. 126-128) провозгласил, что союз революционного духа и американизма определяет "ленинский стиль... в работе партии и государства" и определяет "законченный тип бойца-ленинца").

5. См. А. A. Siegfried, L'Etats-Unis d'aujourd'hui, Paris, 1927 г., pp. 436, 349-350. Кроме того, стоит обратить внимание на сравнительно новое оппозиционное направление, представленное так называемыми битниками и хиппи, в котором экзистенциальный бунт определенное части молодежи против американского общества имел исключительно анархический и разрушительный характер, и истощил самое себя, не имея "знамени" и высшим ценностных ориентиров. См. Ю. Эвола "Лук и булава", гл. XIV ("Молодежь, битники и правые анархисты").

6. Op. cit. стр. 35-36, 40, 51.

7. Красноречиво недавнее появление в Америке "атеистического христианства" и так называемых "теологов смерти Бога" (например T. Alitzer, Paul van Buren, John T.A. Robison и др.) Для этого движения идея Бога с ее характерными чертами трансцендентности и сверхъестественность должна быть упразднена, так как она более не действенна и неприемлема для современного человека; по их мнению, не стоит даже говорить о самом "Боге" в традиционного понимании этого слова. Они готовы сохранить лишь "демифологизированное" и обмирщенное "христианство" в тех его аспектах, которые связаны с моральным, социальным и гуманистическим спасением человека.

8. Здесь — лишенное воображения единомыслие (прим. перев).

9. "Мыслю, следовательно, существую" — одно из основных положений философии Декарта (прим. перев).

10. Согласно исследованиям "Антиалкогольной американской лиги" уже в 1948 г. в США насчитывалось более восьмисот тысяч женщин-алкоголиков.

11. Это находит свое отражение и в крайне суровых уголовных наказаниях, принятых в некоторых североамериканских штатах (вплоть до смертной казни) за "сексуальные посягательства" на женщин.

Примечания к главе 20:

1. Более подробные метафизические и мифологические ссылки в книге Ю.Эволы "Метафизика секса". У философов китайской династии Синг ясно говорится, что небо "порождает" мужчин, а Земля — женщин, и следовательно, женщина должна быть подчинена мужчине, как Земля Небу. (См. Plath. Religion der alten Chinesen, I).

2. В эротическом символизме этих традиций тот же смысл имеет и изображение божественной четы в позе "випарита-майтуна", где мужчина неподвижен, а шакти, напротив, пребывает в движении.
Эта доктрина лежит в основании традиционных норм, относящихся к сфере пола вплоть до самых конкретных проявлений. Эти традиционные нормы тесно связаны также со структурой института каст, с его двумя осевыми понятиями — дхарма (собственная природа, духовный закон, имеющий в самом себе свой собственный центр) и бхакти (активное самопредание другому, вера, верность, "девоциональность").

3. См.Senart Les castes dans l'Inde. В "Манавадхармашастра", IX говорится: "Не существует специальных культов или аскетических практик для женщин. Пусть женщины любят и почитают своих мужей, и они будут удостоены неба". Здесь нельзя не коснуться вопроса о женском жречестве и не упомянуть о том, что оно отнюдь не противоречит этой логике. Женское жречество традиционно имело лунный характер; другими словами, оно основывалось на реализации специфически женской дхармы, понимаемой как абсолютное стирание личностного принципа для того, чтобы открыть внутри пустое пространство, используемое в последующем, к примеру, оракулом или богом. Особым случаем являются некоторые декадентские, выродившиеся цивилизации, где лунно-женский принцип узурпирует верховенство в сакральной иерархии. Кроме того, есть также особые инициатические и сакральные методики использования женщин в так называемом "пути секса".

4. Так же и в древнем Китае. В "Ню-ки-ци-пень" мы читаем: "Когда женщина уходит из дома родителей в дом мужчины, она оставляет там все, даже свое имя. У нее больше не остается ничего личного: все, что она носит, все то, чем она является, ее личность — все это принадлежит тому, кто ей дан как супруг". В "Ню-хьен-шу" подчеркивается, что женщина должна быть в доме "как тень или как простое эхо".

5. См. De Lorenzo. Oriente ed Occidente. Аналогичные обычаи существовали и у других индо-европейских народов: фракийцев, греков, скифов и славян. В цивилизации инков самоубийство вдов с целью последовать за мужем, не было возведено в закон, но случалось часто. Женщины, не осмеливающиеся предпринять этот шаг или имеющие какие-то доводы против этого, презирались всеми.

6. "Манавадхармашастра": "Та, кто не предает своего супруга, и чьи мысли, слова и тело чисты, после смерти следует в ту же обитель, что и супруг".

7. "Манавадхармашастра" не только запрещает женщине иметь собственную инициативу и предписывает ей быть собственностью отца, супруга и сына, но и утверждает: "Даже если поведение супруга дурно, если он увлекается другими женщинами и сам не имеет достоинств, все равно жена должна почитать его как бога".

8. Сакральная отдача тела, и иногда даже девственности, является совершенно скандальной темой для наших современников, ужасающихся фактам сакральной проституции в древних сирийских, ликийских, лидийских и египетских храмах. В таких обществах женщина должна была отдать свое тело в первый раз не по зову влечения к какому-то конкретному мужчине, но первому встречному, давшему ей монетку любого достоинства: для девушки это было ритуальной сакральной жертвой богине. Только после такого ритуального жертвоприношения своего тела женщина могла выходить замуж. Геродот уточняет важную деталь: "если бы такой женщине, вернувшейся домой, кто-то другой предложил деньги, и даже весьма значительную сумму, он ничего бы от нее не добился". Эта деталь показывает, что никакого намека на "падение нравов" или "проституцию" здесь нет и в помине.

9. Согласно статистике 1950 года, 75% североамериканских девушек являются "сексуально анастезированными", и их "либидо" (по терминологии Фрейда) перенесено в сферу нарциссического эксгибиционизма. В целом же для англо-саксонских женщин вообще характерны сексуальные ингибиции, так как очень часто они являются жертвами ложного представления о "достоинстве" и пережитков пуританизма. Как реакция на это произошла "сексуальная революция", которая установила в обществе атмосферу плоской и дешевой похотливости, превратив секс в "продукт потребления" наряду с другими.

ВИКТОРИЯ ВАНЮШКИНА / АРКТОГЕЯ
http://traditionallib.narod.ru/
http://nationalism.org/vvv/evola-rivolta.htm


 
MekhanizmDate: Su, 21.12.2014, 23:54 | Post # 10
Marshall
Group: Admin
Posts: 7363
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
added full english version: pdf 17.9 mb Yadi.sk



 
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Юлиус Эвола - Восстание против современного мира (избр. рус. главы + full english pdf)
Page 1 of 11
Search:


free counters


Martial Neofolk wiki     inhermanland-files     discogs     nadeln


теперь появился способ помогать нашему форуму - открыт счёт в яндекс-деньги - 410012637140977 -
это урл визитки
https://money.yandex.ru/to/410012637140977

спецтопик Support of our forum здесь
http://diemilitarmusik.clan.su/forum/67-1503-1


Log In
Registration | Login | Guestbuch | Admin mail
thanks for your registration!
Site
Last forum posts
 Troum (9 p) in Ambient by Mekhanizm in 12:11 / 19.11.2017
 Dies Natalis (11 p) in Neofolk by neftmn in 03:45 / 19.11.2017
 Summoning (3 p) in Black by Mekhanizm in 23:23 / 18.11.2017
 Le Silence Des Ruines (3 p) in Martial Industrial by sonnenatale in 21:53 / 18.11.2017
 Urze de Lume (2 p) in Neofolk by HuSStla in 19:03 / 18.11.2017
 Halgrath (7 p) in Ambient by Mekhanizm in 17:59 / 18.11.2017
 Area Bombardment (7 p) in Martial Industrial by Mekhanizm in 14:53 / 18.11.2017
 Traum'er Leben (16 p) in Neofolk by sonnenatale in 18:37 / 17.11.2017
 Der Blutharsch (69 p) in Martial Industrial by NEVOD in 16:25 / 17.11.2017
 Lustmord (35 p) in Ambient by PsychologischeMobilmachun in 11:14 / 17.11.2017
 Theologian (21 p) in Death Industrial by Mekhanizm in 00:25 / 17.11.2017
 Godflesh (24 p) in Industrial by Mekhanizm in 22:42 / 16.11.2017
 Et Nihil (2 p) in Martial Industrial by Mekhanizm in 11:11 / 16.11.2017
 Dark Awake (7 p) in Martial Industrial by Mekhanizm in 10:59 / 16.11.2017
 Помни Имя Свое / Pomni Im... (4 p) in Neofolk by Hamaguri in 05:46 / 16.11.2017
 Orange Sector (3 p) in EBM / Dark Electro by Mekhanizm in 22:37 / 15.11.2017
 The Cascades (6 p) in Post-Punk / Gothic by Mekhanizm in 18:24 / 15.11.2017
 Arcana (16 p) in Ambient by Mekhanizm in 10:26 / 15.11.2017
 Svartsinn (7 p) in Ambient by Mekhanizm in 09:35 / 15.11.2017
 In The Nursery (18 p) in Martial Industrial by Mekhanizm in 08:05 / 15.11.2017
 Macelleria Mobile Di Mezz... (15 p) in Experimental Industrial by Mekhanizm in 07:50 / 15.11.2017
 Whitehouse (1 p) in Power Electronics by PsychologischeMobilmachun in 23:52 / 14.11.2017
 The Dreadnoughts (1 p) in Folk by Mekhanizm in 12:39 / 14.11.2017
 Messer Chups (4 p) in Post-Punk / Gothic by Mekhanizm in 11:54 / 13.11.2017
 Entombed A.D. (3 p) in Death by Mekhanizm in 23:09 / 12.11.2017
 Inkubus Sukkubus (3 p) in Post-Punk / Gothic by Mekhanizm in 22:40 / 12.11.2017
 Cannibal Corpse (8 p) in Death by destroyerincipitsatan in 21:36 / 12.11.2017
 Links from other sites (59 p) in Free forum by rayarcher67 in 21:27 / 12.11.2017
 Order Of The Werewolf (2 p) in Martial Industrial by PsychologischeMobilmachun in 17:47 / 12.11.2017
 The Fall - Падение (1 p) in Serials by Mekhanizm in 23:52 / 11.11.2017

1 Mekhanizm 7363 posts
2 Sieg 2084 posts
3 lomin 1142 posts
4 up178 260 posts
5 radiola 206 posts
6 destroyerincipitsatan 140 posts
7 sonnenatale 108 posts
8 pufa13 79 posts
9 rayarcher67 67 posts
10 Nyxtopouli 63 posts
11 Odal 60 posts
12 ag2gz2 60 posts
13 PsychologischeMobilmachun 57 posts
14 verbava 49 posts
15 HuSStla 44 posts
Statistics

current day users
Mekhanizm #1 RU, ipazia55 #9 IT, main88 #32 PL, Chrissi78 #35 DE, radiola #36 CZ, WarSh #60 PT, tolis #79 GR, d-a-a #82 UA, nada88pe #106 PE, phv #114 NL, Phead #161 CN, smpanasios #2997 , Naudiz #129 LU, DJAHAN #130 RU, martinmuders #968 , Bogo #223 CL, Miilos #244 RS, SakroSankt #248 HU, mike #291 CN, Artur #299 PT, rgnrk #315 ES, vlad #3830 FR, Bear20121 #353 RU, R1S91_2BD #434 , Nihilismer #451 DE, nonial #547 HU, AlexCrazy #549 RU, 93Current #656 , astroman #712 GR, lostintwilight164 #3010 , CIFER70 #740 GR, sonnenatale #784 , tr #824 , Coldwave-Enigma #1067 PT, poppino #1120 IT, erzengeldj #1141 , boas1064 #1170 PL, maggothead #1223 DE, Raskolnikow #1238 GB, cmontero #1250 , rendebu #1532 , louisduprasx #1663 , arseterror82 #3056 , thule777 #1749 , atmo2atmo #1877 , ftridente #3118 , neftmn #2181 , alexandr236 #2311 , alreadyasylum #2503 , autonomousgamingdrone #2654 , whaashi #2720 , [Full list]
News feeds
Heathen Harvest

Lenta