Leger Des Heils – Wir Sind Legion Novalis Deux - Q LEffet CEst Moi – Iside Panthea Rome - Blighter Carnera – La Notte Della Repubblica Strong Product – Product III Genocide Organ - Kahane Chai Le Silence Des Ruines - Quis ut Deus Der Blutharsch - What Makes You Pray Godflesh – Post Self
Traum-er Leben – Winterstarre II Et Nihil – Nor Am I Dark Awake – Atropos Of Eudaimonia Area Bombardment – Republic Arcana – Petrichor Svartsinn – Morkets Variabler Macelleria Mobile Di Mezzanotte – Hiver Noir Rome feat. Thastroem Changes - Psychonautika Various - Valuables And Unreleased
  FaceBook VK Telegram     Total list of all 2017 releases (under reconstruction) Neu posts Search RSS
Page 1 of 212»
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Novalis - Новалис (1772-1801) (произведения)
Novalis - Новалис (1772-1801)
MekhanizmDate: Mo, 04.12.2017, 20:26 | Post # 1
Marshall
Group: Admin
Posts: 7488
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline


Барон Фри́дрих фон Га́рденберг (Georg Friedrich Philipp Freiherr von Hardenberg, 2 мая 1772, Видерштедт — 25 марта 1801, Вайсенфельс) — немецкий философ, писатель, поэт мистического мироощущения, один из йенских романтиков. Публиковался под псевдонимом Нова́лис (нем. Novalis).

Псевдоним Новалис писатель взял от своих предков, которые величали себя де Новали (de Novali) или magna Novalis, после переезда в Гроссенроде (Großenrode).

Биография


Замок Обервидерштедт (нем. Schloss Oberwiederstedt)

Родился в 1772 году в родовом замке Обервидерштедт (Саксония) в семье солезаводчика из древнего нижнесаксонского рода Гарденбергов, один из представителей которого возглавлял в начале XIX века прусское правительство. Семья не была богатой.

В 10 лет был послан в религиозную школу, но не смог там учиться из-за суровой дисциплины. Он переезжает с отцом в Вайсенфельс, где поступает в гимназию Ауслебен. В 1790—1791 слушает лекции по праву в Йенском университете. С 1791 по 1793 года изучал юридическое дело в Лейпциге и Виттенберге, в 1797—1798 годах учился в горной академии Фрайберга.

Благодаря переездам из одного образовательного центра в другой Новалис был знаком со многими выдающимися людьми своего времени — братьями Шлегелями, Людвигом Тиком, Фридрихом Шиллером. В 1795 году Новалис был помолвлен с Софи фон Кюн (1782—1797), которую очень любил. Она рано умерла (15 лет) от туберкулёза, но её образ нашёл воплощение во всех героинях Новалиса. С ней связано представление автора о возвышенной любви и идеальной возлюбленной.

После окончания университета в 1797 году Новалис начал изучать теологию, стремясь к познанию мира. В своей статье «Христианство или Европа», опубликованной посмертно, он высказывает мнение, что Германия способна двигаться вперёд только с помощью средневековой католической церкви, и рекомендует бросить все силы на возрождение её. Но будучи действительно образованным и думающим человеком, Новалис понимает, что забрасывать науку и коммерческие отношения нельзя — без этого Германия никогда не выйдет из состояния задворок Европы. И тогда он предлагает компромисс между церковью, торговлей и наукой. Роль организатора общественного прогресса в размышлениях Новалиса была отведена католической вере. Он считается членом масонского общества.

Новалис не успел воплотить в жизнь многое из своих намерений. Он умер 25 марта 1801 года в час дня в возрасте неполных 29 лет от туберкулёза. Вероятно, он заразился болезнью от Фридриха Шиллера. С августа 1800 года Новалис жаловался на боли в груди и тяжёлое дыхание. Согласно последним исследованиям, он мог с детства страдать муковисцидозом.

Похоронен на кладбище в городе Вайсенфельс, где доживал свои дни.


Могила Новалиса во Вайсенфельсе (Weißenfels)

Творчество

В творчестве Новалиса с большой полнотой раскрывается переход раннего немецкого романтизма от субъективно-радикально-бунтарского к объективно-мистическому идеализму, в котором неустойчивость земного и социального бытия преодолевается противопоставлением остро ощущаемой «бренности» сущего — миру абсолютного, в котором компенсируются ущербность, зыбкость, обреченность существующего мира.

В его «Гимнах к ночи» (1800), написанных на смерть невесты (6 глав ритмической проза с вставками белого и рифмованного стиха), даётся образец ранне-романтической мифологии, в которой разворачивается сложная и довольно невнятная антитеза Света и Ночи. Свет — прекрасен, но он земной и имеет пределы, а Ночь — потусторонняя и беспредельная, является подлинным утешением и отчизной страждущего. Но затем оказывается, что у Ночи есть дочь Любовь, а затем является Сын, таинственно зачатый Девой-матерью от беспредельной Ночи, которая далее объявляется Царством Отца, Сына и Любви, и подлинным прибежищем героя. Она прославляется как соединение с «настоящим», слабым отблеском которого являются День и земная жизнь. Это настоящее постигается не разумом, не наукой, а непосредственным проникновением (интуицией), не осложнённым пагубными премудростями рационализма.

Отсюда возникает идеал непосредственно творящего, ищущего, вечного во временном, бесконечного в конечном, наивного, не отягощенного разумом поэта. Образ такого поэта дан им в аллегорической сказке «Гиацинт и роза», вставленной в философский фрагмент «Ученики в Саисе» (основная идея: мир науки — искусственный мир, действительность же постигается не разумом, а чувством), и в наиболее значительном произведении Новалиса — неоконченном романе «Генрих фон Офтердинген» (1797—1800).

«Генрих фон Офтердинген»

В этом романе «о чудесных судьбах поэта, где поэзия в её многообразных соотношениях и изображается и прославляется», дан в достаточно развёрнутом виде весь идейный комплекс дворянского романтизма. Ремесленно-цеховой мир средневековья, превращенный в идиллический мир расцвета наивного народного творчества, — образ Офтердингена, вырастающего как поэт в поисках «голубого цветка», сделавшегося символом романтического томления по невыразимому идеалу, — нарочито архаичная речь, служащая той же цели идеализации непосредственной «народности», — все это раскрывает тот идейный мир, в который уходит Новалис в поисках Абсолюта.

В основу произведения положена легенда об известном миннезингере XIII в. Генрихе фон Офтердингене. Внешняя событийная канва — это лишь необходимая сюжетная оболочка для изображения глубинного внутреннего процесса становления поэта и постижения Генрихом жизненного идеала, аллегорически изображенного Новалисом в облике «голубого цветка». Основную смысловую нагрузку несут на себе сновидения Генриха, рассказанные ему притчи, сказки и мифы. Роман состоит из двух частей. Первая часть — «Ожидание», которую Новалис закончил, посвящена путешествию Генриха из Эйзенаха в Аугсбург и его душевным изысканиям. Вторая часть — «Свершение», которую Новалис не успел закончить. Эта часть посвящена поэзии, её значению в жизни мира; она — путь в Золотой век, обретением которого должна была заканчиваться вторая часть. Генрих, полюбив дочь волшебника Клингзора Матильду, должен был продолжить своё путешествие и наконец сорвать Голубой цветок из своего сна.

Толчком к этому роману стал роман Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера», посвящённый перевоспитанию юного мечтателя в обычного человека-практика, впервые поднявший тему профессии. Новалис же кардинально не согласен с такой трактовкой: воспитание он напрямую связывает с духовным ростом, с преданностью романтическому идеалу и лирическому чувству. Голубой цвет в романе — это символ самораскрытия духовного и одновременно — тернистый путь его познания, по которому идет Генрих, сновидец и мечтатель, открытый новым встречам и впечатлениям. Это история о том, как мир воспринимает новую душу, и как новая душа воспринимает мир. Герой ищет себя, слушает рассказы других, сопоставляет их с собой, со своей жизнью. Каждая профессия символизирует поиск смысла жизни. Например, рудокоп, роющий вглубь также, как познается смысл жизни — и т. д. Роман написан простым общедоступным языком; его пронизывают философские диалоги, легенды и рассказы, складывающиеся в целую систему символов и аллегорий.

Наследие и признание

Образ Новалиса, ставший для немецких романтиков образцом философа-поэта, пропагандировался Л. Тиком и принимался Й. фон Эйхендорфом, Э. Т. А. Гофманом и другими последующими романтиками, но отвергался, осуждался радикальным бюргерством «Молодой Германии» и Г. Гейне как реакционная сила. В конце XIX века его творчество вновь привлекает к себе внимание символистов, экспрессионистов и неоромантиков конца 1890-х.

Слова Новалиса «Теории — сети, ловит только тот, кто их забрасывает» взяты эпиграфом к труду Карла Поппера «Логика научного исследования».

Новалис является автором сравнения религии с опиумом, ставшего широко известным благодаря фразе Карла Маркса «Религия — опиум народа». В 1798 году в сборнике афоризмов «Цветочная пыльца» Новалис писал:

«Ваша так называемая религия действует как опий: она завлекает и приглушает боли вместо того, чтобы придать силы». «Ihre sogenannte Religion wirkt bloß wie ein Opiat: reizend, betäubend, Schmerzen aus Schwäche stillend».

Публикации на русском языке

Генрих фон Офтердинген. — М.: Госиздат, 1922.
Фрагменты // Литературные манифесты западноевропейских романтиков. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1980. — С. 94—107.
[Стихотворения] // Поэзия немецких романтиков. — М.: Художественная литература, 1985. — С. 26—85.
Вера и Любовь, или Король и Королева // Эстетика немецких романтиков. — М.: Искусство, 1987. — С. 44—57.
Гимны к ночи. / Пер. с нем. В. Б. Микушевича — М.: Энигма, 1996. — 192 с. — ISBN 5-85747-016-1
Лира Новалиса в переложении Вячеслава Иванова. — Томск: Водолей, 1997. — 128 с. — ISBN 5-7137-028-3
[Стихотворения] // Строфы века — 2. Антология мировой поэзии в русских переводах XX века. — М.: Полифакт, 1998 (по указателю).
Генрих фон Офтердинген. — М.: Ладомир; Наука, 2003. — 280 с. — ISBN 5-86218-399-X
[Стихотворения] // Зарубежная поэзия в переводах Вячеслава Куприянова. — М.: Радуга, 2009.
Ученики в Саисе. — СПб.: Леонардо, 2011.
Афоризмы и фрагменты в переводах Николая Болдырева // Шульц Г. Новалис. / Пер. с нем. — Челябинск: Урал LTD, 1998. — С. 295—313.
Фрагменты. — СПб.: Владимир Даль, 2014. — 319 с. — ISBN 978-5-93615-130-9

https://ru.wikipedia.org/wiki....8%D1%81


 
MekhanizmDate: Mo, 04.12.2017, 20:27 | Post # 2
Marshall
Group: Admin
Posts: 7488
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Новалис. Гимны к ночи

OCR: Е.М.Никулина

Глава первая

Кто, наделенный жизнью и чувством, в окружении всех явных чудес
пространного мира не предпочтет им всесладостного Света в его многоцветных
проявленьях, струях и потоках, в нежном возбужденье вездесущего дня! Его
тончайшей жизненной стихией одушевлена великая гармония небесных тел,
неутомимых танцоров, омытых этой стремительной голубизной, - одушевлен
самоцвет в своем вечном покое, сосредоточенно наливающийся колос и
распаленный, неукротимый, причудливый зверь, - но прежде всего странствующий
чаровник с вещими очами, плавной поступью и звучным сокровищем замкнутых,
трепетных уст. Владея всем земным, Свет вызывает нескончаемые превращения
различных начал, беспрестанно связует и разрешает узы, наделяет своим горним
обаянием последнюю земную тварь. - Лишь его пришествием явлены несравненные
красоты стран, что граничат в безграничном. Долу обращаю взор, к святилищу
загадочной неизъяснимой Ночи. Вселенная вдали - затеряна в могильной бездне
- пустынный, необитаемый предел. Струны сердца дрогнули в глубоком томленье.
Росою бы мне выпасть, чтобы пепел впитал меня. Исчезнувшие тени минувшего,
юношеские порывы, младенческие сновиденья, мгновенные обольщенья всей этой
затянувшейся жизни, тщетные упованья возвращаются в сумеречных облачениях,
как вечерние туманы после заката. В других странах Свет раскинул свои
праздничные скинии. Неужто навеки он покинул своих детей, тоскующих о нем в
своем невинном упованье?

Что там вдруг, полное предвестий, проистекает из-под сердца, упиваясь
тихим веяньем томленья? Ты тоже благоволишь к нам, сумрачная Ночь? Что ты
скрываешь под мантией своей, незримо, но властно трогая мне душу? Сладостным
снадобьем нас кропят маки, приносимые тобою. Ты напрягаешь онемевшие крылья
души. Смутное невыразимое волнение охватывает нас - в испуге блаженном вижу,
как склоняется ко мне благоговейно и нежно задумчивый лик, и в бесконечном
сплетенье прядей угадываются ненаглядные юные черты матери. Каким жалким и
незрелым представляется теперь мне свет - как отрадны, как благодатны
проводы дня! Итак, лишь потому, что переманивает Ночь приверженцев твоих, ты
засеваешь мировое пространство вспыхивающими шариками в знак твоего
всевластия - недолгой отлучки - скорого возврата. Истинное небо мы обретаем
не в твоих меркнущих звездах, а в тех беспредельных зеницах, что в нас
отверзает Ночь. Им доступны дали, неведомые даже чуть видным разведчикам в
твоих неисчислимых ратях, - пренебрегая Светом, проницают они сокровенные
тайники любящего сердца, и воцаряется неизъяснимое блаженство на новых
высотах. Слава всемирной владычице, провозвестнице святынь вселенских,
любвеобильной покровительнице! Ею ниспослана ты мне - любящая, любимая -
милое солнце ночное! Теперь я пробудился - я принадлежу тебе, значит, себе -
ночь ты превратила в жизнь, меня ты превратила в человека - уничтожай пылким
объятием тело мое, чтобы мне, тебя вдыхая, вечно тобою проникаться и чтобы
не кончилась брачная ночь.

Глава вторая

Неужели утро неотвратимо? Неужели вечен гнет земного? В хлопотах
злосчастных исчез небесный след ночи. Неужто никогда не загорится вечным
пламенем тайный жертвенник любви? Свету положены пределы; в бессрочном, в
беспредельном Ночь царит. - Сон длится вечно. Сон святой, не обездоливай
надолго причастных Ночи в тягостях земного дня. Лишь глупцы тобой
пренебрегают; не ведая тебя, они довольствуются тенью, сострадательно
бросаемой тобой в нас, пока не наступила истинная ночь. Они тебя не обретают
в золотом токе гроздьев, в чарах миндального масла, в темном соке мака. Не
ведают они, что это ты волнуешь нежные девичьи перси, лоно в небо превращая,
не замечают они, как ты веешь из древних сказаний, к небу приобщая, сохраняя
ключ к чертогам блаженных, безмолвный вестник неисчерпаемой тайны.

Глава третья

Однажды, когда я горькие слезы лил, когда, истощенная болью, иссякла
моя надежда и на сухом холме, скрывавшем в тесной своей темнице образ моей
жизни, я стоял - одинокий, как никто еще не был одинок, неизъяснимой боязнью
гонимый, измученный, весь в своем скорбном помысле, - когда искал я подмоги,
осматриваясь понапрасну, не в силах шагнуть ни вперед, ни назад, когда в
беспредельном отчаянье тщетно держался за жизнь, ускользавшую, гаснущую:
тогда ниспослала мне даль голубая с высот моего былого блаженства
пролившийся сумрак - и сразу расторглись узы рожденья, оковы света. Сгинуло
земное великолепье вместе с моею печалью, слилось мое горе с непостижимою
новой вселенной - ты, вдохновенье ночное, небесною дремой меня осенило; тихо
земля возносилась, над нею парил мой новорожденный, не связанный более дух.
Облаком праха клубился холм - сквозь облако виделся мне просветленный лик
любимой. В очах у нее опочила вечность, - руки мои дотянулись до рук ее, с
нею меня сочетали, сияя, нерасторжимые узы слез. Тысячелетия канули вдаль,
миновав, словно грозы. У ней в объятьях упился я новою жизнью в слезах. -
Это пригрезилось мне однажды и навеки, и с тех пор я храню неизменную вечную
веру в небо Ночи, где светит возлюбленная.

Глава четвертая

Я знаю теперь, когда наступит последнее утро, когда больше Свет не
прогонит Ночи, любви не спугнет, когда сон будет вечен в единой
неисчерпаемой грезе. В изнеможенье небесном влачусь я. - Утомительно долог
был путь мой ко гробу святому, тяжек мой крест. Недоступный обычному
чувству, прозрачен родник, бьющий в сумрачном лоне холма, чьим подножьем
земной поток пересечен; кто вкусил сокровенного, кто стоял на пограничной
вершине мира, глядя вниз, в неизведанный дол, в гнездилище Ночи, - поистине
тот не вернулся в столпотворенье мирское, в страну, где в смятении вечном
господствует Свет.

Пилигрим на вершине возводит кущи свои, мирные кущи, томится, любит и
смотрит ввысь, пока долгожданный час не унесет его в глубь источника. Все
земное всплывает, вихрем гонимое вспять; лишь то, что любовь освятила
прикосновением своим, течет, растворяясь, по сокровенным жилам в
потустороннее царство, где благоуханьем приобщается к милым усопшим. Еще
будишь усталых ты, Свет, ради урочной работы, еще вливаешь в меня отрадную
жизнь - однако замшелый памятник воспоминанья уже не отпустит меня в тенета
к тебе. Готов я мои прилежные руки тебе предоставить, готов успевать я
повсюду, где ты меня ждешь, - прославить всю роскошь твою в сиянье твоем,
усердно прослеживать всю несравненную слаженность, мысль в созиданье твоем
ухищренном, любоваться осмысленным ходом твоих сверкающих мощных часов,
постигать соразмерность начал твоих, правила твоей чудной игры в
неисчислимых мирах с временами своими. Однако владеет моим сокровенным
сердцем одна только Ночь со своей дочерью, животворящей Любовью. Ты можешь
явить мне сердце, верное вечно? Где у твоего солнца приветливые очи,
узнающие меня? Замечают ли твои звезды мою простертую руку? Отвечают ли они
мне рукопожатьем, нежным и ласковым словом? Ты ли Ночи даруешь оттенки,
облик воздушный, или, напротив, она наделила твое убранство более тонким и
сладостным смыслом? Чем твоя жизнь соблазнит, чем прельстит она тех, кто
изведал восторги смерти? Разве не все, что нас восхищает, окрашено цветом
Ночи? Ты выношен в чреве ее материнском, и все твое великолепие от нее. Ты
улетучился бы в себе самом, истощился бы ты в бесконечном пространстве,
когда бы она не пленила тебя, сжимая в объятьях, чтобы ты согрелся и,
пламенея, зачал мир. Поистине был я прежде тебя, мать послала меня с моими
сородичами твой мир заселять, любовью целить его, дабы созерцанию вечному
памятник-мир завещать, мир, возделанный нами цветник, увяданию чуждый. Еще
не созрели они, эти мысли божественные, еще редки приметы нашего прозрения.
Однажды твои часы покажут скончание века, и ты, приобщенный к нашему лику,
погаснешь, преставишься ты. Я в себе самом ощутил завершение твоих
начинаний, небесную волю, отрадный возврат. В дикой скорби постиг я разлуку
твою с нашей отчизной, весь твой разлад с нашим древним дивным небом. Тщетен
твой гнев, тщетно буйство твое. Не истлеет водруженный навеки крест -
победная хоругвь нашего рода.

Путь пилигрима -
К вершинам, вдаль,
Где сладким жалом
Станет печаль;
Являя небо,
Внушил мне склон,
Что для восторгов
Там нет препон.
В бессмертной жизни,
Вечно любя,
Смотрю оттуда
Я на тебя.
На этой вершине
Сиянью конец -
Дарован тенью
Прохладный венец.
С любовью выпей
Меня скорей,
И я почию
В любви моей.
Смерть обновляет
В своей быстрине,
И вместо крови
Эфир во мне.
Жизнь и надежда -
При солнечном дне,
Смерть моя - ночью
В священном огне.

Глава пятая

Над племенами людскими в пространном их расселенье до времени царило
насилье немое железного рока. Робкая душа людская в тяжких пеленах дремала.
Земля была бескрайна - обитель богов, их родина. От века высился их
таинственный чертог. За красными горами утра, в священном лоне моря обитало
солнце, всевозжигающий, живительный Свет.

Опорой мира блаженного был древний исполин. Под гнетом гор лежали
первенцы Матери-земли, бессильные в своем сокрушительном гневе против
нового, великолепного поколения богов и против их беспечных сородичей,
людей. Домом богини был зеленый сумрак моря. В хрустальных гротах
роскошествовал цветущий народ. Реки, деревья, цветы и звери были не чужды
человечности. Слаще было вино, дарованное зримым изобилием юности; Бог в
гроздьях; любящая матерь, богиня, произраставшая в тяжелых золотых колосьях;
любовь, священный хмель в сладостном служенье прекраснейшей женственной
богине. Вечно красочное застолье детей небесных с поселенцами земными, жизнь
кипела, как весна, веками, все племена по-детски почитали нежный тысячеликий
пламень как наивысшее в мире. Но мысль одна, одно ужасное виденье

К пирующим приблизилось, грозя,
И сразу растерялись даже боги,
Казалось, никому спастись нельзя
И неоткуда сердцу ждать подмоги.
Таинственная, жуткая стезя
Вела чудовище во все чертоги;
Напрасный плач, напрасные дары,
Смерть прервала блаженные пиры.

Чужд радостям глубоким и заветным,
Столь дорогим для любящих сердец,
Которые томленьем жили тщетным,
Не веря, что любимому конец,
Казалось, этим грезам беспросветным,
Бессильный в битве, обречен мертвец,
И сладкая волна живого моря
Навек разбилась об утесы горя.

И человек приукрашал, как мог,
Неимоверно страшную личину:
Прекрасный отрок тушит лампу в срок,
Трепещут струны, возвестив кончину;
Смыл память некий благостный поток
На тризне, подавив свою кручину,
Загадочную прославляли власть
И пели, чтоб в отчаянье не впасть.

Древний мир клонился к своему концу. Отрадный сад юного племени процвел
- ввысь в поисках пустынной свободы не по-детски стремились взрослеющие
люди. Скрылись боги с присными своими. Одиноко, безжизненно коснела природа.
Железные оковы налагало жесткое число с неколебимой мерой. Как прах, как
дуновенье, в темных словах рассеялся безмерный цвет жизни. Пропала
покоряющая Вера и превращающая все во все, всесочетающая фантазия, союзница
небес. Враждебно веял северный холодный ветер над застывшим лугом, и родина
чудес воспарила в эфир. В далях небесных засветилось множество миров. В
глубинной святыне, в горней сфере чувства затаилась душа вселенной со
стихиями своими - в ожиданье зари всемирной. Свет более не был знаменьем
небесным, лишь в прошлом обитель богов, облекшихся теперь покровом Ночи. В
плодоносном этом лоне рождались пророчества - туда боги вернулись и почили,
чтобы в новых, более чудных образах взойти над возрожденным миром. В народе,
прежде всех в презрении созревшем, чуждавшемся упорно юности
блаженно-невинной, был явлен лик невиданный нового мира - в жилище, сказочно
убогом, сын первой девы-матери, таинственно зачатый Беспредельным. В своем
цветении преизобильном чающая мудрость Востока первой распознала пришествие
нового века, - к смиренной царской колыбели указала ей путь звезда. Во имя
необозримого грядущего волхвы почтили новорожденного блеском, благоуханьем,
непревзойденными чудесами природы. Одиноко раскрывалось небесное сердце,
чашечка цветка для всемогущей любви, обращено к высокому отчему лику,
лелеемое тихой нежной матерью в чаянье блаженном на груди. С боготворящим
пылом взирало пророческое око цветущего младенца на дни грядущие и на своих
избранников, отпрысков его божественного рода, - не удрученное земными днями
своей участи. Вскоре вокруг него сплотилось вечное детство душ, объятых
сокровенною любовью. Цветами прорастала близ него неведомая, новая жизнь.
Слова неистощимые, отраднейшие вести сыпались искрами божественного духа с
приветных уст его. С дальнего берега, под небом ясным Греции рожденный,
песнопевец прибыл в Палестину, всем сердцем предавшись дивному отроку:

Тебя мы знаем, отрок, это ты
На всех могилах наших в размышленье,
Отрадный знак явив из темноты,
Высокое сулил нам обновленье.
Сердцам печаль милее суеты.
Как сладостно нездешнее томленье!
Жизнь вечную ты в смерти людям дашь,
Ты - смерть, и ты - целитель первый наш.

Исполнен ликованья, песнопевец отправился в Индостан - сладостной
любовью сердце было упоено и в пламенных напевах изливалось там под ласковым
небом; к себе склоняя тысячи других сердец, тысячекратно ветвилась благая
весть. Вскоре после прощанья с песнопевцем стала жертвой глубокого людского
растленья жизнь бесценная: он умер в молодых годах, отторгнутый от любимого
мира, от плачущей матери и робких своих друзей. Темную чащу невыразимого
страданья осушили нежные уста. В жестоком страхе близилось рождение нового
мира. В упорном поединке испытал он ужас древней смерти, дряхлый мир тяготел
над ним. Проникновенным взглядом он простился с матерью, простерлась к нему
спасительная длань вечной любви, и он почил. Всего несколько дней окутано
было сплошною пеленою море и содрогавшаяся суша, неисчислимы слезы пролили
избранники, разомкнулась тайна, духи небесные подняли древний камень с
мрачной могилы. Ангелы сидели над усопшим, нежные изваянья грез его;
пробужденный, в новом божественном величии он взошел на высоты
новорожденного мира - собственной рукой похоронил останки былого в покинутом
склепе и всемогущей дланью водрузил на гробе камень, которого не сдвинет
никакая сила.

Все еще плачут избранники твои слезами радости, слезами умиленья и
бесконечной благодарности у гроба твоего - все еще видят в радостном испуге
тебя воскресшего воскресшие с тобою - видят, как ты плачешь в сладостном
пылу, поникнув на грудь матери блаженной, как торжественно ты шествуешь
рядом с друзьями, произнося слова, подобные плодам с древа жизни; видят, как
спешишь ты, преисполненный томленья, в объятия к отцу, вознося юный род
людской и незапечатленный кубок золотого будущего. Мать вскоре поспешила за
тобою в ликовании небесном, она была первою на новой родине с тобою. Века с
тех пор протекли, все возвышенней блеск твоего творения в новых свершениях;
тысячи мучеников и страдальцев, исполнены верности, веры, надежды, ушли за
тобой, обитают с тобою, и с Девой Небесной в Царстве Любви,
священнослужители в храме смерти Небесной, навеки твои.

Отброшен камень прочь -
Настало воскресенье!
Твоя Святая ночь -
Всеобщее спасенье.
Земля побеждена;
Бегут печали наши
От этого вина
В твоей целебной чаше.

На свадьбе смерть - жених;
Невестам все светлее;
Достаточно елея
В светильниках у них.
Едва под небесами
Пробьет желанный час,
Людскими голосами
Окликнут звезды нас.

К тебе одной, Мария,
Из этой мрачной мглы
Летят сердца людские,
Исполнены хвалы.
Небесная царица,
Детей освободи!
Недужный исцелится,
К твоей прильнув груди.

Взыскую горней дали,
Превозмогая боль,
Иные покидали
Плачевную юдоль.
В печалях нам подмога,
Своих святые ждут.
Туда нам всем дорога,
Там вечный наш приют.

Уводит наших милых
Благая смерть во тьму,
И плакать на могилах
Не нужно никому.
Утешенный в томленье
Небесными детьми,
Ночное исцеленье
Безропотно прими!

В надежде бесконечной
Не ведая забот,
Веками к жизни вечной
Земная жизнь ведет.
Небесными лучами
Упьемся, как вином;
Светить мы будем сами
В сиянье неземном.

Не знает ночь рассвета
В прибое волн своих.
Навек блаженство это -
Единый стройный стих.
Всего на свете краше,
Не меркнет ни на миг
Святое солнце наше,
Господень ясный лик.

Глава шестая

ТОСКА ПО СМЕРТИ

Из царства света вниз, во мрак!
Иная жизнь в могиле.
Печаль в разлуке - добрый знак:
Счастливые отплыли.
Мы - в тесном нашем челноке,
Небесный берег вдалеке.

Хотим забыться вечным сном
В ночи благословенной;
Увяли мы в тепле дневном
От грусти сокровенной.
Пора вернуться наконец!
Скитальцев дома ждет отец.

Кому в миру любовь нужна?
Тоскуем втихомолку.
Когда забыта старина,
От новшеств мало толку.
Так мы скорбим по старине
С мечтой своей наедине.

Бывало, чувства наши вмиг
Могли воспламениться.
Знаком был смертный отчий лик,
И голос, и десница.
Возликовать могли сердца,
В творении узнав творца.

Бывало, грезил род людской
В цветении чудесном,
Томим с младенчества тоской
О царствии небесном;
И разве что любовный пыл
Сердцам людским опасен был.

Бывало, людям Сам Господь
Сопутствовал телесно;
Свою божественную плоть
Обрек Он казни крестной;
Изведал боль, изведал страх,
Чтобы царить у нас в сердцах.

В ночи затерян человек.
Напрасное томленье!
Такая жажда в этот век
Не знает утоленья.
К былым блаженным временам
Поможет смерть вернуться нам.

Пресекся наш печальный путь:
Любимые в могилах.
Могилы эти обогнуть
Скорбящие не в силах.
Вокруг простерлась пустота,
Пустынен мир - душа сыта.

И вдруг сюда, на этот свет, -
Негаданное чудо -
Как бы таинственный привет
Доносится оттуда.
Зовут возлюбленные нас,
Торопят наш последний час.

К невесте милой, вниз, во мрак!
Свои разбив оковы,
К Спасителю на вечный брак
Мы поспешить готовы;
Так нам таинственная власть
На грудь Отца велит упасть.

http://www.lib.ru/INOOLD/WORLD/nowalis.txt


 
MekhanizmDate: Mo, 04.12.2017, 21:38 | Post # 3
Marshall
Group: Admin
Posts: 7488
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Новалис. Гейнрих фон Офтердинген

OCR: Е.М.Никулина

ПОСВЯЩЕНИЕ

Ты вызвала высокие мечты,
Огромный мир манил в твоих призывах.
С тех пор как ты со мною, нет пугливых
Сомнений и не страшно темноты.
В предчувствиях меня взрастила ты,
Со мной на сказочных бродила нивах,
И, как прообраз девушек счастливых,
Звала к очарованьям чистоты.
Зачем же сердце с суетою слито?
Ужели жизнь и сердце - не твои?
И в этом мире ты мне - не защита?
Меня умчат поэзии ручьи,
Но, муза милая, тебе открыты
Все замыслы заветные мои.
Взывает к нам, меняясь всякий час,
Поэзии таинственная сила.
Там вечным миром мир благословила,
Здесь юность вечную струит на нас.
Она, как свет для наших слабых глаз,
Любить прекрасное сердцам судила,
Ей упоен и бодрый и унылый
В молитвенный и опьяненный час,
И грудь ее дала мне утоленье;
Ее веленьем стал я сам собой
И поднял взор от прежнего томленья.
Еще дремал верховный разум мой,
Но, чуя в ангеле ее явленье,
Лечу в ее объятьях - с ней одной.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОЖИДАНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Родители уже лежали и спали, стенные часы однообразно тикали, за
хлопающими окнами свистел ветер; комната по временам озарялась лунным
сиянием. Юноша метался на постели и думал о незнакомце и его рассказах.
- Не сокровища так невыразимо привлекают меня, - говорил он себе
самому, - жадность чужда моей душе: я мечтаю лишь о том, чтобы увидеть
голубой цветок. Он неустанно занимает мои мысли, я не могу ни писать, ни
думать о чем-либо другом. Я никогда не испытывал ничего подобного: точно все
прежнее было сном, или точно я пронесся во сне в другой мир. В том мире, в
котором я жил, никто бы не стал думать о цветах; а про такую особенную
страсть к цветку я даже никогда и не слыхал. Откуда собственно явился
незнакомец? Никто из нас никогда не видал такого человека; не знаю, почему
только я один был так потрясен его речами; другие тоже слушали его, но ни с
кем не случилось того, что было со мной. Не могу даже объяснить словами свое
странное состояние. Я часто ощущаю изумительную отраду, и только когда я не
вполне ясно представляю себе цветок, на меня нападает глубокая тревога:
этого никто не поймет и не может понять. Мне казалось бы, что я сошел с ума,
если бы я не сознавал все в себе с такой ясностью; не мыслил бы так
отчетливо; я точно все лучше знаю. Я слышал, что в древние времена животные,
деревья и скалы разговаривали с людьми. У меня теперь такое чувство, точно
они каждую минуту опять собираются заговорить, и я как бы ясно вижу, что они
хотят мне сказать. Есть, вероятно, еще много слов, которых я не знаю: знай я
их больше, я бы мог лучше их постичь. Прежде я любил танцовать, теперь я
предпочитаю думать под музыку. - Юноша постепенно забылся в сладкой дреме и
заснул. Ему приснилась сначала безграничная даль и дикие неведомые места. Он
переплывал моря с непостижимой легкостью; он видел странных зверей; он жил с
различными людьми, то среди битв, то в диком смятении, то в тихих селениях.
Он попал в плен и в страшную нужду. Все ощущения достигли в нем неведомой до
того напряженности. Он прожил бесконечно пеструю жизнь, умер и снова
родился, любил с безумной страстью, и затем снова настала вечная разлука с
возлюбленной. Наконец, под утро, когда стало светать, буря в его душе
стихла, и образы сделались более ясными и устойчивыми. Ему казалось, что он
бродит один в темном лесу. Лишь изредка пробивался свет сквозь зеленую сеть.
Вскоре он подошел к ущелью, которое вело вверх. Ему пришлось карабкаться по
мшистым камням, когда-то снесенным вниз потоком. Чем выше он подымался, тем
лес все более светлел. Наконец, он дошел до маленького луга - склона горы.
За лугом высился утес, у подножия которого он увидел отверстие; оно казалось
началом прохода, вырубленного в утесах. По этому внутреннему ходу он шел
прямо несколько времени и дошел до широкого выхода, откуда сверкнул ему
навстречу яркий свет. Приблизившись, он увидел мощный луч, поднимавшийся,
как струя фонтана, до самого потолка: там он рассыпался на бесчисленные
искры, которые собирались внизу в большом бассейне; луч сверкал, как
зардевшееся золото. Не слышно было ни малейшего звука; священная тишина
окружала дивное зрелище. Он приблизился к бассейну, искрившемуся
разноцветными переливами света. Стены пещеры были покрыты этой влагой, не
горячей, а прохладной; она светилась слабым голубоватым светом. Он погрузил
руку в бассейн и омочил свои губы. Его точно пронизало веяние духа, и он
почувствовал себя укрепленным и освеженным. Его охватило непреодолимое
желание выкупаться; он снял одежду и вошел в бассейн. Тогда его точно
окутало вечернее облако; небесное чувство охватило его; несчетные мысли
сладострастно сливались в нем; возникали новые, никогда невиданные образы,
которые тоже сливались и превращались в воплощенные существа; и каждая из
волн нежной стихии льнула к нему, как нежная грудь. В потоке точно
растворились юные девы, обретавшие плоть от прикосновения к юноше.
Опьяненный восторгом и все же вполне сознательно воспринимая каждое
ощущение, он медленно плыл вдоль сверкающего потока, который вливался из
бассейна в утесы. Его охватила нежная дремота, и ему снились неописуемые
происшествия; затем его пробудило новое просветление. Он очутился на мягком
лугу у края ручья, точно вливающегося в воздух и в нем исчезающего.
Темно-синие скалы с пестрыми жилками возвышались на некотором расстоянии;
окружавший его дневной свет был яснее и мягче обыкновенного; небо было
черно-синее и совершенно чистое. Но с наибольшей силой привлекал его голубой
цветок, который рос у ручья, касаясь его своими широкими, блестящими
листьями. Цветок окружали бесчисленные другие цветы всевозможной окраски, и
в воздухе носилось чарующее благоухание. Но он ничего не видел, кроме
голубого цветка, и долго разглядывал его с невыразимой нежностью. Наконец,
ему захотелось приблизиться к цветку; но цветок вдруг зашевелился и вид его
изменился; листья сделались более блестящими и прижались к растущему стеблю,
цветок склонился к нему и лепестки образовали широкий голубой воротник, из
которого выступало нежное личико. Его радостное изумление все возрастало при
виде странного превращения, как вдруг его разбудил голос матери, и он
проснулся в родительском доме, в комнате, уже озаренной золотыми лучами
утреннего солнца. Слишком очарованный, чтобы рассердиться за то, что его
разбудили, он приветливо поздоровался с матерью и поцеловал ее.
- Ах ты соня, - сказал отец. - Я-то уже давно сижу здесь и пилю. Из-за
тебя мне запретили стучать молотком; мать не хотела, чтобы тревожили сон ее
сынка. И завтрака мне тоже еще не дают. Ты умно сделал, что избрал
учительское дело; мы для него трудимся и не спим. Но хороший ученый, как мне
говорили, тоже должен ночей не досыпать, чтобы успеть изучить великие
произведения мудрых предшественников.
- Милый отец, - ответил Гейнрих, - не гневайтесь за мой долгий сон, мне
несвойственный. Я очень поздно заснул и мне снилось много тревожного; потом
только приснился приятный сон. Его я долго не забуду и, мне кажется, это не
был простой сон.
- Милый Гейнрих, - сказала мать, - ты верно лег на спину, или же думал
о постороннем во время вечерней молитвы. И вид у тебя какой-то странный.
Позавтракай скорее, чтобы придти в себя.
Мать вышла из комнаты, а отец, продолжая усердно работать, сказал:
- Сны ничто иное, как пена, что бы ни говорили ученые господа; и лучше,
если бы ты не предавался бесполезным и вредным мыслям. Прошли времена, когда
сны соединялись с божественными откровениями; мы даже понять не можем и
никогда не поймем, что испытывали те избранники, о которых говорит Библия. В
то время, вероятно, сны были другие, и все человеческое было иным.
В наш век нет уже непосредственного общения с небом. Старые сказания и
писания - единственные источники, из которых мы можем черпать познания о
надземном мире, поскольку нам это нужно; и, вместо прямых откровений, святой
дух общается с нами теперь через посредство умных и благородных мужей,
проявляется в жизни и в судьбе людей благочестивых. Чудеса наших дней
никогда не трогали меня, и никогда я не верил в их великое значение, о
котором говорят наши священники. Но, конечно, кто хочет, пусть верит; я не
стану смущать ничьей веры.
- Но почему же, милый отец, вы так восстаете против снов, которые
должны вызывать на размышления своей легкостью и странными превращениями?
Разве всякий, хотя бы самый спутанный сон не представляет собой нечто
странное и даже если не кажется ниспосланным Богом, все же как бы разрывает
таинственную завесу, которая окутывает тысячью складок нашу душу? В самых
мудрых книгах есть рассказы достовернейших людей о замечательных снах.
Вспомните сон, о котором недавно рассказал нам почтенный придворный
капеллан; сон этот и вам показался очень замечательным.
Но и помимо чужих рассказов, если бы вам в первый раз в жизни приснился
сон, до чего бы это удивило вас. Вы бы считали чудом событие, которое
сделалось для нас будничным. Мне сны кажутся оплотом против правильности и
обыденности жизни, отдыхом для скованной фантазии; она перемешивает во сне
все жизненные представления и прерывает радостной детской игрой постоянную
серьезность взрослого человека. Без снов мы бы, наверное, все раньше
состарились; и поэтому можно считать сон если и не непосредственным даром
свыше, то все же божественной милостью, дружественным спутником на пути к
Гробу Господню. Сон, который я видел сегодня ночью, наверное, не пустая
случайность в моей жизни. Я чувствую, что он захватил мою душу, как большое
колесо, и властно мчит ее вдаль.
Отец дружески улыбнулся и сказал, взглянув на мать, которая вошла в эту
минуту в комнату:
- Послушай, мать, Гейнрих ясно свидетельствует всем своим существом о
часе, которому он обязан жизнью. В его речах кипит пламенное итальянское
вино, которое я тогда привез из Рима и которое так пьянило всех на нашем
свадебном пиру. Я был в то время еще другим человеком. Южный воздух оживил
меня, я был полон отваги и веселья, и ты тоже была горячая, очаровательная
девушка. Какой тогда твой отец устроил дивный пир! Музыканты и певцы
собрались со всех сторон; в Аугсбурге долго после того не было более веселой
свадьбы.
- Вы говорили о снах, - сказала мать. - Помнишь, ты мне тогда тоже
рассказывал о сне, который тебе приснился в Риме? Сон этот и побудил тебя
ехать в Аугсбург и просить моей руки.
- Ты как раз во время напомнила мне о нем, - сказал старик. - Я совсем
забыл про тот странный сон, долгое время меня занимавший; но он подтверждает
то, что я говорил о снах. Трудно представить себе нечто более определенное и
ясное; я и теперь помню каждую подробность этого сна. Но разве в нем был
какой-нибудь смысл? То, что я видел тебя во сне и вскоре после того охвачен
был влечением к тебе, совершенно естественно; я тебя уже раньше знал. Ты
сразу пленила меня приветливой прелестью твоего существа, и только жажда
увидеть чужие страны сдерживала мое желание обладать тобою. В то время,
когда мне приснился сон, моя любознательность уже в значительной степени
улеглась, и чувство к тебе могло легче одержать верх.
- Расскажите нам этот странный сон, - сказал сын.
- Однажды вечером, - начал отец, - я пошел бродить. Небо было чистое;
месяц озарял древние колонны и стены бледным жутким светом. Мои товарищи
пошли увиваться за девушками, и мне тоже не сиделось дома; тоска по родине и
любовь томили меня. После долгой ходьбы мне захотелось пить, и я вошел в
первый встречный деревенский дом, чтобы попросить глоток вина или молока. Ко
мне вышел старый человек, которому я, вероятно, показался очень
подозрительным гостем. Я попросил его дать мне напиться, и когда он узнал,
что я иностранец и немец, он вежливо позвал меня в комнату, принес бутылку
вина, попросил меня сесть и спросил, чем я занимаюсь. Комната была полна
книг и разных древностей. Мы вступили в длинную беседу; он много рассказывал
мне о старых временах, о художниках, о ваятелях и поэтах. Никогда еще я не
слыхал таких речей. Я как бы высадился на берег в новом мире. Он показал мне
разные печати и другие предметы художественной работы, потом пламенно прочел
несколько прекрасных стихотворений, и время проходило, как единое мгновение.
И теперь еще сердце мое преисполняется радостью, когда я вспоминаю пестроту
дивных мыслей и чувств, охвативших меня в ту ночь. В языческих временах он
чувствовал себя, как дома, и страстно рвался в мечтах обратно в седую
древность. Наконец, он провел меня в комнату, где предложил провести остаток
ночи; было уже слишком поздно, чтобы возвращаться домой. Я будто должен был
куда-то идти, но не знал, куда и зачем. Я вскоре заснул и мне показалось,
точно я в родном городе и выхожу за городские ворота. Я быстрыми шагами
направился в горы, и на душе было так хорошо, точно я спешил к венцу. Я шел
не по большой дороге, а полем через долины и леса, и вскоре очутился у
высокой горы. Поднявшись на вершину ее, я увидел золотистую равнину; передо
мной простиралась вся Тюрингия; ни одна гора по близости не застилала мне
взор. Против меня высился темный Гарц и я увидел бесчисленные замки,
монастыри и деревни. Тогда мне сделалось еще отраднее на душе, и в ту же
минуту мне вспомнился старик, у которого я ночевал; мне казалось, что прошло
много времени с тех пор, как я у него был. Вскоре я увидел лестницу, которая
вела в глубь горы, и стал спускаться по ней. Долгое время спустя, я очутился
в большой пещере; там сидел старец в длинной одежде перед железным столом и
неотступно глядел на стоящее перед ним мраморное изваяние дивно-прекрасной
девушки. Борода старца проросла через железный стол и покрывала ему ноги. У
него было ласковое, вдумчивое лицо, и он напомнил мне старинное изваяние,
которое я видел в этот вечер у моего хозяина. Пещера была озарена ярким
светом. Когда я так стоял и смотрел на старика, мой хозяин вдруг хлопнул
меня по плечу, взял меня за руку и повел меня за собой по длинным переходам.
Через несколько времени я увидел пробивавшийся издали дневной свет. Я быстро
направился к свету и вскоре очутился на зеленой равнине. Но все казалось мне
не таким, как в Тюрингии. Огромные деревья с большими блестящими листьями
бросали тень далеко вокруг себя; было очень жарко, но никакой духоты не
чувствовалось. Всюду были ручьи и цветы; из всех цветов один понравился мне
больше всего, и мне казалось, что все другие цветы склоняются перед ним.
- Ах, милый отец, скажите мне, пожалуйста, какого цвета был этот
цветок? - взволнованно спросил сын.
- Этого я не помню, хотя все другое совершенно ясно запечатлелось в
моей памяти.
- Не был ли он голубой?
- Возможно, - продолжал старик, не обращая внимания на странное
возбуждение Гейнриха. - Знаю только, что мною овладело какое-то невыразимое
чувство, и я долго не оборачивался к моему спутнику. Когда же я взглянул, на
него, то заметил, что он очень внимательно смотрел на меня и с искренней
радостью улыбался мне. Как я ушел оттуда, совсем не помню. Я снова очутился
на вершине горы. Мой спутник стоял подле меня и сказал мне: "Ты видел чудо
мира. Ты можешь стать самым счастливым человеком на свете и, кроме того, еще
прославиться. Запомни, что я тебе говорю: если ты в Иванов день придешь сюда
под вечер и от души попросишь Господа, чтобы тебе дано было понять этот сон,
то на твою долю выпадет величайшее земное божество. Тогда обрати внимание на
голубой цветок, который ты здесь найдешь. Сорви его и смиренно отдайся воле
неба". После того я очутился во сне среди дивных существ и множества людей,
и неисчислимые времена проносились перед моими взорами в игре разнообразных
изменений. У меня точно развязался язык, и то, что я произносил, звучало как
музыка. Потом все снова сделалось тесным, темным, обыденным; я увидел перед
собой твою мать с кротким, стыдливым взором. Она держала в руках сияющего
младенца и протянула его мне; тогда младенец стал вдруг расти и становился
все более светлым и сверкающим. Потом он поднялся вдруг ввысь на
ослепительно белых крыльях, взял нас обоих в свои объятья и улетел с нами
так высоко, что земля казалась золотым блюдом, украшенным красивой резьбой.
Потом помню я еще, что снова появились цветок, гора и старец; но вскоре
после того я проснулся и почувствовал себя охваченным пламенной любовью. Я
простился с моим радушным хозяином, который попросил меня почаще его
навещать. Я ему это обещал и сдержал бы слово, но вскоре после этого оставил
Рим и помчался в Аугсбург.


 
MekhanizmDate: Mo, 04.12.2017, 21:38 | Post # 4
Marshall
Group: Admin
Posts: 7488
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
ГЛАВА ВТОРАЯ

Иванов день миновал; мать давно уже собиралась съездить в Аугсбург к
отцу с милым внуком, которого он еще не знал. Несколько купцов, добрых
друзей старого Офтердингена, отправлялись туда по торговым делам. Мать
решила воспользоваться этим, чтобы выполнить свое желание. Ей тем сильнее
хотелось ехать, что уже несколько времени она замечала перемену в сыне; он
притих и сделался более замкнутым, чем обыкновенно. Она думала, что он
расстроен или болен, и полагала, что далекое путешествие, вид новых людей и
новых стран, а также, как она втайне надеялась, чары одной из ее молодых
землячек рассеют его грусть и вернут ему его прежнюю отзывчивость и
жизнерадостность. Отец дал свое согласие, и Гейнрих бесконечно обрадовался,
что попадет в край, который уже давно представлял себе, по рассказам матери
и некоторых путешественников, каким-то раем на земле и куда часто тщетно
стремился попасть.
Гейнриху только что исполнилось двадцать лет. Он никогда еще не уезжал
дальше окрестностей родного города: свет он знал только по рассказам. Книг
ему тоже мало попадалось на глаза. При дворе ландграфа, по обычаю того
времени, жизнь была простая и тихая. Пышность и жизненные удобства
владетельного князя едва ли могли бы сравниться с теми удовольствиями,
которые в позднейшее время мог предоставить себе и своей семье, не будучи
расточительным, всякий частный человек со средствами. Но зато любовь к
предметам, которыми люди окружали себя в своем обиходе, была тем более
нежной и глубокой. Люди больше ценили вещи, больше восхищались ими. Тайна
природы и происхождения простых тел сама по себе привлекала пытливый ум, а
более редкостный дар обработки предметов, романтическая даль, откуда они
получались, священное обаяние старины - более тщательно сбереженные предметы
становились часто достоянием нескольких поколений - еще более усиливали
любовь к этим немым свидетелям жизни. Часто им поклонялись, как священным
залогам особого благословения, особенной судьбы, и с их сохранностью
связывали благополучие целых государств и широкоразветвленных родов.
Благообразная бедность украшала те времена своеобразно вдумчивой и чистой
простотой, и бережливо распределенные сокровища тем ярче блистали в этих
сумерках, преисполняя чуткие души волшебными чаяниями. Если правда, что
нужно искусно распределить свет, краски и тени, чтобы выявить скрытую
красоту видимого мира, ибо этим как бы создается новое, более проникновенное
зрение, то подобного рода распределение существовало тогда повсюду.
Сравнительно с прошлым позднейшее время, более состоятельное, представляет
однообразную и более серую картину будничности. Во всех промежуточных эпохах
прорывается более высокая духовная сила. Как на поверхности земли наиболее
богатые подземными и надземными сокровищами местности расположены между
дикими неприступными горами и необозримыми равнинами, так и между веками
грубого варварства и эпохами богатства, расцвета искусства и науки,
расположилась вдумчивая романтическая эпоха, таящая величие под скромным
одеянием. Всякому отрадно бродить в сумерки, когда ночь, встречаясь со
светом, и свет, встречаясь с ночным мраком, распадаются на более тонкие тени
и краски; мы охотно поэтому углубляемся в те годы, когда жил Гейнрих и когда
он шел с открытым сердцем навстречу новым событиям. Он попрощался со своими
товарищами и с учителем, старым, мудрым придворным капелланом, который знал,
как богато одарен Гейнрих, и отпустил его с растроганным сердцем и тихой
молитвой. Ландграфиня была его крестной матерью; он часто бывал у нее в
Варбурге. И теперь он тоже отправился перед отъездом к своей
покровительнице. Она дала ему добрые советы, подарила золотую цепь и ласково
простилась с ним.
С грустью покинул Гейнрих отца и родной город. Он впервые понял, что
значит разлука. Когда он представлял себе путешествие в мечтах, это не
сопровождалось тем странным чувством, которое он испытывал теперь; впервые
то, что составляло его мир, оторвалось от него, и его точно выкинуло на
чужой берег. Бесконечно велика юношеская скорбь, когда впервые
обнаруживается бренность того, что должно казаться неискушенной душе
неразрывно связанным с самой сущностью бытия, столь же неизменным как оно.
Подобно первому напоминанию о смерти, первая разлука остается навсегда
памятной; после того, как она долго пугала, точно призрак в ночи, она
становится, наконец, при падающей отзывчивости на событие дня, при
возрастающем стремлении к твердому незыблемому миру, добрым вожатым и
утешителем. Близость матери очень утешала юношу. Старый мир казался не
окончательно утраченным, и он льнул к нему с удвоенной нежностью. Было
раннее утро, когда путники выехали верхом из ворот Эйзенаха, и утренний
полусвет был отраден взволнованным чувствам Гейнриха. По мере того, как
становилось светлее, перед его взорами все яснее выступали новые незнакомые
места; и когда с высоты холма покинутая местность вдруг озарилась восходящим
солнцем, в душе изумленного юноши пробудились старые песни души, нарушая ход
его печальных мыслей. Он увидел себя на пороге дали, в которую часто и
тщетно вглядывался с близких гор и которую рисовал себе в небывалых красках.
Теперь он окунется в ее синий поток. Чудесный цветок стоял перед ним, и он
оглянулся на Тюрингию, которую оставлял теперь позади себя, с странным
предчувствием, что после долгих скитаний вернется на свою родину с той
стороны, куда он теперь направляется, и что поэтому он, в сущности, свершает
теперь обратный путь домой. Путники, которые все сначала притихли по тем же
причинам, что и Гейнрих, понемногу оживились и стали сокращать время
разговорами и рассказами. Мать Гейнриха, желая отвлечь сына от дум, в
которые он погрузился, стала рассказывать ему о своей родине, о доме отца и
о веселой жизни в Швабии. Купцы тоже вмешались в разговор; они все
подтверждали рассказы матери, восхваляли гостеприимство старого Шванинга, и
говорили о том, как красивы женщины в стране их спутницы.
- Хорошо, что вы везете туда вашего сына, - говорили они. - Нравы вашей
родины более мягкие, люди там обходительные. Они умеют заботиться о
полезном, не пренебрегая приятным. Каждый старается удовлетворить своим
потребностям с очаровательным радушием. Купцам от этого хорошо и они в
почете. Искусства и ремесла процветают и облагораживаются. Трудолюбивым
работа кажется более легкой, потому что она доставляет много удобств. Взяв
на себя однообразный труд, человек за то приобретает уверенность, что может
насладиться пестротой различных приятных занятий. Деньги, труд и товары
погоняют друг друга в быстром вращении, содействуя расцвету города и
деревни. Чем усерднее производительная энергия пользуется днями, тем
исключительнее вечера посвящаются очарованиям искусства и общества. Душа
жаждет отдыха и разнообразия, а где найти и то и другое в более
благопристойном и обаятельном виде, чем в свободных играх и в произведениях
благороднейшей силы духа, проникновенного творчества? Нигде не услышишь
столь приятных певцов, нигде нет таких великолепных живописцев, нигде не
увидишь в танцевальных залах более легких движений, более очаровательных
женщин. Близость Италии сказывается в непринужденном обращении и в прелести
речей. Женщинам разрешается украшать общество своим присутствием; не
страшась злословия, они могут приветливо вызывать соперничество в желании им
понравиться. Суровая сосредоточенность и дикая необузданность мужчин
уступает место мягкой живости и скромной тихой веселости, и любовь
становится в тысяче воплощений душой этих радостных собраний. Это не только
не порождает непристойной вольности, а, напротив того, все злое как бы бежит
от столь чистой прелести и во всей Германии, наверное, нет более
добродетельных девушек и более верных жен, чем в Швабии.
- Да, юный друг, в ясном, теплом воздухе южной Германии вы отбросите
свою суровую застенчивость; веселые девушки сделают вас словоохотливым и
общительным. Уже то, что вы чужеземец, а также ваше близкое родство со
стариком Шванингом, душой всякого веселого сборища, обратит на вас
очаровательные взоры девушек; и если вы последуете советам вашего дедушки,
то, наверное, подарите нашему родному городу такое же украшение в лице
прекрасной жены, как ваш отец.
Мать Гейнриха, покраснев, ласково поблагодарила за прекрасную похвалу
ее родине и за хорошее мнение об ее соотечественницах; задумчивый Гейнрих
тоже слушал с большим вниманием и удовольствием рассказы о стране, с которой
ему предстояло познакомиться.
- Хотя, - продолжали купцы, - вы и не намерены продолжать профессию
вашего отца, предпочитая, как мы слышали, ученые занятия, все же, ведь, вам
нет надобности сделаться священником и отказаться от величайших земных
наслаждений. Очень печально, что наука сделалась достоянием сословия, столь
чуждого мирской жизни. Печально и то, что князья окружены такими
необщительными и незнающими жизни людьми. Они живут в одиночестве, не
принимая участия в ходе мирских дел, и мысли их поэтому уклоняются в сторону
и не соответствуют действительности. В Швабии вы встретите истинно умных и
знающих людей среди мирян, и какую бы вы ни выбрали область человеческих
знаний, у вас не будет недостатка в наилучших учителях и советчиках.
Помолчав, Гейнрих, которому вспомнился при этих словах его друг,
придворный капеллан, сказал: - Хотя, при моем незнании жизни, я и не могу
спорить с вами относительно неприспособленности духовных лиц к пониманию
мирских дел, все же позвольте мне напомнить вам о нашем почтенном придворном
капеллане. Он-то уж несомненно образец мудрого человека и его поучения и
советы останутся для меня незабвенными.
- Мы от всей души почитаем этого прекрасного человека, - ответили
купцы, - но все же можем согласиться с вами в том, что он мудрый человек,
лишь поскольку вы говорите о мудрости богоугодной жизни. Если же вы его
считаете столь же умным в житейском смысле, насколько он сведущ и опытен в
деле спасения души, то позвольте нам быть другого мнения. Но мы полагаем,
что это нисколько не умаляет заслуживающих всякой похвалы достоинств святого
мужа; он только слишком погружен в мысли о небесном, чтобы понимать еще
кроме того и земные дела.
- Но мне кажется, - возразил Гейнрих, - что это высшее знание помогает
беспристрастно управлять человеческими делами. Такая детская
непосредственная простота может вернее провести через лабиринт человеческих
дел, чем разум, ограниченный, вводимый в заблуждение корыстными
побуждениями, ослепленный неисчерпаемым числом новых случайностей и
запутанных обстоятельств. Не знаю, прав ли я, но я вижу два пути, ведущие к
пониманию истории человека. Один путь, трудный и необозримо-далекий, с
бесчисленными изгибами - путь опыта; другой, совершаемый как бы одним
прыжком - путь внутреннего созерцания. Тот, кто идет по первому пути, должен
выводить одно из другого, делая длинные подсчеты, а кто идет по другому -
постигает непосредственно сущность каждого события, каждого явления,
созерцает его во всех его живых разнообразных соотношениях и может легко
сравнить его со всеми другими, как фигуры, начертанные на доске. Простите,
если я говорю точно из детских снов; только вера в вашу доброту и
воспоминание об учителе, указавшем мне издалека на второй путь, как на свой
собственный, придает смелость моим речам.
- Мы охотно сознаемся, - сказали добродушные купцы, - что не можем
следить за ходом ваших мыслей: все же нам приятно, что вы с такой теплотой
вспоминаете о вашем прекрасном учителе и так хорошо, по-видимому, усвоили
его учение. Нам представляется, что у вас есть предрасположение к тому,
чтобы сделаться поэтом. Вы так свободно говорите о явлениях вашей душевной
жизни и у вас нет недостатка в изысканных выражениях и подходящих
сравнениях. Вы также склонны к чудесному, а это стихия поэтов.
- Не знаю, - сказал Гейнрих, - как это случилось; я уже часто слышал
про поэтов и певцов, но никогда ни одного не видал. Я даже не могу составить
себе ясного представления об их удивительном искусстве, а все же у меня есть
страстное желание узнать что-нибудь о нем. Мне кажется, я бы тогда яснее
понял многое, о чем теперь лишь смутно догадываюсь. О стихах мне часто
говорили, но я никогда не видел ни одного стихотворения, и мой учитель
никогда не имел случая изучить поэзию. Все, что он мне об этом говорил, было
для меня не ясно. Но он всегда утверждал, что поэзия благородное искусство,
которому я бы весь отдался, если бы когда-нибудь постиг его. В старые
времена, по его словам, оно было гораздо более распространено и всякий
кое-что знал о нем, причем больше один от другого. Мой учитель говорил
также, что поэзия была сестрой других исчезнувших ныне дивных искусств, что
поэты отмечены высокой милостью неба и потому, вдохновляемые невидимой
близостью божества, могут в чарующих звуках возвещать на земле небесную
мудрость.
Купцы сказали на это: - Мы, правда, никогда не интересовались тайнами
поэтов, но все же слушали с удовольствием их песни. Быть может, верно, что
нужно особое расположение светил для того, чтобы родился на свет поэт, ибо,
действительно, искусство это чрезвычайно своеобразное. Все другие искусства
очень отличны от поэзии и все они гораздо более понятны. То, что созидают
живописцы и музыканты, виднее; их искусству можно научиться при условии
прилежания и терпения. Звуки заключены уже в струнах, и нужна только беглая
рука, чтобы приводить их в движение и извлекать из них звуки в красивом
сочетании. В живописи великолепнейшим учителем является сама природа. Она
создает бесчисленные, прекрасные и изумительные облики, дает краски, свет и
тени, так что достаточно умелая рука, верный глаз и умение приготовлять и
смешивать краски дают возможность в совершенстве воспроизводить природу.
Вполне понятна поэтому привлекательность этих искусств, любовь к
художественным произведениям. Пение соловья, свист ветра и прелесть красок,
игра света, прекрасные существа нравятся нам, приятно волнуя наши чувства. И
так как наши чувства таковы, потому что такими их создала природа, создавшая
и все другое, то и воспроизведение природы в искусстве тоже должно нам
нравиться.
Природа хочет сама ощутить свое великое мастерство и поэтому она
претворилась в людей и, таким образом, созерцает в них свое величие,
отделяет от предметов их приятность и обаяние и создает и то и другое
отдельно, для того, чтобы различнейшим образом всюду и всегда им
наслаждаться. Поэзия же, напротив того, не создает ничего внешне
осязательного. Кроме того, она не производит ничего руками или внешними
орудиями. Зрение и слух не воспринимают поэзию, ибо слышать слова не значит
еще испытывать чары этого таинственного искусства. Оно все сосредоточено
внутри. Подобно тому, как в других искусствах художники доставляют приятные
ощущения внешним чувствам, поэт наполняет новыми, дивными и приятными
мыслями святыню души. Он умеет пробуждать в нас по желанию тайные силы и
открывает нам через посредство слов неведомый обаятельный мир. Точно из
глубоких пещер поднимаются минувшие и грядущие времена, предстают перед нами
бесчисленные люди, дивные местности и самые странные события, отрывая нас от
знакомой действительности. Мы слышим неведомые слова и все же знаем, что они
должны означать. Изречения поэта имеют волшебную силу, и самые простые слова
выливаются в прекрасные звуки и опьяняют очарованного слушателя.
- Вы превращаете мое любопытство в пламенное нетерпение, - сказал
Гейнрих. - Расскажите мне, прошу вас, о всех певцах, которых вы слышали. Мне
хотелось бы без конца слушать про этих особенных людей. Мне вдруг
показалось, что я уже когда-то, в самой ранней юности, слышал про них, но я
не могу ничего вспомнить. То, что вы говорите, мне чрезвычайно ясно и
знакомо, и вы доставляете мне необычайное удовольствие вашими прекрасными
описаниями.
- Нам самим приятно вспомнить, - продолжали купцы, - о многих часах,
проведенных в Италии, во Франции и в Швабии в обществе певцов, и мы рады,
что вы с таким интересом внимаете нам.
Когда путешествуешь в горах, беседа становится вдвойне приятной, и
время летит незаметно. Может быть, вас займут несколько интересных рассказов
про певцов, которые мы слышали во время путешествий. О том, что нам пели
певцы, мы можем мало сказать, потому что радость и возбуждение минуты мешают
все запомнить, а, кроме того, постоянные торговые дела тоже стерли многое,
что осталось в памяти.
В старые времена вся природа была, вероятно, более живой и
восприимчивой, чем в наше время. Многое, что теперь, кажется, едва замечают
даже звери и что чувствуют и с наслаждением воспринимают только люди, в то
время ощущалось даже бездушными предметами; поэтому люди, обладавшие высоким
художественным даром, создавали тогда много такого, что нам теперь кажется
невероятным и сказочным. Так, в древние времена, в пределах теперешнего
греческого государства, как нам рассказывали путешественники, слышавшие еще
там эти предания в простом народе, были поэты, пробуждавшие дивными звуками
волшебных инструментов тайную жизнь лесов, духов, спрятанных в стволах
деревьев; они оживляли мертвые семена растений в диких местностях и
создавали там цветущие сады, укрощали зверей, смягчали нравы дикарей,
вызывали в них кроткие чувства, насаждали мирные искусства, превращали
стремительные потоки в тихие воды и даже увлекали мертвые камни в стройные
движения мерного танца. Говорят, они были одновременно прорицателями и
жрецами, законодателями и врачами: своим волшебством они вызывали высшие
существа, которые открывали им тайны грядущего, гармонию и естественный
строй всего земного, а также свойства и целебные силы чисел, растений и всех
существ. С тех пор, как гласит предание, и возникло разнообразие звуков, а
также странные влечения и сочетания в природе: до того все было дико,
беспорядочно и враждебно. Странно только то, что хотя прекрасные следы этого
и остались на память о благодетелях человеческого рода, но самое их
искусство или же тонкое чутье природы утратились. В те времена случилось
однажды, что один из этих удивительных поэтов или музыкантов - в сущности
музыка и поэзия одно и то же и так же связаны, как рот и уши, так как рот
только подвижное и отвечающее ухо - собрался ехать за море в чужую страну; у
него было множество драгоценностей и прекрасных вещей, которые люди дарили
ему из благодарности. Он увидел у берега корабль, владельцы которого
выказывали готовность повезти его туда, куда он желал, за предложенную им
плату. Но блеск и красота его сокровищ вскоре возбудили их жадность; они
уговорились между собой выбросить певца в море, а затем разделить между
собой его имущество. Выйдя в море, они напали на него и сказали, что ему
предстоит смерть, так как они решили бросить его в воду. Он стал трогательно
просить их о пощаде, предложил им в качестве выкупа свои сокровища и
предсказал им большое несчастие, если они выполнят свое намерение. Но ни то,
ни другое не подействовало на них; они боялись, что он потом выдаст тайну их
злодейского умысла. Увидев, что они так твердо стоят на своем, он попросил
их дозволить ему, по крайней мере, сыграть и спеть перед смертью свою
лебединую песню и обещал им после того добровольно броситься в море на их
глазах, со своим простым деревянным инструментом в руках. Они отлично знали,
что если услышат его волшебную песню, то сердца их смягчатся, и души их
охватит раскаяние; поэтому они решили хотя и исполнить его последнюю
просьбу, но во время пения заткнуть себе уши, чтобы не услышать звука его
голоса и не отказаться от своего решения. Так все и произошло. Певец запел
дивную, бесконечно трогательную песню. Весь корабль вторил ему, волны
звучали, солнце и звезды появились вместе на небе, а из зеленых вод
вынырнули пляшущие стаи рыб и морских чудовищ. Только люди на корабле стояли
с враждебными лицами, крепко заткнув уши, и ожидали с нетерпением конца
песни. Вскоре пение кончилось. Тогда певец с ясным челом прыгнул в темную
бездну, держа в руке свой волшебный инструмент. Но едва только он коснулся
сверкающих волн, как тотчас же под ним очутилась широкая спина одного из
благодарных ему за песни морских чудовищ, и оно уплыло, умчав на себе
изумленного певца. В скором времени оно примчало его к берегу, куда он
направлялся, и мягко вынесло его на прибрежный камыш. Певец спел своему
спасителю радостную песню в знак благодарности и ушел. Несколько времени
спустя, он ходил однажды один по морскому берегу и стал изливать в
сладостных звуках свою печаль об утраченных сокровищах, столь дорогих ему,
как память о счастливых часах и как знаки любви и благодарности. В то время,
как он пел, среди моря вдруг появился его старый друг и, радостно
приблизившись к берегу, выкинул на песок из пасти похищенные сокровища.
После того, как певец прыгнул в море, начался дележ оставленных им сокровищ;
дележ этот привел к спорам и кончился кровопролитной свалкой, стоившей жизни
большинству спорщиков; те немногие, которые остались в живых, не умели
управлять кораблем, и он скоро стукнулся о берег, разбился и пошел ко дну.
Моряки едва спасли свою жизнь и вернулись на берег с пустыми руками и в
разорванном платье; таким образом, при помощи благодарного морского
животного, нашедшего сокровища на дне морском, они вернулись в руки прежнего
владельца.


 
MekhanizmDate: Mo, 04.12.2017, 21:39 | Post # 5
Marshall
Group: Admin
Posts: 7488
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
ГЛАВА ТРЕТЬЯ

- Другой рассказ, - продолжали купцы, помолчав, - не такой чудесный и
относится к более позднему времени; но и он вам, быть может, понравится и
еще ближе познакомит вас с могуществом дивного искусства. Некий старый
король жил с большой пышностью. Со всех сторон к его двору стекались люди,
чтобы разделить великолепие его жизни; на ежедневных празднествах не было
недостатка в обильных яствах, в музыке, в дивном убранстве и одеждах, в
тысяче разнообразных зрелищ и увеселений, а также в умных, приятных и ученых
людях для беседы и развлечения, в красивых, обаятельных юношах и девушках,
составляющих всегда душу приятных пиршеств. У старого короля, строгого и
сурового по природе, было два влечения, побуждавших его содержать пышный
двор и так прекрасно устроить его. Одним влечением его была нежность к
дочери, бесконечно дорогой ему, как память о рано умершей жене, а также
потому, что она была невыразимо прекрасна; он бы охотно отдал все сокровища
природы и всю силу человеческого духа, чтобы создать ей рай на земле. Другим
влечением была его страстная любовь к поэзии и ее творцам. Он с юности с
глубоким наслаждением читал произведения поэтов, потратил много усердия и
большие деньги на то, чтобы собрать их произведения на всех языках, и всегда
выше всего ценил общество певцов. Он привлекал их к своему двору отовсюду и
осыпал их почестями. Он готов был беспрерывно слушать их песни и часто
забывал самые важные дела и даже еду и питье ради новой увлекательной песни.
Дочь его выросла среди песен, и вся ее душа была нежной песнью, выражением
одной лишь скорби и тоски. Благотворное влияние певцов, пользовавшихся
почетом и покровительством, сказывалось во всей стране и, в особенности, при
дворе. Жизнью наслаждались медленными, маленькими глотками, как
очаровательным питьем, и с тем более чистой радостью, что все низменные злые
страсти рассеивались от звуков нежного, гармонического настроения, царившего
во всех душах. Душевное спокойствие и блаженное внутреннее созерцание
самобытно созданного счастливого мира сделались достоянием этого дивного
времени, и о распрях говорилось только в старинных поэтических сказаниях,
как о существовавших встарь врагах человечества. Духи песнопения дали,
казалось, своему покровителю очаровательнейший знак своей благодарности в
лице его дочери, обладавшей всем, что самое нежное воображение может
соединить в прелестном образе девушки. На прекрасных пирах она появлялась,
окруженная милыми подругами, в сверкающем белом платье, слушала с глубоким
вниманием пение вдохновенных певцов во время поэтических состязаний и,
краснея, возлагала благоуханный венок на кудри счастливца, песня которого
одерживала победу. В эти минуты она казалась воплотившейся душой дивного
искусства, созидающего волшебные звуки и, глядя на нее, переставали
удивляться восторгам и песням поэтов.
Но над этим земным раем витала таинственная судьба. Единственное, что
заботило все население, было замужество юной принцессы; от него зависело
продление блаженства и судьба всей страны. Король становился все более
старым. Он сам был сильно озабочен, и все же не было никаких видов на такое
замужество принцессы, которое могло бы всех удовлетворить. Священное
благоговение перед королевским домом не позволяло никому из подданных даже
мечтать об обладании принцессой. На нее смотрели, как на существо неземное,
и все чужеземные принцы, которые появлялись при дворе с притязаниями на ее
руку, казались неизмеримо ниже ее; никому даже в голову не приходило, что
принцесса или король могут обратить взор на кого-нибудь из них. Сознание
своего ничтожества постепенно отпугнуло всех прежних претендентов, и слухи о
непреклонной гордости королевской семьи отнимали и у новых охоту
подвергнуться унижениям. Эти слухи имели некоторое основание. При всей своей
кротости, король почти невольно уверовал в свое величие, и мысль о браке
дочери с человеком более низкого и темного происхождения была для него
нестерпима. Ее исключительно высокие качества все более и более укрепляли в
нем эти чувства. Он происходил от древних восточных царей. Жена его была
последней в знаменитом роде героя Рустана. Певцы короля неустанно пели ему
про его родство с прежними сверхчеловеческими властителями мира, и в
волшебном зеркале поэзии превосходство его над всеми другими людьми и
величие его рода представлялись ему еще более ярко; ему казалось, что он
связан с остальным человечеством только через посредство более благородного
сословия певцов. Он тщетно искал второго Рустана и печалился, так как
чувствовал, что сердце его расцветающей дочери, интересы государства и его
старость делают ее брак во всех отношениях чрезвычайно желательным.
Не далеко от столицы жил в уединенном поместьи старик, который всецело
занят был воспитанием своего единственного сына и, кроме того, лечил
сельское население в случаях тяжких болезней. Его сын был вдумчивого нрава и
предавался изучению природы; отец руководил занятиями сына с его детских
лет. Старик за несколько лет до того приехал издалека в этот мирный цветущий
край и тихо наслаждался благотворным миром, водворенным заботами короля. Он
пользовался тишиной для изучения сил природы и передавал свои увлекательные
знания сыну, который выказывал большой интерес к ним; его глубокой душе
природа охотно доверяла свои тайны. Лицо юноши казалось обыкновенным и
незначительным тем, кто не умел подмечать высшим чутьем сокровенное в
очертаниях его благородного лица и в необычайной ясности глаз. Но чем дольше
на него смотрели, тем он казался привлекательнее, и трудно было оторваться
от беседы с ним, слыша его нежный проникновенный голос и его очаровательные
речи. Однажды принцесса, сады которой примыкали к лесу, окружавшему поместье
старика в маленькой долине, поехала одна верхом в лес, чтобы свободно
отдаться своим мечтам, повторяя про себя прекрасные песни. Прохлада высокого
леса увлекала ее все дальше в тенистую глубину, и наконец, она приехала в
поместье, где жил старик с сыном. Ей захотелось напиться молока; она сошла с
лошади, привязала ее к дереву и вошла в дом попросить глоток молока. Сын
старика, увидев ее, почти испугался волшебного явления величественной
девушки, украшенной всеми чарами юности и красоты и почти обожествленной
неописуемо-чарующей прозрачностью нежной, невинной и благородной души. Он
выбежал из комнаты, спеша выполнить ее просьбу, звучавшую как пение духов;
старик же со скромной почтительностью подошел к ней и пригласил ее сесть у
простого очага, расположенного по средине комнаты; легкое голубое пламя
бесшумно поднималось вверх из глубины очага. Ее с первого взгляда поразила
комната, украшенная множеством редких предметов, чистота и порядок в доме, а
также удивительная святость во всем; это впечатление еще усилилось при виде
почтенного старца в простой одежде и его скромного, благовоспитанного сына.
Старик сразу признал в ней, по ее роскошной одежде и благородной осанке,
особу, имеющую отношение ко двору. Пока сына не было в комнате, она стала
расспрашивать старика о некоторых достопримечательностях, которые более
всего бросились ей в глаза, в особенности, о нескольких странных старинных
изображениях, стоявших рядом с ее стулом у очага; он с готовностью дал ей
увлекательные объяснения. Сын вскоре вернулся с кувшином свежего молока и
передал ей его непринужденно и вместе с тем почтительно. После приятной
беседы с отцом и с сыном она поблагодарила их за гостеприимство и, краснея,
попросила у старика дозволения побывать у них снова, чтобы насладиться его
поучительными речами о стольких замечательных предметах. Потом она села на
лошадь и уехала домой, не выдав себя, когда убедилась, что отец и сын не
знают ее. Несмотря на близость столицы, оба они так ушли в работу, что
избегали общения с людьми; у юноши никогда не являлось поэтому желания
побывать на придворных празднествах. К тому же он никогда не оставлял отца
более, чем на час, когда уходил побродить по лесу в поисках бабочек, жуков и
растений, и внимал внушениям тихого духа природы через посредство его
разнообразных внешних проявлений. Для старика, для принцессы и для юноши
простое происшествие приобрело одинаково большое значение. Старик сразу
заметил, какое глубокое впечатление незнакомка произвела на его сына, и он
достаточно его знал, чтобы понять, что всякое глубокое впечатление останется
в душе его на всю жизнь. Его молодость и нетронутость должны были претворить
первое ощущение такого рода в непреодолимое чувство. Старик уже давно ждал
такого события. Благородная прелесть незнакомки невольно внушала ему
симпатию, и его доверчивая душа не тревожилась о дальнейшем развитии
странного происшествия. Принцесса никогда еще не испытывала такого
состояния, как то, в котором медленно возвращалась домой. Она была во власти
смутного, странно-колеблющегося впечатления от нового мира, и это не давало
возникнуть никакой определенной мысли. Волшебное покрывало окутывало
широкими складками ее ясное сознание. У нее было такое чувство, точно она
очутилась бы в неземном мире, если бы покрывало откинулось. Воспоминание о
поэзии, которая до того занимала всю ее душу, превратилось в далекую песню,
соединявшую ее странно-очаровательную грезу с минувшими временами. Когда она
вернулась во дворец, она почти испугалась его великолепия и пестрой суеты; и
еще более устрашило ее приветствие отца, лицо которого, впервые в ее жизни,
внушило ей благоговение и робость. Ей показалось необходимым молчать о своем
приключении. Все достаточно привыкли к ее грезам, к ее глубоко-задумчивому
взгляду, чтобы увидеть в нем что-либо необычное. Ее прежнее веселое
настроение исчезло; ей казалось, что она окружена чужими. Странный страх
охватил ее душу и длился до вечера. Тогда только ее утешила, навеяв
счастливые грезы, радостная песня одного поэта, который превозносил надежду
и увлекательно пел о чудесах веры в исполнение желаний.
Юноша тотчас же после ее ухода ушел в чащу леса. Держась края дороги,
он последовал за нею через кусты до ворот в парк и потом вернулся по дороге.
Вдруг он увидел, что у ног его что-то ярко сверкнуло. Он наклонился и поднял
темно-красный камень, который с одной стороны сверкал необычайным блеском;
на другой его стороне вырезаны были непонятные знаки. Он увидел, что это
драгоценный карбункул, и ему как будто вспомнилось, что камень этот был у
незнакомки посредине ее ожерелья. Он поспешил окрыленным шагом домой, точно
надеясь, что она еще там, и принес камень отцу. Они решили, что сын на
следующее же утро пойдет обратно по дороге и будет ждать, не ищут ли камень,
и тогда его отдаст. Если же этого не случится, то они решили подождать
вторичного посещения незнакомки, чтобы вручить камень ей самой. Юноша
созерцал карбункул почти целую ночь и под утро ощутил неотразимое желание
написать несколько слов на бумажке, в которую он завернул камень. Он сам в
точности не знал, что представлял себе и о чем думал, когда писал следующие
слова:
В его крови, сияющей и знойной,
Загадочные вижу письмена.
Не так ли в сердце вечен лик спокойный
И ты, безвестная, отражена?
Из камня брызжет искр поток нестройный,
Во мне лучей колеблется волна.
Из камня к свету скрытый свет струится.
Не сердце ль сердца и во мне таится?
Едва наступило утро, как он отправился в путь и поспешил к воротам
сада.
Тем временем принцесса заметила, раздеваясь на ночь, потерю дорогого
камня из ожерелья. Карбункул был ей дорог, как память о матери, а также как
талисман. Обладание им обеспечивало ей свободу, так как, нося его, она
знала, что никогда не подпадет под чужую власть против своей воли.
Потеря камня скорее удивила, чем испугала ее. Она помнила, что камень
был на ней, когда она выехала из дому, и была твердо уверена, что потеряла
его или в доме старика, или на обратном пути в лесу; она еще ясно помнила
дорогу и решила с самого утра пойти искать камень. Эта мысль привела ее в
радостное расположение духа; можно было подумать, что потеря совершенно не
огорчала ее, так как была предлогом тотчас же снова проделать тот же путь.
Когда наступило утро, она пошла через сад в лес, и так как шла скорее
обыкновенного, то ее ничуть не удивило, что сердце у нее сильно билось и
теснило грудь. Солнце только что стало золотить верхушки старых деревьев;
они тихо шелестели и точно будили друг друга от ночных грез, чтобы вместе
приветствовать солнце. Принцесса услышала издали шум, взглянула на дорогу и
увидела спешившего к ней навстречу юношу, который в ту же минуту заметил ее.
Он на минуту остановился, как вкопанный, и стал глядеть на нее, не
отводя глаз, точно хотел убедиться, что это действительно она перед ним, что
появление ее не обман чувств. Они приветствовали друг друга с сдержанным
выражением радости, точно давно знали и любили друг друга. Еще прежде, чем
принцесса успела объяснить ему причину своей ранней прогулки, он, краснея и
с сильно бьющимся сердцем, передал ей драгоценный камень, завернутый в
исписанную бумажку. Можно было подумать, что принцесса угадала внутренним
чутьем содержание стихов. Она молча взяла бумажку дрожащей рукой и в награду
за находку, почти не отдавая себе отчета в том, что делает, надела на юношу
золотую цепочку, которую носила на шее. Он смущенно опустился перед нею на
колени, и когда она осведомилась о его отце, он долгое время не мог найти
слов для ответа. Она сказала ему тихим голосом, опустив глаза, что вскоре
опять будет у них и с большой радостью воспользуется готовностью отца
познакомить ее со своими редкостями.
Она еще раз поблагодарила юношу с необычайной сердечностью и затем
медленно, не оборачиваясь, пошла назад. Юноша не в силах был проговорить ни
слова. Он почтительно поклонился и долго глядел ей вслед, пока она не
исчезла за деревьями. Немного дней спустя она вторично приехала к старику, а
за этим вторым посещением последовали дальнейшие. Юноша незаметным образом
сделался ее постоянным провожатым. Он в определенные часы приходил за нею к
саду и провожал ее туда обратно. Она хранила ненарушимое молчание
относительно того, кто она, хотя в остальном настолько доверялась своему
спутнику, что вскоре ни одна мысль ее небесной души не оставалась для него
тайной. Ее высокое происхождение точно внушало ей самой тайный страх. Юноша
тоже открывал ей всю свою душу. Отец и сын считали ее знатной молодой
девушкой придворного круга. Она привязалась к старику, как нежная дочь. Ее
ласковое обращение с ним было очаровательным предвозвестником нежности к
юноше. Она вскоре сроднилась с очаровательным домом и пела под звуки лютни
своим небесным голосом дивные песни старику и сыну, сидевшему у ее ног, а
затем обучала сына этому обоятельному искусству; после того она, в свою
очередь, внимала его вдохновенным объяснениям мировых тайн. Он рассказывал
ей, как создался мир, благодаря чудесным влечениям,. и как светила
соединялись в звучные хороводы. Доисторические времена воскресали в ее душе
через посредство его священных повествований, и она приходила в восторг,
когда ученик ее, охваченный мощным вдохновением, брал в руки лютню и с
невообразимой понятливостью начинал петь дивные песни. Однажды, когда юноша
провожал принцессу домой, душа его поддалась особенно смелому порыву, а
мощная любовь победила ее девичью сдержанность; оба они, сами не зная как,
упали друг другу в объятия, и первый пламенный поцелуй соединил их навеки. В
это время, с наступлением сумерек, поднялась вдруг сильная буря в вершинах
деревьев. Грозные тучи надвинулись на них и окутали глубокой ночной
темнотой. Он торопился укрыть свою спутницу от страшной непогоды, от
вырываемых ветром деревьев, но заблудился среди ночного мрака в тревоге за
свою возлюбленную и углублялся все дальше и дальше в лес. Страх его
усилился, когда он заметил свою ошибку. Принцесса представляла себе испуг
короля и всего двора; невыразимый ужас пронизывал время от времени
разрушительным лучем ее душу и только голос возлюбленного, неустанно
твердившего ей слова утешения, возвращал ей мужество и облегчал стесненную
грудь. Буря не прекращалась; все старания найти дорогу были тщетны, и они
обрадовались, когда при вспыхнувшем свете молнии открыли по близости пещеру
на крутом склоне лесистого холма; там они надеялись укрыться от бушующей
непогоды и найти отдых истощенным силам. Счастье благоприятствовало их
желаниям. Пещера была сухая и обросшая чистым мохом. Юноша быстро зажег
костер из хвороста и моха, и они могли обсушиться у огня. Влюбленные
очутились отрезанными от мира, спасенными от опасности и расположились на
удобном теплом ложе.
Дикий миндальный куст, отягченный плодами, свешивался в самую пещеру и,
услышав журчание ручья по близости, они вскоре нашли свежую воду для
утоления жажды. Лютню юноша взял с собой и она доставила им теперь
ободряющее, успокоительное развлечение у потрескивающего огня. Казалось,
высшая сила захотела поскорее распутать узел и свела их в этой романтической
обстановке. Невинность их сердец, волшебное настроение душ и неотразимая
власть сладостной страсти и юности опьяняла их; они вскоре забыли мир и все
свои отношения к нему и при свадебном пении грозы и брачных факелах молнии
погрузились в сладчайшее упоение, какое когда-либо охватывало смертную чету.
С наступлением светлого голубого утра они проснулись в новом блаженном мире.
Но поток горячих слез, который вскоре полился из глаз принцессы, выдал ее
возлюбленному пробуждающуюся тревогу ее сердца. Он стал в эту ночь старше на
много лет, сделался из юноши взрослым мужем. Охваченный беспредельным
воодушевлением, он начал утешать свою возлюбленную, говоря о святости
истинной любви, о высоком доверии, которое она внушает, и стал ее просить,
чтобы она твердо ждала самого радостного будущего от гения-хранителя ее
сердца. Принцесса почувствовала истину его утешающих слов и открыла ему, что
она дочь короля и что она страшится горя и оскорбленной гордости ее отца.
После долгого обсуждения они пришли к согласному решению, и юноша тотчас же
отправился к своему отцу, чтобы ознакомить его с их намерениями. Он обещал
скоро вернуться к ней и покинул ее успокоенной; она погрузилась в сладкие
мечты о благополучном исходе событий. Юноша вскоре прибыл в отцовский дом, и
старик очень обрадовался, увидав его живым и невредимым. Он узнал историю и
намерения любящей четы и, после некоторого размышления, согласился
содействовать им. Дом его был укрытый от взоров, и в нем существовало
несколько подземных комнат, куда нелегко было проникнуть. Их решили
предоставить принцессе. В сумерки юноша привел ее, и старик встретил ее,
глубоко растроганный. Она потом часто плакала, когда оставалась одна, думая
о горе своего отца; но она скрывала свою печаль от возлюбленного и говорила
о ней только старику, который ласково утешал ее надеждами на скорое
возвращение к отцу.
При дворе началась страшная тревога, когда вечером заметили отсутствие
принцессы. Король был вне себя и разослал людей во все стороны искать ее.
Никто не мог объяснить себе ее исчезновения. Никому не приходила мысль о
какой-нибудь любовной тайне; не предполагали также возможности побега, так
как, кроме принцессы, никто не исчез из придворных. Не было ни малейших
оснований ни для каких предположений на ее счет. Разосланные гонцы вернулись
ни с чем, и король впал в глубокую печаль. Только по вечерам, когда к нему
являлись певцы и пели ему прекрасные песни, в нем пробуждалась на минуту
прежняя радость; ему казалось, что дочь его по близости, и он снова надеялся
увидеть ее. Но когда он оставался один, сердце его разрывалось на части от
горя, и он громко плакал. Тогда он думал про себя: - На что мне мое величие
и высокое рождение? Все же я несчастнее всех людей на свете. Ничто не может
заменить мне мою дочь. Без нее все песни лишь пустые слова и обман чувств.
Она была волшебной силой, вливавшей в них жизнь и радость, она облекала их
образы и придавала им очарование. Как бы я хотел быть ничтожнейшим из моих
слуг. Тогда бы у меня была моя дочь, был бы еще зять и внуки, которых я
сажал бы себе на колени. Тогда бы я был действительно королем. Не венец и не
державная власть составляют короля, а полное, бьющее через край чувство
радости, удовлетворенности земными благами, чувство избытка счастья. Я
наказан за свою гордыню. Утрата супруги еще недостаточно меня потрясла, и
вот теперь меня постигло беспредельное горе. - Так жаловался на судьбу свою
король в часы самого пламенного томления. Иногда же снова проявлялись его
прежняя суровость и гордость. Он гневался на себя за свои жалобы и решал
переносить печаль, как подобало его высокому положению. Он тогда считал, что
должен страдать больше других, что королю приличествует великая скорбь. Но
когда наступали сумерки, когда он входил в комнату дочери и глядел на
висевшие там платья и на все ее вещи, остававшиеся стоять по своим местам
так, точно она только что вышла из комнаты, он забывал свои намерения, ясно
обнаруживал свою печаль и взывал о жалости к ничтожнейшим из своих слуг.
Весь город и вся страна плакали и разделяли его скорбь. Но почему-то носился
слух, что принцесса жива и вскоре вернется вместе с тем, кто стал ее
супругом. Никто не знал, откуда пошел этот слух, но все радостно верили ему
и с нетерпением ждали скорого возвращения принцессы. Так прошло несколько
месяцев, и снова настала весна. "Вот увидите, - говорили некоторые, - скоро
вернется принцесса". Даже король повеселел и стал надеяться. Слух казался
ему как бы обетом расположенного к нему провидения. Возобновились прежние
празднества и для полного расцвета прежнего великолепия недоставало только
принцессы. Однажды вечером, когда как раз исполнился год со времени ее
исчезновения, весь двор собрался в саду. Воздух был теплый и ясный; тихий
ветер шелестел в верхушках старых деревьев и, казалось, возвещал о
приближении издалека веселого карнавала. Во мрак шелестящих верхушек
поднялась высокая струя фонтана среди множества факелов с бесчисленными
огнями и сопровождала звучным журчанием песни, раздававшиеся под деревьями.
Король сидел на пышном ковре, и вокруг него собрался двор в праздничных
одеждах. Многочисленная толпа наполняла сад и окружала величественное
зрелище. Король глубоко погрузился в мысли. Ему представился с необычайной
ясностью образ его дочери; он вспоминал счастливые дни, внезапно
оборвавшиеся ровно за год перед тем. Пламенная тоска охватила его и обильные
слезы потекли по старым щекам; но он ощущал вместе с тем необычайную
радость. Ему казалось, что печальный год был только тяжелым сном, и он
поднял глаза, как бы отыскивая среди людей и деревьев высокий, священный,
обаятельный образ дочери. Певцы только что кончили свои песни, и глубокая
тишина казалась знаком общей умиленности, ибо певцы воспевали радость
свидания после разлуки, весну и будущее в тех красках, которыми украшает его
надежда.
Вдруг тишину прервали звуки незнакомого прекрасного голоса, который
раздался точно из древнего дуба по близости. Все взгляды направились туда;
там стоял юноша в простой, но чужеземной одежде. Он держал в руке лютню и
спокойно продолжал петь, низко поклонившись, когда король обратил взгляд в
его сторону. Голос его был необычайно прекрасен, и пение звучало неведомым
очарованием. Он пел о начале мира, о происхождении звезд, растений, животных
и людей, о всемогущем участии природы, о древнем золотом веке и о
властительницах его, любви и поэзии, о возникновении ненависти и варварства
и об их распрях с этими добрыми богинями и, наконец, о грядущем торжестве
последних, о конце печали, об обновлении природы и о том, что вернется
вечный золотой век. Старые певцы, сами охваченные восторгом, обступили во
время пения странного незнакомца. Небывалое восхищение преисполнило
зрителей, и самому королю казалось, что его куда-то уносит небесный поток.
Такой песни никто никогда еще не слышал, и всем казалось, что среди них
появилось небесное создание, тем более, что юноша как бы становился во время
пения все более прекрасным, а голос его все более мощным. Воздух играл его
золотыми кудрями. Лютня оживала в его руках, и взор его погружался, точно
опьяненный, в более таинственный мир. Детская невинность и чистота его лица
тоже казались неземными. Но вот дивное пение кончилось. Старые певцы
прижимали юношу со слезами радости к груди. Тихий, глубокий восторг охватил
присутствующих. Король взволнованно подошел к певцу. Юноша скромно упал к
его ногам. Король его поднял, сердечно обнял его и сказал, чтобы он сам себе
назначил награду. У него вспыхнуло лицо, и он попросил короля выслушать еще
одну песню и тогда ответить на просьбу. Король отступил на несколько шагов и
чужеземец начал:
"Пути певца - труды без счета,
Он платье о терновник рвет,
Проходит реки и болота,
И помощь - кто ему пошлет?
Все безнадежней, бесприютней
Певца усталая мольба.
Еще не расстается с лютней,
Но тяжела ему борьба.
Мне грустный был назначен жребий,
Пустынна вкруг меня земля,
Я всем пою о светлом небе,
Ни с кем веселья не деля.
Своим уделом весел каждый
И жизни рад - через меня;
Но жалок дар их: встречной жаждой
Не примут моего огня.
Легко со мною разлученье,
Как с маем, улетевшим вдаль;
Когда он тает в отдаленье,
Кому растаявшего жаль?
Они просили только хлеба -
А знать, кто сеял - нужды нет;
Я в песнях сотворил им небо -
В молитве их найду ль ответ?
Я чувствую: волшебной властью
Окрепли слабые уста.
Ах, отчего их дивной страстью
Любви не окрылит мечта?
Не вспомнит ни одна о бедном
Пришельце из чужой страны;
К его молениям бесследным
Сердца, как раньше, холодны.
Он падает в густые травы,
В слезах пытается заснуть;
Но гений песен величавый
В стесненную нисходит грудь:
Забудь, забудь, что ты унижен,
Не вечны слезы на лице,
Чего в стенах не встретил хижин,
Тебе предстанет во дворце.
Конец томленьям и урону,
Судьба нежданная близка.
Венок из мирта, как корону,
Наденет верная рука.
К престолу славы властным словом,
Счастливый, призван ты один;
Певец по ступеням суровым
Взошел, как королевский сын".
Когда он дошел до этого места в своей песне, присутствующих охватило
странное волнение, ибо при последних строфах вдруг появились и стали за
певцом никому неведомые старик и рядом с ним закутанная в покрывало женщина
высокого роста, с дивным младенцем на руках. Ребенок ласково глядел на чужих
людей и с улыбкой тянулся маленькими ручками к сверкающему венцу короля. Но
общее изумление возросло еще более, когда вдруг с верхушек старых деревьев
слетел любимый орел короля, постоянно находившийся при нем; он держал в
клюве золотую головную повязь, которую он, по-видимому, похитил из комнат
короля. Орел спустился на голову юноши, и повязь обвилась вокруг кудрей
чужеземца, в первую минуту испугавшегося. Орел отлетел к королю, оставив
повязь. Юноша передал ее ребенку, потянувшемуся за нею, и продолжал
растроганным голосом свою песню:
"Певец, от грезы пробужденный,
В волненье ринулся вперед,
Листвой зеленой осененный,
К порогу царственных ворот.
Блистают стены крепкой сталью,
Их песня победит шутя.
К нему с любовью и печалью
Стремится царское дитя.
Любовь их сводит тесно вместе,
Но гонит вдаль бряцанье бронь;
Они таятся в мирном месте,
Их мучит сладостный огонь.
И оба, скрытые укромно,
Страшатся гнева короля,
Всегда - зарей и ночью темной
Вдвоем восторг и боль деля.
И о надежде непрерывно
Поет над матерью певец,
И, привлеченный песней дивной,
Приходит к ним король-отец.
И дочь протягивает внука,
Младенца в золотых кудрях;
Испуг, раскаянье и мука
Их вдруг повергнули во прах.
И нежностью душа родная
И звуком песен смягчена,
Зовет, страданья забывая,
К блаженству вечному она.
Любви настало искупленье,
Она свой давний платит долг,
И в поцелуях примиренья
Напев небесный не умолк.
Приди же, гений песнопений,
И здесь любви не измени,
Дочь возврати родимой сени
И дочери отца верни!
Ее и внука он обнимет,
А если счастью нет конца,
Он в царственные руки примет,
Как сына милого, певца".
При этих словах, мягко прозвучавших по темным переходам, юноша
приподнял дрожащею рукой покрывало, скрывавшее лицо женщины. Принцесса
упала, обливаясь слезами, к ногам короля и протянула ему прекрасное дитя.
Певец стал на колени рядом с нею и опустил голову. Тревожная тишина
захватила у всех дыхание. Король стоял несколько минут с строгим лицом,
ничего не говоря; потом он привлек принцессу к своей груди, долго прижимал
ее к себе и громко плакал. Затем поднял также юношу и обнял его с глубокой
нежностью. Светлое ликование овладело тесно окружившей их толпой. Король
взял младенца и благоговейно поднял его к небу; потом он милостиво
приветствовал старика. Проливались без числа радостные слезы. Певцы стали
петь, и тот вечер сделался священным для всей страны, жизнь которой
превратилась с этой поры в дивный праздник. Никто не знает, куда девалась
эта страна. В сказаниях только говорится, что Атлантиду скрыли от взоров
мощные волны.


 
MekhanizmDate: Mo, 04.12.2017, 21:39 | Post # 6
Marshall
Group: Admin
Posts: 7488
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Несколько дней пути прошли без всяких перерывов. Дорога была твердая и
сухая, погода ясная и живительная; места, по которым вел путь, были
плодородны, населены и разнообразны. Страшный тюрингенский лес оставался
позади; купцы много раз совершали этот путь, имели всюду знакомых и
встречали везде самый радушный прием. Они избегали ездить по пустынным
местностям, где водились разбойники; а если приходилось непременно проезжать
через них, то брали с собой достаточную охрану. Несколько владельцев
соседних горных замков были в хороших отношениях с купцами. Купцы их
навестили, спрашивая, нет ли у них поручений в Аугсбург. Путников всюду
ласково угощали, а жены и дочери с любопытством обступали чужеземцев. Мать
Гейнриха вскоре покорила всех своей общительностью и добротой. Всем было
приятно познакомиться с женщиной из столичного города, которая охотно
рассказывала о новых модах, а также учила готовить разные вкусные блюда.
Молодого Офтердингена рыцари и дамы хвалили за его скромность и за
непринужденное мягкое обращение. Дамам нравилась его привлекательная
внешность, действовавшая на них как простое слово незнакомца, которого
сначала почти даже не слышишь, пока оно, уже много времени спустя после его
ухода, не начинает все более раскрываться, как невзрачный бутон,
превращаясь, наконец, в дивный цветок и сверкая пестротой густо сросшихся
лепестков; и потом уже никогда этого слова не забывают; его неустанно
повторяют, и оно становится неисчерпаемым сокровищем. Тогда точнее
вспоминают про незнакомца, начинают догадываться и, ясно понимают, что он
явился из высшего мира. Купцы получили множество поручений и уехали,
обменявшись взаимными пожеланиями свидеться вновь в ближайшее время. В одном
из замков, куда они прибыли под вечер, было очень весело. Хозяин замка был
старый воин, который праздновал и прерывал досуг мирного времени и
одиночество своей жизни частыми пирами; кроме шума битв и охоты, он не знал
иного времяпрепровождения, как за полной чашей.
Он принял путников с братским радушием, окруженный шумной толпой
пирующих. Мать повели к хозяйке дома. Купцов и Гейнриха усадили за веселый
стол, вокруг которого оживленно ходили чаши. Гейнриху после его многократных
просьб разрешили, в виду его юности, не участвовать в круговой чаше каждый
раз, когда наступал его черед; но купцы зато не ленились и отважно пили
старое франконское вино. Речь зашла о былых боях. Гейнрих слушал с большим
вниманием новые для него рассказы. Рыцари говорили о святой земле, о чудесах
Гроба Господня, о своих походах и своем плавании, о сарацинах, у которых
некоторые из них были в плену, о веселой, полной очарования жизни на поле
битвы и в лагере. Они возмущались тем, что небесная родина христианской веры
все еще находится в дерзновенном владении неверных. Они восхваляли великих
героев, заслуживших вечный венец славы отважной и неустанной борьбой против
этого нечестивого народа. Владелец замка показывал драгоценный меч, который
он собственной рукой отнял у одного из предводителей неверных, завладев его
замком, умертвив его и взяв в плен его жену и детей; император разрешил ему
носить этот меч в гербе. Все стали рассматривать прекрасный меч; Гейнрих
тоже взял его в руку, и им овладела воинственная отвага. Он благоговейно
приложился к мечу. Рыцари радовались его сочувствию. Старик обнял юношу,
убеждая его навсегда посвятить себя освобождению Гроба Господня и возложить
на плечи чудотворный крест. Он был поражен и ему все не хотелось выпускать
из рук меч.
- Подумай, сын мой, - воскликнул старый рыцарь. - Предстоит вскоре
новый крестовый поход. Сам император поведет наши полчища на восток. По всей
Европе снова раздается призыв креста, и всюду пробуждается геройская
благочестивая отвага. Как знать, не будем ли мы сидеть все вместе через год
в великом мировом граде Иерусалиме, радуясь победе и поминая отчизну за
вином родной страны. У меня в доме живет восточная девушка; я могу показать
ее тебе. Они очень привлекательны для нас, западных людей, и если ты хорошо
владеешь мечом, то у тебя не будет недостатка в прекрасных пленницах. Рыцари
громко запели крестовую песнь, которую в то время пели по всей Европе:
"В руках неверных гроб священный,
Спасителя святая сень.
Ее клеймят хулой презренной,
Ее поносят каждый день.
Нас заглушенный зов тревожит:
О, кто позор мой уничтожит!
Где рыцарские ополченья?
Христовой веры где оплот?
Кто принесет ей возрожденье?
Кто в наше время крест возьмет
И в ревности о Божьем склепе
Позорные сломает цепи?
Вот по ночным морям и нивам
Идет священная вражда;
Взывает к сонным и ленивым
В поля, в селенья, в города,
Повсюду буря восклицаний:
В поход и к бою, христиане!
И ангелы повсюду зримы,
Их лики немы и грустны,
И у порогов пилигримы
Стоят отчаянья полны;
Всех призрак истомил единый:
Неистовые сарацины.
Заря пылает алой кровью
В краю далеком христиан.
И каждый болью и любовью
И умиленьем обуян.
Хватают все - и крест, и латы,
Родной очаг покинуть рады.
И все горят, друг с другом споря,
Порывом Божий гроб спасти,
Стекаются на берег моря,
Чтоб путь священный обрести.
И дети прибегают тоже,
Восторженные толпы множа.
Высоко над толпой сияя
Колеблет знамя знак креста.
Вот верные у двери Рая,
Его распахнуты врата;
Все жаждут счастьем насладиться,
За веру смерти причаститься.
Вперед! Господне ополченье
Стремится в даль заветных стран.
Смирит неверных исступленье
Десница Бога христиан.
Мы Божий гроб, добытый боем,
В крови язычников омоем.
И реет Девы лик бессонный
Средь светлых ангелов небес,
И кто упал, мечом сраженный,
В Ее родных руках воскрес.
Она в сияньи и в печали
Склоняется к бряцанью стали.
К святыням! И за битвой битва!
Гуди, глухой могильный зов!
Прощен победой и молитвой
Великий грех земных веков!
Умрет языческая злоба,
И нам в удел - святыня Гроба.
Гейнрих был глубоко потрясен. Гроб Господень представился ему в виде
бледного образа благородного юноши, сидящего на большом камне, среди дикой
толпы, и подвергающегося страшным истязаниям; ему казалось, что он обращает
горестное лицо к кресту, сверкающему в глубине и без конца повторяющемуся в
вздымающихся морских волнах.
В эту минуту за Гейнрихом прислала мать; она хотела представить его
хозяйке дома. Рыцари были так поглощены питьем и беседой о предстоящем
походе, что не заметили как удалился Гейнрих. Он застал свою мать в
сердечной беседе со старой доброй хозяйкой замка, которая ласково
приветствовала его. Вечер был ясный; солнце спускалось к закату, и Гейнриху,
которого тянуло к одиночеству и в золотистую даль, видневшуюся из мрачной
залы через узкие глубокие сводчатые окна, разрешили погулять за воротами
замка. Он поспешил выйти на воздух. Душа его была в смятении. С высоты
старого утеса он увидел прежде всего лесистую долину, через которую мчался
поток, приводивший в движение несколько мельниц; шум их колес едва доносился
из глубины; далее расстилалась необозримая полоса гор, лесов и долин. От
этого вида улеглась его внутренняя тревога. Прошло воинственное возбуждение,
и в нем осталось только прозрачное, исполненное образов томление. Он
чувствовал, что ему не достает лютни, хотя собственно не знал, какой она
имеет вид и какие вызывает звуки. Мирное зрелище дивного вечера погружало
его в нежные грезы; цветок его души мелькал перед ним временами, как
зарница. Он шел, пробираясь сквозь кусты, и карабкался на мшистые скалы, как
вдруг поблизости раздалось из глубины нежное, проникающее в душу женское
пение, сопровождаемое волшебными звуками. Он не сомневался, что это звуки
лютни; остановившись в глубоком изумлении, он услышал следующую песню,
пропетую на ломаном немецком языке:
"Разве сердце на чужбине
Не изноет никогда?
Разве сердцу и доныне
Блещет бледная звезда?
О возврате тщетны грезы.
Катятся ручьями слезы,
Сердце рвется от стыда.
Я б тебя - лишь день свободы! -
Миртом темным оплела!
В радостные хороводы
К резвым сестрам увела,
Я бы в платьях златотканных,
В кольцах ярких и чеканных
Прежней девушкой была!
Много юношей склонялись
Жарким взором предо мной:
Нежные напевы мчались
За вечернею звездой.
Можно ль милому не верить?
Верность и любовь измерить?
До могилы милый - твой.
Здесь к ручьям сквозным и чистым
Наклонен небесный лик,
К волнам знойным и душистым
Утомленный лес приник.
Меж веселыми ветвями,
Меж плодами и цветами
Раздается птичий крик.
Где вы, грезы молодые,
Милая моя страна?
Срублены сады родные,
Башня замка сожжена.
Грозные, как буря в море,
Все смели войска в раздоре,
Рай исчез, и я одна.
Грозные огни взвивались
В воздух неба голубой,
На лихих конях ворвались
В город недруги гурьбой.
Наш отец и братья бьются.
Не вернутся! Не вернутся!
Нас умчали за собой.
Взор туманится печалью;
Родина, родная мать!
Вечно ли за этой далью
О тебе мне горевать?
Если б не ребенок милый,
Я давно нашла бы силы
Цепи жизни разорвать".
Гейнрих услышал рыдание ребенка и чей-то утешающий голос. Он спустился
вниз сквозь кусты и увидел сидящую под старым дубом бледную, изможденную
девушку. Прекрасное дитя, плача, обвивало ее шею; у нее тоже текли слезы из
глаз, и на лугу подле нее лежала лютня. Она несколько испугалась, увидав
незнакомого юношу, который приблизился к ней с грустным лицом.
- Вы, верно, слышали мое пение, - ласково сказала она. - Ваше лицо мне
кажется знакомым; дайте припомнить. Память моя ослабела, но вид ваш будит во
мне странное воспоминание о счастливом времени. О, да! Вы как будто похожи
на одного из моих братьев, который еще до нашего несчастия расстался с нами
и отправился в Персию к одному знаменитому певцу. Быть может, он еще жив и
горестно воспевает несчастие своей семьи. Жаль, что я не помню хоть
некоторые из тех дивных песен, которые он оставил нам! Он был благороден и
нежен и самой большой радостью была для него его лютня.
Дитя, находившееся при ней, девочка, десяти или двенадцати лет,
внимательно смотрела на незнакомого юношу, тесно прижимаясь к груди
несчастной Зулеймы. Сердце Гейнриха преисполнилось жалости. Он стал утешать
певицу добрыми словами и попросил ее подробнее рассказать ему свою историю.
Она охотно исполнила его просьбу, Гейнрих сел против нее и услышал рассказ,
часто прерываемый слезами. Более всего при этом прославляла она свою родину
и свой народ. Она говорила о благородстве соотечественников, об их чистой,
сильной отзывчивости к поэзии жизни, так же как к дивной, таинственной
прелести природы. Она описывала романтические красоты плодородных аравийских
земель, расположенных наподобие счастливых островов, среди недвижных
песчаных пустынь. Они точно убежища для угнетенных и усталых, точно райские
селения, полные свежих источников, журчащих среди густых лугов и сверкающих
камней вдоль древних рощ, населенных пестрыми птицами с звучными голосами, и
привлекают разнообразием следов старинного достопримечательного времени.
- Вас бы поразили, - сказала она, - пестрые, светлые, странные письмена
и изображения, которые вы увидели бы на древних каменных плитах. Они кажутся
такими знакомыми и не без основания так хорошо сохранившимися. О них думаешь
и думаешь, кое-что в отдельности начинает казаться понятным, и тем глубже
загорается желание постигнуть глубокие соотношения этих древних начертаний.
Неведомый дух их необычайно возбуждает работу мысли, и хотя и не находишь
желанного, все же делаешь тысячу замечательных открытий в себе, и они
придают жизни новый блеск, дают душе надолго плодотворные занятия. Жизнь на
издревле населенной земле, уже некогда прославившейся благодаря прилежанию
населения, благодаря его работоспособности и любви к труду, имеет особую
прелесть. Природа кажется там более человечной и более понятной; смутные
воспоминания, при прозрачности настоящего, отражают картины мира в резких
очертаниях; таким образом получается впечатление двойного мира, который
теряет тем самым тяжесть и навязанность и становится волшебной поэмой наших
чувств. Как знать, не сказывается ли в этом непонятное вмешательство
прежнего, незримого теперь населения; быть может, это и тянет людей, в
определенное время их пробуждения, из новых мест на старую родину их
племени, с таким разрушительным нетерпением побуждая их отдавать кровь и
достояние за владение этими землями.
После краткой паузы она продолжала: - Не верьте тому, что вам
рассказывали о жестокости моего народа. Нигде с пленными не обходятся более
великодушно, и ваши странники, являвшиеся в Иерусалим, встречали там
гостеприимный прием; но они не всегда были достойны этого. Большинство из
них были негодные, злые люди, которые оскверняли свои паломничества
злодеяниями и, правда, претерпевали за это справедливое возмездие. Как
спокойно могли бы христиане навещать Гроб Господень, не затевая страшной
ненужной войны, которая всех озлобила, принесла бесконечно много горя и
навсегда отделила Восток от Европы. Что в имени владельца? Наши властители
свято чтили гроб вашего святого, которого и мы признаем божественным
пророком; как прекрасно мог бы его священный гроб стать колыбелью
счастливого единения, основой вечных благодетельных союзов!
Среди беседы настал вечер. Спускалась ночь, и месяц показался над
влажным лесом в умиротворяющем сиянии. Они стали медленно подниматься к
замку; Гейнрих глубоко задумался, его воинственное воодушевление совершенно
исчезло. Он видел странное смятение в мире; месяц явил ему лик утешающего
созерцателя; он вознес его над неровностями земной поверхности, такими
ничтожными, если смотреть на них с высоты, хотя бы они и казались дикими и
неприступными путнику. Зулейма тихо шла рядом с ним и вела девочку. Гейнрих
нес лютню. Он старался оживить у своей спутницы падающую надежду на то, что
она снова когда-нибудь вернется на родину; он чувствовал мощное влечение
стать ее спасителем, хотя и не знал, как бы он мог это сделать. Казалось,
что какая-то особая сила была в его простых словах; Зулейма почувствовала
необычайное успокоение и трогательно благодарила его за ласковые слова.
Рыцари все еще сидели с кубками в руках, а мать Гейнриха погружена была в
беседу о домашнем обиходе. Гейнриху не хотелось вернуться в шумную залу. Он
был утомлен и вскоре направился с матерью в отведенный им спальный покой. Он
рассказал ей, прежде чем лег спать, обо всем, что с ним произошло, и вскоре
заснул, погружаясь в приятные видения. Купцы тоже рано удалились на покой и
рано встали на следующее утро. Рыцари еще спали глубоким сном, когда они
уехали; но хозяйка нежно попрощалась с ними. Зулейма мало спала; внутренняя
радость не давала ей уснуть. Она присутствовала при отъезде путников, кротко
и старательно прислуживая им. Когда они прощались, она со слезами принесла
свою лютню Гейнриху и трогательно попросила его взять ее с собой на память о
Зулейме.
- Это лютня моего брата, - сказала она: - он мне подарил ее на
прощанье. Она - единственное достояние, которое я спасла. Вчера она,
кажется, вам понравилась, а вы оставляете мне бесценный подарок: сладостную
надежду. Примите же этот ничтожный знак моей признательности, и пусть эта
лютня будет залогом вашей памяти о бедной Зулейме. Мы, наверное, снова
увидимся, тогда, быть может, я буду более счастливой.
Гейнрих заплакал; он отказался принять столь нужную ей лютню.
- Дайте мне, - сказал он, - золотую повязь с неведомыми буквами,
которую вы носите в волосах, если только это не память у вас от ваших
родителей или сестер; взамен возьмите покрывало; моя мать охотно вам его
уступит.
Она склонилась, наконец, на его просьбы и дала ему повязь, сказав:
- Тут мое имя, начертанное буквами моего родного языка; я сама вышила
его на этой повязи в более радостное время. Глядите на нее с добрым чувством
и помните, что она в течение долгого скорбного времени связывала мои волосы
и поблекла вместе со мною.
Мать Гейнриха взяла покрывало и передала его девушке, прижав ее к себе
и со слезами обнимая ее.


 
MekhanizmDate: Mo, 04.12.2017, 21:40 | Post # 7
Marshall
Group: Admin
Posts: 7488
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
ГЛАВА ПЯТАЯ

После нескольких дней пути приехали они в деревню у подножья
нескольких остроконечных холмов, разделенных глубокими ложбинами. Местность
была плодородная и привлекательная, хотя хребты холмов имели мертвый
отталкивающий вид. Гостиница была чистая, хозяева приветливые; много людей -
частью путешественники, частью просто пришедшие выпить - сидели за столами и
мирно беседовали.
Наши путники присоединились к ним и вмешались в разговоры. Внимание
собравшихся устремлено было на старого человека, который сидел у стола в
чужеземном платье и охотно отвечал на вопросы, обращенные к нему. Он пришел
из чужих стран, осмотрел с утра все окрестности и рассказывал о своем
ремесле и о своих открытиях в этот день. Его называли искателем кладов. Он
говорил очень скромно о своих знаниях и своем умении, но рассказы его носили
отпечаток странности и новизны. Он рассказал, что он родом из Богемии. С
детства его мучило желание узнать, что скрыто в горах, откуда берется вода в
источниках и где можно найти золото, серебро и драгоценные камни, так
неотразимо влекущие к себе людей. Он часто рассматривал в находившейся
поблизости монастырской церкви сверкающие драгоценности на образах и раках с
мощами и мечтал о том, чтобы камни заговорили с ним и рассказали о своем
таинственном происхождении. Он слышал, что драгоценности привозятся из
далеких стран, но всегда думал, что и на родине его должны существовать
такие же сокровища. Не напрасно ведь было столько гор вокруг, таких высоких
и столь недоступных; ему казалось также иногда, что он видел в горах
блестящие, сверкающие камни. Он усердно карабкался по расщелинам утесов,
залезал в пещеры и с невыразимым наслаждением все оглядывал под этими
древними сводами. Наконец, ему повстречался путешественник, который
посоветовал ему сделаться рудокопом, ибо тогда он сможет удовлетворять свою
любознательность. Он сказал, что есть рудники и в Богемии, и что если он
будет идти вдоль берега вниз по течению десять-двенадцать дней, то придет в
Эулу; там пусть он только скажет, что хочет сделаться рудокопом. Он не
замедлил последовать совету и на следующий же день отправился в путь. -
После тяжелого перехода в несколько дней, - продолжал он, - я прибыл в Эулу.
Не могу вам сказать, в какой я пришел восторг, когда увидел с высоты холма
груду камней, промеж которых росли зеленые кусты; на них стояли хижины,
сколоченные из досок, и из долины поднимались облака дыма, стлавшиеся над
лесом. Далекий грохот усилил мое ожидание; и вскоре я сам стоял с
невыразимым любопытством и с тихим благоговением на таком возвышении или
отвале, перед темными глубинами, которые внутри хижин круто вели во внутрь
горы. Я поспешил спуститься вниз, в долину, и вскоре встретил нескольких
людей, одетых в черное, с лампами в руках; я не без основания принял их за
рудокопов и робко заявил им о своем желании. Они ласково выслушали меня и
сказали, чтобы я спустился к плавильням и спросил штейгера, который
начальствует над ними; от него я и узнаю, могу ли быть принят. Они сказали
мне, что мое желание, вероятно, будет удовлетворено и научили меня
приветствию "в добрый час", с которым мне следовало обратиться к штейгеру.
Преисполненный радостных ожиданий, я все время повторял про себя
знаменательное приветствие. Штейгер оказался почтенным старым человеком и
принял меня очень приветливо; после того как я рассказал ему все про себя и
выразил страстное желание изучить его редкостное таинственное ремесло, он
выразил готовность исполнить мою просьбу. Я, видимо, понравился ему, и он
оставил меня у себя в доме. Я не мог дождаться минуты, когда спущусь в
рудник и увижу себя в очаровательной одежде рудокопа. Еще в тот же вечер он
принес мне платье и объяснил мне способ пользования некоторыми орудиями,
спрятанными в чулане.
Вечером к нему пришли рудокопы, и я внимал каждому слову их беседы,
хотя и самый язык их, и в значительной степени содержание их рассказов было
мне непонятно и неведомо. Но то немногое, что я понимал, еще более усилило
мое любопытство и занимало меня ночью в снившихся мне странных снах. Я рано
проснулся и отправился к моему новому хозяину, у которого собрались один за
другим рудокопы, чтобы выслушать его приказания. Комната рядом была
превращена в маленькую часовню. Явился монах и отслужил обедню, а затем
произнес торжественную молитву, поручая рудокопов святому заступничеству
неба, которое должно было охранить их в их опасной работе, защитить от
преследований и коварства злых духов и наградить их богатством разработок. Я
никогда не молился с таким рвением, как в этот день, и никогда так не
чувствовал высокого значения литургии. Мои будущие товарищи представлялись
мне подземными героями, которым предстояло побороть тысячи опасностей;
вместе с тем они обладали, как мне казалось, завидным счастьем, ибо,
благодаря своим таинственным знаниям и своему тихому общению с древними
горными сынами природы в своих темных дивных кельях, они были подготовлены к
восприятию небесных даров и к тому, чтобы вознестись над миром и мирскими
печалями. Штейгер дал мне, после того, как кончилось богослужение, лампу и
маленькое деревянное распятие и отправился вместе со мной в шахту, как мы
называем крутые сходы в подземные здания. Он научил меня, как спускаться
вниз, объяснил мне необходимые меры предосторожности и назвал имена разных
предметов и частей шахт. Он двинулся вперед и скатился по круглой балке,
держась одной рукой за веревку, которая скользила узлом вдоль бокового
шеста; в другой руке он держал зажженную лампу; я последовал его примеру, и
мы довольно быстро очутились на значительной глубине. Я был в странном,
торжественном настроении, и огонек предо мной мелькал, как счастливая
звезда, указывающая мне путь в скрытые сокровищницы природы. Мы очутились
внизу среди лабиринта переходов, и мой добрый наставник неутомимо отвечал на
все мои вопросы и обучал меня своему искусству. Журчание воды, отдаленность
от населенной поверхности земли, тьма и переплетенность ходов, а также
далекий шум работающих рудокопов, бесконечно восхищали меня; я с радостью
почувствовал себя в полном обладании всем, чего так пламенно желал. Трудно
объяснить и описать чувство, вызванное удовлетворением врожденного желания,
дивную радость, порожденную тем, что стоит в близкой связи с нашей
сокровенной сущностью, с занятиями, для которых мы предназначены и
подготовлены с колыбели. Быть может, всякому другому эта работа показалась
бы ничтожной, низменной и отталкивающей; но мне она представлялась столь же
необходимой, как воздух для груди и пища для желудка. Мой старый учитель
радовался моему усердию и сказал мне, что при таком прилежании и внимании, я
могу сделаться хорошим рудокопом. Как велико было мое благоговение, когда я
впервые в жизни, шестнадцатого марта, уже сорок пять лет тому назад, увидел
царя металлов в нежных листиках между расщелинами камней. Мне казалось, что
он как бы заключен в темнице и приветливо сверкает навстречу рудокопу,
который с такими опасностями и трудностями пробил себе путь к нему через
крепкие стены, для того, чтобы вывести его на свет Божий и дать ему воссиять
на царских венцах и на священной утвари, а также для того, чтобы он владел и
управлял миром в виде всеми почитаемых и свято хранимых монет, украшенных
портретами. С тех пор я все время работал в Руле и дошел постепенно до
должности высекальщика, который управляет работой в каменоломне; до того я
был приставлен к нагрузке отколотых кусков в корзины.
Старый рудокоп остановился, чтобы передохнуть, и выпил, чокнувшись со
своими внимательными слушателями. Они весело подняли стаканы с кликами: "Бог
в помощь!" Гейнриху рассказ старика очень понравился и ему захотелось
слушать дальше.
Слушатели стали говорить про опасности и странности горного дела и
вспоминали разные удивительные предания; старик только улыбался и ласково
исправлял неточности в их рассказах.
Спустя несколько времени Гейнрих сказал: - Вы, вероятно, видели и
испытали очень много любопытного на своем веку. Надеюсь, вы никогда не
раскаивались в выборе своего образа жизни? Не будете ли вы столь любезны
рассказать нам, как вам жилось с тех пор и куда вы держите путь. Вы,
вероятно, много где бывали, и я предполагаю, что вы теперь более, чем
простой рудокоп.
- Мне самому приятно, - сказал старик, - вспоминать про минувшие
времена, когда я не раз имел основание убеждаться в милосердии и доброте
Господней. Судьба дала мне радостную и веселую жизнь, и не было ни одного
дня, когда бы я не лег спать с благодарностью в сердце. Я был всегда
счастлив в моих начинаниях, и наш небесный отец сохранял меня от лукавого;
мне дано было поседеть в почете. После Бога я всем обязан моему старому
учителю, который уже давно отправился к праотцам; я не могу вспоминать о нем
без слез. Он был человек старого времени, верный сердцу Господню. У него
были высокие помыслы, и все же в делах своих он был кроткий младенец.
Благодаря ему, стало процветать горное дело, и герцог богемский приобрел
несметные богатства. Страна сделалась богатой, населенной и цветущей. Все
рудокопы чтили в нем отца, и пока будет стоять Эула, имя его будут называть
с умилением и благодарностью. Он был родом из Лаузица, и его звали Вернером.
Его единственная дочь была еще ребенком, когда я поселился у него в доме.
Мое усердие, моя верность и моя страстная привязанность к нему с каждым днем
все более располагали его ко мне. Он дал мне свое имя и усыновил меня.
Маленькая девочка выросла и сделалась милым созданием; лицо ее было таким же
ясным, приветливым и светлым, как ее душа. Старик видел, как она привязалась
ко мне и как охотно я болтаю и шучу с нею, не отводя взгляда от ее голубых,
ясных, как небо, и сверкающих, как хрусталь, глаз и часто говорил мне, что
если я сделаюсь хорошим рудокопом, то он не откажет мне в ее руке. И он
сдержал слово. В тот день, когда я сделался мастером, он возложил руки на
наши головы, благословил нас, и мы стали женихом и невестой; чрез несколько
недель я увел ее, как жену, в свою комнату. В тот же день я вырубил, рано
утром, когда взошло солнце, богатую жилу. Герцог прислал мне золотую цепь со
своим портретом на большой медали и обещал мне место моего тестя. Как я был
счастлив, когда в день свадьбы повесил эту цепь на шею моей невесте, и все
глаза устремились на нее. Наш старый отец дожил еще до того, что у него
родилось несколько славных внуков; под осень прииски его жизни оказались
более богатыми, чем он ожидал. Он смог с легким сердцем закончить работу и
покинуть темную шахту сего мира, чтобы отдохнуть на покое и дождаться
великого расчетного дня.
Старик обратился к Гейнриху и утер несколько слез. - Горное дело, -
сказал он, - пользуется благословением Господним. Ничто другое не дает
счастья и не придает людям столько благородства. Никакое другое дело не
укрепляет до такой степени веры в небесную мудрость, ничто так не сохраняет
детскую невинность сердца, как работа в рудниках. Рудокоп родится бедным и в
бедности умирает. Он довольствуется тем, что знает, где обретаются металлы,
и тем, что извлекает их наружу; но ослепляющий блеск их не имеет власти над
его чистым сердцем. Не поддаваясь опасному безумию, он более радуется их
своеобразной формации, таинственности их происхождения и местопребывания,
чем обладанию ими. Металлы теряют для него притягательную силу, когда
становятся товаром, и он предпочитает искать их, невзирая на трудность и
опасность, в недрах земли, чем следовать их зову жизни, чем добывать их на
земле обманом и коварством. Труд сохраняет свежесть его сердца и бодрость
духа; он принимает с глубокой благодарностью скудную плату за свой труд и
выходит на свет из недр земли каждый день с обновленной радостью. Только он
и знает прелесть света и покоя, отраду чистого воздуха и широкого горизонта;
только он один вкушает еду и питье благоговейно и радостно, как причастие. И
с какой любящей чуткой душой встречается он с товарищами, ласкает жену и
детей и радуется тихой беседе!
Его одинокий труд отделяет его в течение большей части его жизни от
дневного света и от людей. Он поэтому не становится тупо равнодушным к этим
неземным проникновенным благам и сохраняет детскую душу; все открывается ему
в своей обособленности и непосредственной пестрой таинственности. Природа не
желает быть исключительным достоянием отдельного человека. Превращаясь в
собственность, она становится зловредным ядом, прогоняющим покой, и рождает
пагубное желание захватить все во власть собственника; желание его ведет за
собой бесчисленные заботы и дикие страсти. Природа тайно подкапывает почву
под ногами собственника и вскоре хоронит его в раскрывающейся бездне для
того, чтобы переходить самой из рук в руки; таким образом она постепенно
удовлетворяет свое желание принадлежать всем.
Бедный, скромный рудокоп, напротив того, спокойно работает в своем
глубоком отшельничестве, вдали от мятежной суеты дня, воодушевленный только
любознательностью и любовью к единению и миру. В своем одиночестве он
вспоминает с искренней сердечностью о товарищах и о семье, и в нем все более
укрепляется уверенность во взаимной друг для друга необходимости людей и в
том, что все соединены кровными узами. Его труд научает его неутомимому
терпению, не допуская, чтобы внимание рассеивалось в бесполезных мыслях. Ему
приходится иметь дело с капризной, твердой, непреклонной силой, которую
можно преодолеть только упорным трудолюбием и постоянной бдительностью. Но
каким дивным цветом расцветает на этих страшных глубинах истинное доверие к
небесному отцу, рука и забота которого открываются рудокопу ежедневно в
самых несомненных знаках. Сколько раз я сидел в глубине рудника,
благоговейно рассматривая при свете моей лампы простое распятие! И тогда
только я вполне понял священный смысл этого таинственного изображения и
проник в самый благородный тайник моего сердца, из которого мог потом
черпать без конца.
Старик помолчал несколько времени и снова начал. - Я считаю, - сказал
он, - истинно божественным того человека, который научил людей искусству
рудокопов и указал в лоне скал на этот глубокий символ человеческой жизни. В
одном месте жила пробивается мощно и ясно, но она бедная, а в другом утес
втиснул ее в жалкое незаметное ущелье, и там обретается самая благородная
руда. Другие жилы понижают ее благородство, пока к ней не проникнет
родственная жила, бесконечно повышая ее достоинство. Часто жила
раскалывается перед рудокопом на тысячу обломков. Но тот, у кого есть
терпение, не устрашен, а спокойно продолжает свой путь; усердие его
вознаграждается, открывая ему новые возможности. Часто ложный след сбивает
его с правильного пути; но он вскоре видит свою ошибку и прорезывает путь
поперек, пока снова не находит жилу. Рудокоп близко знакомится таким образом
со всеми прихотями случая; но вместе с тем он убеждается, что усердие и
постоянство - единственное средство справиться со случаем и добыть
сокровища, упорно им скрываемые.
- У вас, наверное, нет недостатка в песнях, поднимающих дух, - сказал
Гейнрих. - Мне кажется, что ваше ремесло должно вдохновлять к пению и что
музыка должна быть желанной спутницей рудокопа.
- Это верно, - ответил старик. - Пение и игра на цитре постоянные
спутники рудокопа и никто так не чувствует все очарование музыки, как он.
Музыка и танцы - истинные радости рудокопов; они - точно веселая молитва;
воспоминание о них и ожидание их облегчает тяжелый труд и сокращает долгое
одиночество.
Если хотите, я сейчас пропою вам песню, которую много пели в моей
молодости:
"Лишь тот земли властитель,
Кто в глубь ее проник,
В заветную обитель,
Где от сует отвык,
Кто понял скал строенье
И день свой трудовой
Проводит, полон рвенья,
В великой мастерской.
Он отдал ей все силы,
С ней связан сердцем он
И, как невестой милой,
Всегда ей восхищен.
Огонь не гаснет нежный,
Любовь всегда сильна.
Не знает он, прилежный,
Ни отдыха, ни сна.
Есть дивные преданья
О временах былых.
От милой, в назиданье,
Услышит он о них.
Святая древность веет
Вокруг его чела,
И вечный свет лелеет
Пещер ночная мгла.
И каждый шаг вскрывает
Глухие тайники,
Земля благословляет
Труды его руки.
Ему на помощь воды
Ручьи свои стремят,
И каменные своды
Сокровища таят.
Струями золотыми
Обогащен дворец,
Украшен дорогими
Алмазами венец.
Он королю приносит
Дневную дань труда,
Но многого не просит
И беден, как всегда.
Их золото раздавит,
Их сгубит алчный спор;
А он лишь вольность славит,
Владыка ясных гор".
Гейнриху песня чрезвычайно понравилась, и он попросил старика спеть еще
одну. Старик охотно согласился и сказал: - Я знаю еще одну странную песню,
происхождение которой неизвестно нам самим. Ее привез один странствующий
рудокоп, приехавший издалека. Песня очень понравилась своей необычайностью.
Она была темна и непонятна, как музыка, но именно этим она привлекла и
занимала, как сон наяву:
"В далеком царстве замок есть,
Там день и ночь король проводит,
Чудесных слуг его не счесть;
Но сам он к свету не выходит.
Покои тайные свои
Хранит он стражей неприметной;
И только с кровли разноцветной
Струятся вечные ручьи.
Все, что в созвездиях сквозь тьму
Они увидят светлым взором,
Рассказывают все ему,
И нет конца их разговорам.
Он моется в них вновь и вновь,
В них члены нежные купает,
И все лучи их отражает
Его сияющая кровь.
Тот замок был в пучине скрыт,
С тех пор прошло столетий много,
Он вниз ушел, но все стоит,
Лишь ввысь отрезана дорога.
И цепью окружил стальной
Всех подданных король могучий,
И веют, как знамена, тучи
Там, над скалистой вышиной.
У крепко запертых ворот
Столпились подданные вместе,
Здесь каждый короля поет,
Их песни полны сладкой лести.
Они довольны и горды,
Они не знают, что в неволе;
Они не просят лучшей доли,
Не чувствуют ни в чем нужды.
И лишь немногие хитрей.
Им царского не нужно дара;
Их замысел - скорей, скорей
Зарыть навеки замок старый.
Оковы тайны вековой
Падут, когда над темной бездной
Вдруг загорится луч небесный,
Блеснет свободы день живой.
Тому, кто смел, силен и прям,
Скала и пропасти не страшны;
Доверясь сердцу и рукам,
Он ищет короля, отважный.
Зовет его из тайных зал,
Воюет с духом, духом полный,
И необузданные волны
Текут, куда он приказал.
Но вот, чем ближе вышина,
Чем дальше от пещер холодных,
Тем боле власть усмирена,
И все растет число свободных.
Оковы упадут - и вот,
Ворвется в замок вал суровый
И на зеленых крыльях снова
Нас милой родине вернет".
Когда старик кончил, Гейнриху показалось, точно он уже где-то слышал
эту песню. Он попросил повторить ее и записал себе ее на память. После того
старик вышел, и купцы заговорили с другими гостями о прибыльности горного
дела и о трудностях его.
Один сказал: - Старик, наверное, не напрасно сюда явился. Он сегодня
карабкался по холмам и, наверное, напал на хорошие приметы. Спросим его,
когда он снова войдет, - Знаете, - сказал другой, - его можно было бы
попросить, чтобы он поискал источник для нашей деревни. Вода от нас далека,
и было бы очень приятно иметь хороший колодезь. - Мне пришло в голову, -
сказал третий, - спросить его, не возьмет ли он с собой одного из моих
сыновей, который все таскает домой камни. Он, наверное, мог бы сделаться
хорошим рудокопом. Старик, кажется, человек хороший и мог бы сделать из
моего сына толкового человека. - Купцы говорили также о том, что можно бы
через рудокопа войти в сношения с Богемией и приобретать там металлы по
хорошей цене. Старик снова вошел в комнату, и всем захотелось извлечь пользу
из знакомства с ним. Он заговорил первый: - Как душно и жутко здесь в
комнате, - сказал он. - Месяц ярко светит, и мне бы очень хотелось еще
прогуляться. Я видел здесь днем поблизости несколько замечательных пещер.
Быть может, кто-нибудь из вас решится пойти со мной? И если мы запасемся
светильниками, то без всякого затруднения можем осмотреть пещеры.
В деревне все хорошо знали эти пещеры, но никто не решался войти в них;
ходили страшные слухи про драконов и разных чудовищ, таящихся там. Иные
говорили, что сами их видели, и утверждали, что у входа находили кости
похищенных и съеденных людей и животных. Другие говорили, что там живет дух,
что несколько раз показывалась издали странная человеческая фигура, а ночью
оттуда доносились песни.
Старик, видимо, не верил этим рассказам; он со смехом утверждал, что
можно, во всяком случае, спокойно довериться охране рудокопа, потому что
чудовища испугаются его, а что распевающий песни дух, наверное,
благодетельное существо. Многие из любопытства приняли его предложение;
Гейнрих тоже пожелал сопровождать его, и мать сдалась, наконец, на уговоры
старика, пообещавшего охранять Гейнриха, и разрешила ему идти с ним. Купцы
тоже присоединились. Набрали длинных лучин для факелов; часть общества,
кроме того, запаслась лестницами, шестами, веревками и разными предметами
для обороны. Так началось паломничество к близким холмам. Старик шел впереди
с Гейнрихом и купцами. Крестьянин привел своего любознательного сына; тот с
радостью взял факел и повел к пещерам. Вечер был ясный и теплый. Месяц мягко
сиял над холмами и вызывал странные грезы. Он сам казался грезой солнца; он
лежал над миром снов, погруженным в самосозерцание, и возвращал природу с ее
бесчисленными гранями к мифическому первобытному времени, когда каждый
зародыш еще покоился в непотревоженном одиночестве и тщетно стремился
развернуть всю темную полноту своего безмерного бытия, В душе Гейнриха
отражалась сказка вечера. У него было чувство, точно мир покоится в нем весь
раскрытый и показывает ему, как дорогому гостю, все свои сокровища и скрытые
красоты. Простое величие окружающего стало ему удивительно понятным. Природа
казалась ему непостижимой лишь потому, что она нагромождает вокруг человека
самое близкое и отрадное, с щедрым обилием разнообразных форм. Слова старика
как бы раскрыли перед ним потайную дверь. Он увидел его маленькую комнату,
расположенную вплотную у стены высокого собора, от каменных плит которого
поднималось великое прошлое, в то время как с купола навстречу прошлому
неслось ясное, радостное будущее в образе золотых ангелочков. Мощные звуки
дрожали, врываясь в серебристое пение, и в широкие двери вступали существа,
каждое из которых высказывало свою внутренную сущность на своем обособленном
наречии. Он удивлялся, что это ясное понимание, уже столь необходимое теперь
для его существования, так долго не открывалось ему. Он обозрел вдруг все
свои отношения к широкому миру вокруг него, почувствовал, чем он сделался
благодаря миру, и чем мир может стать для него, и понял все странные
представления и откровения, которые часто являлись ему при созерцании мира.
Рассказ купцов о юноше, который так неустанно созерцал природу и сделался
зятем короля, снова вспомнился ему, и тысячи других воспоминаний его жизни
сами собой потекли, связанные волшебной нитью. В то время, как Гейнрих
предавался размышлениям, общество приблизилось к пещере. Вход был низкий;
старик взял факел и пробрался во внутрь, карабкаясь по камням. Резкая струя
воздуха подула ему в лицо, и старик заявил, что все могут спокойно следовать
за ним. Самые боязливые шли позади и держали наготове оружие. Гейнрих и
купцы следовали за стариком, а мальчик бодро шел рядом с ним. Дорога вела
сначала по довольно узкому ходу, который, однако, вскоре привел в широкую и
высокую пещеру; свет факелов не мог вполне ее осветить, но все же в глубине
можно было различить несколько отверстий, терявшихся в скале. Почва была
мягкая и довольно ровная; стены и потолок были тоже гладкие и довольно
правильной формы. Но общее внимание привлечено было, главным образом,
бесчисленным количеством костей и зубов, лежащих на земле. Многие
сохранились в целости, на других были знаки разложения, а те, которые
торчали в разных местах стены, казались окаменевшими. Большинство из них
были необыкновенно большие и крепкие. Старик обрадовался этим останкам
глубокой древности; крестьянам же было не по себе. Кости казались им явными
следами близости хищных зверей, хотя старик ясно показывал им признаки
глубокой древности на костях: он спрашивал их при этом, заметили ли они
опустошение в своих стадах и могут ли они признать эти кости костями
известных им зверей или людей. Старик предложил идти дальше вглубь горы, но
крестьяне сочли более благоразумным выйти из пещеры и ждать у входа его
возвращения. Гейнрих, купцы и мальчик остались со стариком и запаслись
веревками и факелами. Они вскоре попали во вторую пещеру, причем старик не
забыл обозначить проход, из которого они вышли, фигурой, сложенной из
костей. Вторая пещера похожа была на первую и там тоже находились в изобилии
останки животных. Гейнриху сделалось страшно; ему казалось, что он бродит в
преддверии подземного дворца. Небо и жизнь представились ему вдруг
бесконечно далекими, а темные широкие своды показались частью странного
подземного царства.
Возможно ли, думал он, что под нашими ногами движется целый мир со
своей обособленной огромной жизнью? Возможно ли, что в недрах земли живут
небывалые существа, и что внутренний огонь темного царства претворяется в
гигантские, мощные духом создания? Могли ли бы эти страшные незнакомцы,
выгнанные наружу проникающим во внутрь холодом, появиться когда-нибудь среди
нас, причем, быть может, одновременно открылись бы нашим взорам небесные
гости, живые, говорящие силы созвездий над нашими головами? Представляют ли
собой эти кости остатки их устремления вверх, или же это знаки бегства
вглубь?
Вдруг старик призвал остальных и показал им свежие следы человеческих
ног на земле. Следы были только одного человека, и старик решил, что можно
пойти по ним, не боясь наткнуться на разбойников. Они только что собрались
выполнить свое намерение, как вдруг, словно под ногами их, далеко из
глубины, раздалось пение. Они очень удивились, но стали внимательно
прислушиваться:
"Смейся ночью голубою,
Милых уз земных не рви.
Каждый день перед тобою
Чаша полная любви.
Брызни, Божья влага, брызни,
В небо вознеси мой взгляд.
Опьяненный, в этой жизни
Я стою у райских врат.
В ласке сладостной витая,
Дух мой не страшится зла.
Мне Царица жен святая
Сердце верное дала.
Скорбью долгой и унылой
Прах мой бедный просветлен,
В нем сияет образ милый,
Вечность обещает он.
Как мгновенье, как мечтанье, -
Этих дней несчетный ряд.
Но взгляну я в день прощанья
С благодарностью назад".


 
MekhanizmDate: Mo, 04.12.2017, 21:41 | Post # 8
Marshall
Group: Admin
Posts: 7488
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Все были приятно поражены и загорелись желанием найти певца.
После поисков, они увидели в углу, в правой боковой стене вход вниз,
куда вели следы ног. Вскоре издали как будто мелькнул просвет, который все
более определялся по мере их приближения. Открылась еще одна пещера, более
просторная, чем другие, и в глубине ее они увидели человека, сидевшего за
лампой; пред ним лежала на каменной плите большая книга, которую он читал.
При их появлении он обернулся, поднялся и пошел навстречу. Возраста его
никак нельзя было угадать. Он казался ни молодым, ни старым; время не
оставило на нем никаких следов, кроме серебристых волос, с гладким пробором
на лбу. В глазах его светилась несказанная бодрость, точно он глядел со
светлой горы на бесконечную весну. У него были привязаны к ногам подошвы и
вся его одежда, по-видимому, заключалась в широком плаще, в который он
завернулся; плащ этот ясно обрисовывал его благородный высокий стан.
Неожиданное появление пришельцев как будто совсем не удивило его; он
поздоровался с ними, как знакомый; казалось, что он принимает у себя в доме
приглашенных гостей.
- Как хорошо, что вы навестили меня, - сказал он. - Вы первые друзья,
которых я здесь вижу, хотя живу здесь давно. По-видимому, теперь начинают
ближе присматриваться к нашему дивному большому дому.
- Мы не предполагали, - ответил старик, - что встретим здесь столь
любезного хозяина. Нам говорили, что здесь обретаются дикие звери и
призраки, и мы самым приятным образом обмануты в своих ожиданиях. Если же мы
помешали вам предаваться вашим глубоким размышлениям, то простите нас за
любопытство.
- Что может быть отраднее, - сказал незнакомец, - чем видеть бодрые,
приятные лица. Не считайте меня нелюдимым только потому, что вы застали меня
здесь в одиночестве. Я не бежал от мира, а только искал места отдохновения,
где мог бы спокойно предаваться моим размышлениям.
- А вы никогда не раскаивались в своем решении? Не бывает разве у вас
часов, когда вам становится жутко и когда сердце ваше жаждет услышать
человеческий голос?
- Теперь этого уже не бывает. Было время в моей молодости, когда
горячая мечтательность побудила меня стать отшельником. Смутные предчувствия
занимали мою юношескую фантазию. Я надеялся вполне утолить жажду моего
сердца в уединении. Источник моей внутренной жизни казался мне
неисчерпаемым. Но вскоре я понял, что нужно в пустыню принести богатый опыт,
понял, что пока сердце молодо, оно будет томиться в одиночестве, и что
человек приобретает некоторую самостоятельность только в общении с другими
людьми.
- Я сам полагаю, - ответил старик, - что бывает естественное призвание
ко всякого рода жизни и что, быть может, опытность надвигающейся старости
естественно ведет к отчуждению от общества людей. Общество должно быть
деятельным во имя самосохранения и ради своей пользы. Движущей силой в нем
являются большие надежды или общие цели, так что дети и старики как бы
исключены из его жизни. Детей исключает их беспомощность и их неведение, а
стариков преисполняет надежда видеть цель осуществленной; отделившись от
общества, они хотят углубиться в собственную душу и с достоинством
готовиться к высшему общению. Но у вас, кажется, были еще особые причины,
побудившие вас отдалиться от людей и отказаться от всех удобств
общественности. Я полагаю, что все же иногда ваше душевное напряжение
падало, и вам тогда бывало жутко.
- Я действительно испытывал жуткое чувство, но сумел победить его
строгой правильностью жизни. Кроме того, я стараюсь сохранить здоровье при
помощи движения и благодаря этому чувствую себя хорошо. Я хожу каждый день
по несколько часов и наслаждаюсь, насколько только возможно, солнечным
светом и воздухом. Остальное время я провожу здесь и занимаюсь плетением
корзинок и резьбой. Мои товары я обмениваю в далеких деревнях на жизненные
припасы. Я также привез с собой книги, и время пролетает, как мгновение. У
меня есть несколько знакомых, которым известно место моего пребывания, и
которые сообщают мне о том, что делается на свете. Они похоронят меня, когда
я умру, и возьмут мои книги.
Он подвел их к своему сиденью близ стены пещеры. На земле лежало
несколько книг и, кроме того, цитра, а на стене висели рыцарские доспехи,
по-видимому, очень драгоценные. Стол сделан был из пяти больших каменных
плит, составленных в виде ящика. На верхней плите высечены были две
человеческие фигуры, мужская и женская, в полный рост; они держали в руках
венок из лилий и роз. По бокам была надпись:
"Фридрих и Мария фон-Гогенцолерн вернулись здесь на свою родину".
Пустынник спросил своих гостей, откуда они родом и как попали в эти
места. Он был очень приветлив, говорил открыто и обнаруживал большое знание
света.
Старик сказал: - Вижу, что вы были воином; ваши доспехи выдают вас.
- Опасности и переменные судьбы войны, высокое поэтическое
воодушевление, охватывающее войско в походах, вырвали меня из моего
юношеского уединения и определили мою дальнейшую жизнь. Очень возможно, что
постоянный шум, множество событий, в которых я принимал участие, еще более
усилили во мне жажду одиночества: бесчисленные воспоминания составляют очень
приятное общество. Минувшие события становятся все более занимательными по
мере того, как меняется наш взгляд на них, потому что только изменившийся
взгляд может раскрыть правду их соотношений, глубину их сцепления, а также и
истинный их смысл. Понимание того, что происходит с людьми, появляется уже
поздно и скорее под влиянием воспоминаний, чем под более напряженными
впечатлениями текущей минуты. Самые близкие события кажутся лишь слабо
связанными между собой, но тем чудеснее сплетаются они с более далекими. И
только, когда есть возможность обозреть целый ряд происшествий и уже не
принимать все непосредственно, но вместе с тем и произвольно не запутывать
их действительное сцепление собственной фантазией, тогда начинаешь замечать
тайное сплетение минувшего и грядущего, тогда начинаешь строить историю из
надежды и воспоминаний. Но только тому, кто ясно помнит все минувшее, могут
открыться простые законы истории. Мы приходим лишь к несовершенным и
затруднительным формулам и рады, когда находим для самих себя пригодные
правила, которые помогают нам справиться с нашей собственной короткой
жизнью. Могу только сказать, что всякое тщательное созерцание жизненных
судеб доставляет глубокое неисчерпаемое наслаждение и более всяких других
мыслей возвышает нас над земными печалями. Юность читает историю только из
любопытства, как занимательную сказку. В зрелом возрасте история становится
небесной, утешающей и поучающей подругой, которая своими мудрыми речами
мягко подготовляет человека к высшей, более широкой жизни и знакомит его с
неведомым миром при посредстве понятных образов. Церковь - обиталище истории
и кладбище - ее символический сад. Историю должны писать только старые
благочестивые люди, собственной истории которых уже наступил конец, так что
им остается надеяться лишь на то, что их пересадят в кладбищенский сад. Их
повествование будет не мрачным и не печальным; напротив того, луч из купола
покажет им все в прекрасном и истинном свете, и святой дух будет носиться
над этими странно бушующими водами.
- Как правдива и убедительна ваша речь, - сказал старик. - Конечно,
следовало бы с большим рвением точно записывать все достопримечательное
своего времени и передавать, как благочестивый завет, грядущим поколениям.
Есть тысячи более отдаленных дел, которым посвящают силу и труд, а как раз о
самом близком и важном, о судьбах собственной жизни и жизни наших близких,
нашего рода, некоторую упорядоченность которой мы постигаем в понятии о
провидении - об этом как раз мы менее всего думаем и легкомысленно даем
изгладиться следам пережитого в нашей памяти. Как святыню, более мудрое
потомство будет изучать все, что касается событий минувшего. Даже жизнь
отдельного незначительного человека не будет казаться безразличной, ибо в
ней, наверное, так или иначе отражается великая жизнь его современников.
- Печально только то, - сказал граф Гогенцолерн, - что даже те
немногие, которые записывали деяния и события своего времени, делали это не
размышляя и не старались придать своим наблюдениям цельность и связность;
они совершенно произвольно выбирали и собирали свои сведения. Каждый легко
видит по себе, что он мог бы записать ясно и цельно лишь то, что знает в
точности во всех составных явлениях, во всей последовательности; иначе
выйдет не описание, а путанный набор разрозненных замечаний. Пусть дадут
ребенку описать машину или крестьянину - корабль; из их слов никто не
извлечет никакой пользы. Точно так же обстоит дело с большинством историков;
они, быть может, умеют рассказывать и даже чрезмерно словоохотливы. Но
вместе с тем они забывают самое важное, то, что делает историю историей и
объединяет случайное в поучительное целое. Вникая в это, я вижу, что историк
непременно должен быть поэтом; только поэты обладают искусством умело
связывать события. В их рассказах и вымыслах я с тихой радостью подмечал
тонкое проникновение в таинственную сущность жизни. В их сказках больше
правды, чем в ученых летописях. Хотя их герои и судьбы их выдуманы, но все
же смысл выдумок правдивый и жизненный. Для нашего наслаждения и назидания в
сущности безразлично, действительно ли жили или не жили те, чья жизнь
отражает нашу собственную. Мы требуем, чтобы нам показали великую, простую
душу современности, и если наше желание исполнено, то нам нет дела до
случайного существования внешних обликов.
- Я тоже, - сказал старик, - всегда любил поэтов по той же причине.
Жизнь и мир стали для меня более ясными и действительными через их
посредство. Мне казалось, что они, наверное, в дружбе с духами света,
пронизывающими все существа и набрасывающими на все своеобразный, нежно
окрашенный покров. При звуке их песен моя собственная душа легко
раскрывалась; казалось, она может свободнее двигаться, радоваться своим
желаниям, переживать тысячи очаровательных ощущений.
- Жили ли в ваших местах какие-нибудь поэты? Дала ли вам судьба такое
счастье? - спросил отшельник.
- Бывало иногда, что у нас жили поэты, но они любили путешествовать и
большей частью не долго у нас оставались. Впоследствие я встречал поэтов во
время моих странствований по Иллирии, по Саксонии и Швеции, и о них у меня
сохранились самые светлые воспоминания.
- Так вы, значит, далеко ездили и, наверное, видели много
достопримечательного.
- Наше дело такое, что почти по необходимости приходится много где
бывать. Рудокопа гонит с места на место как бы подземное пламя. Одна гора
отсылает его к другой. Ему открывается бесконечно многое, и всю свою жизнь
он учится той своеобразной архитектуре, которая создала и выровняла почву
под нашими ногами. Наше мастерство старинное и широко распространенное. Оно,
быть может, пришло с востока вместе с солнцем и направилось, как весь род
человеческий, на запад, а также от средины к окраинам. Ему приходилось всюду
бороться с разными трудностями, и так как всегда потребность ведет
человеческий дух к полезным открытиям, то и рудокоп увеличивает всюду свое
понимание и свое уменье и обогащает родину своим опытом.
- Вы точно астрологи на изнанку, - сказал отшельник. - Как те, не
отводя глаз, созерцают небо и блуждают по его необозримым пространствам, так
вы устремляете взор на поверхность земли и постигаете ее строение. Они
изучают силы и влияние звезд, а вы исследуете свойства утесов и гор и
разнообразные влияния земляных и каменных пластов. Для них небо - книга
будущего, вам же земля являет памятники самой глубокой древности.
- Это сопоставление не лишено смысла, - с улыбкой сказал старик. -
Сияющие пророки играют, быть может, главную роль в древней истории чудесного
строения земли; быть может, со временем их лучше узнают и объяснят из их
творений, а творения их из них самих. Быть может, великие горные цепи являют
следы их прежних путей; быть может, они хотели сами себя питать и следовать
по небу собственным путем. Некоторые смело поднялись, чтобы тоже сделаться
звездами, и зато они лишены прекрасного зеленого одеяния более низких мест.
Они за это ничего не получили, кроме того, что помогают своим отцам
устанавливать погоду, и того, что они стали пророками для долин, то охраняя
их, то наводняя бурями.
- С тех пор, как я живу в этой пещере, - продолжал пустынник, - я
научился больше размышлять о старине. Нельзя выразить, до чего это
увлекательно, и я могу себе представить, как рудокоп должен любить свое
дело. Глядя на странные старые кости, которых здесь такое огромное
количество, я переношусь мыслью в то дикое время, когда эти неведомые
огромные животные врывались толпами сюда в пещеры, быть может, охваченные
страхом, и здесь находили смерть; а потом я думаю о тех временах, когда эти
пещеры срослись, когда бесконечные потоки покрыли землю, и я кажусь самому
себе мечтой о будущем, сыном вечного мира. Как спокойна и миролюбива, как
кротка теперь природа в сравнении с теми временами исполинского насилия.
Самые страшные бури, самые ужасающие землетрясения наших дней лишь слабый
отзвук тех страшных родовых мук. Быть может, даже животный и растительный
мир, быть может, и тогдашние люди, если они существовали на отдельных
островках в этом океане, имели другое, более крепкое и более грубое
сложение; во всяком случае, не следовало бы считать выдумками сказания о
племени великанов.
- Отрадно, - сказал старик, - отмечать постепенное успокоение природы.
Образовалось шаг за шагом более тесное единение, более мирное общение,
взаимная поддержка и оживление, так что мы можем ожидать все лучших и лучших
времен. Возможно, конечно, что от времени до времени проявится еще старое
брожение и, несомненно, предстоит еще несколько страшных сотрясений, но все
же чувствуется мощное стремление к свободному, мирному строю, и каждое
сотрясение будет свершаться в таком духе и приближать к великой цели.
Возможно, что природа уже не так плодородна, как прежде, что теперь уже не
зарождаются металлы и драгоценные камни, не появляются новые горы и скалы,
что растения и животные уже не достигают прежней изумительной величины и
прежней силы; но по мере того, как истощалась производительность природы,
увеличивались ее созидающие, облагораживающие и общительные силы; ее душа
становилась более чуткой и нежной, ее фантазия более богатой и творческой,
ее рука более легкой и искусной. Природа приближается к человеку, и если
прежде она была диким утесом, то теперь сделалась тихо развивающимся
растением, безмолвной человеческой художницей. Да и зачем было бы умножать
сокровища, избытка которых хватит на неисчислимые времена? Как мало
пространство, по которому я прошел, и какие бесчисленные богатства я сразу
увидел на нем, пользоваться которыми уже дано будет потомству. Сколько
богатств таят горы на севере, сколько нашел я их в моем отечестве, в
Венгрии, у подошвы Карпатских гор, в скалистых долинах Тироля, Австрии и
Баварии. Я был бы богатым человеком, если бы смог взять с собой все, что мне
стоило только поднять с земли, отломать. Во многих местах я точно попадал в
волшебный сад. То, что я видел, было искусно составлено из прекрасных
металлов. На прелестных завитках и на ветвях из серебра висели сверкающие,
красные, как рубин, прозрачные плоды, и тяжелые деревца стояли на
хрустальных подножках неподражаемой работы. Трудно было верить своим глазам,
озираясь в этих волшебных местах, и хотелось без устали бродить по дивным
пустыням и восхищаться их сокровищами. Во время моего теперешнего
путешествия я тоже видел много диковинок, а в других странах земля,
наверное, такая же плодородная и щедрая.
- Если вспомнить, - сказал незнакомец, - о сокровищах, имеющихся на
востоке, то в этом нет никакого сомнения; точно так же дальняя Индия, Африка
и Испания известны были уже в древности богатствами своей почвы. На войне
люди, конечно, не вглядываются в расщелины гор; но все же я иногда обращал
внимание на сверкающие полосы, которые, точно странные почки, предвещают
неожиданные цветы и плоды. Я и не представлял себе, когда проходил, радуясь
сиянью солнца, мимо этих темных жилищ, что закончу свою жизнь в недрах горы.
Моя любовь гордо уносила меня в высь и я надеялся, что когда-нибудь усну на
веки в ее объятиях. Война кончилась, и я вернулся домой в радостном ожидании
благодатной осени. Но дух войны сделался властителем моей судьбы. Моя Мария
родила мне на востоке двух детей. Они были радостью нашей жизни. Морское
плавание и резкий западный воздух расстроили их здоровье. Я похоронил их
вскоре после того, как вернулся в Европу. Горестно повез я мою безутешную
жену на родину. Тихая скорбь подточила ее жизнь, Во время путешествия,
которое мне пришлось предпринять вскоре после того, она внезапно тихо умерла
на моих руках. Здесь, по близости от этой пещеры, кончилось наше земное
странствование. Мое решение созрело сразу. Я нашел, чего никогда не ожидал;
божественное внушение озарило меня, и с того дня, как я ее здесь сам
похоронил, неземная рука сняла всю скорбь с моего сердца. Гробницу я воздвиг
потом. Часто событие кажется свершившимся, когда оно собственно только что
начинается; это произошло и в моей жизни. Да ниспошлет вам всем Господь
счастливую старость и такое спокойствие души, как у меня.
Гейнрих и купцы внимательно слушали его, и Гейнрих в особенности
почувствовал, как в его отзывчивой душе раскрываются новые силы. Некоторые
слова, некоторые мысли падали, как животворящая пыль, в его душу и быстро
поднимали его из тесного круга его юности на высоту мира. Точно на долгие
годы назад отодвинулись от него только что пережитые часы, и ему казалось,
что он никогда иначе не думал и не чувствовал.
Отшельник показал им свои книги. Это были старые летописи и стихи.
Гейнрих стал. перелистывать большие красивые фолианты; короткие строчки
стихов, заглавия, отдельные места и прекрасные картины, которые, словно
воплощенные в образы слова, приходили на помощь воображению читателя, сильно
возбуждали его любопытство. Отшельник это заметил и объяснил ему содержание
странных картин. На них изображены были самые разнообразные события: битвы,
погребения, свадьбы, кораблекрушения, пещеры и дворцы, Короли, герои,
священники, старики и юноши, люди в чужеземных одеждах и странные животные
появлялись в разных сочетаниях. Гейнрих не мог наглядеться на них, и ему
ничего так не хотелось, как остаться у отшельника, неотразимо привлекавшего
его, и слушать его объяснения книг. Старик спросил, нет ли еще других пещер,
и отшельник сказал ему, что есть еще несколько очень больших по близости, и
предложил повести его туда. Старик охотно согласился; отшельник, видя, что
его книги так нравятся Гейнриху, предложил ему остаться и продолжать читать.
Гейнрих с радостью согласился, искренно поблагодарив отшельника. Он стал с
бесконечным наслаждением перелистывать книги. Наконец, ему в руки попалась
книга, написанная на чужом языке, несколько похожим на латинский и на
итальянский. Ему страстно захотелось знать этот язык, так как книга ему
очень понравилась, несмотря на то, что он ни слова не понимал в ней. Книга
не имела заглавия, но он нашел в ней несколько картинок; они показались ему
удивительно знакомыми. Продолжая разглядывать их, он открыл свое собственное
изображение среди других фигур. Он испугался, не поверил своим глазам, но,
продолжая глядеть, уже не мог более сомневаться в полном сходстве. Он прямо
не поверил себе, когда вскоре увидел на другой картине пещеру, отшельника и
старика подле себя. Постепенно он нашел на других картинах восточную
женщину, своих родителей, тюрингенского ландграфа и ландграфиню, своего
друга, придворного капеллана, и много других знакомых; но одежда на них была
другая, и они точно были людьми другого времени. Множество других фигур он
не знал по имени, но все же они казались ему знакомыми. Свое изображение он
увидел в различных видах. К концу он нашел себя представленным более высоким
и более благородной осанки. В руках у него была гитара, и ландграфиня
передавала ему венок. Он увидел себя при императорском дворе, на корабле,
обнимающим стройную красивую девушку, в бою с дикими на вид людьми, и в
дружеской беседе с сарацинами и маврами. Рядом с ним часто появлялся человек
с серьезным лицом. Он чувствовал глубокое благоговение перед этим высоким
человеком, и ему было приятно стоять рука об руку с ним. Последние картины
были темные и непонятные; но некоторые фигуры его сновидения восхитили его.
Конца книги видимо не доставало, Гейнрих был очень огорчен и ему страстно
захотелось прочесть книгу и получить ее в собственность. Он несколько раз
просмотрел картины и почти испугался, услышав шум шагов, когда вернулись
старик и отшельник. Странный стыд овладел им. Он не решался рассказать о
своем открытии, захлопнул книгу и только спросил отшельника, как она
называется, и на каком языке она написана. Отшельник сказал, что книга
написана на провансальском наречии.
- Я уже очень давно читал ее, - сказал отшельник, - и не могу
хорошенько вспомнить ее содержания. Насколько знаю, это роман об
удивительных судьбах одного поэта, и в романе этом дар поэзии превозносится
и изображается в самых разнообразных проявлениях. Конца рукописи не достает.
Я привез ее из Иерусалима, где нашел ее среди имущества, оставшегося после
умершего друга, и сохранил в память о нем.
Они попрощались, и Гейнрих был тронут до слез. Пещера явила ему так
много достопримечательного, и отшельник ему очень полюбился.
Все сердечно обняли отшельника, и он, видимо, тоже всех их полюбил.
Гейнриху показалось, что он смотрит на него ласковым, проницательным взором.
Слова, которые он сказал ему на прощанье, были особенно знаменательны. Он
точно знал об открытии Гейнриха и дал ему это понять. Он проводил их до
выхода из пещер и затем попросил их, и в особенности мальчика, не говорить о
нем крестьянам, потому что иначе ему не будет житья от приставаний.
Они все обещали. Когда они прощались с ним и просили его помянуть их в
своих молитвах, он сказал: - Пройдет время и мы снова увидимся и будем с
улыбкой вспоминать о сегодняшних речах. Небесный день будет окружать нас и,
мы будем радоваться, что дружески встретились в долинах испытания и были
воодушевлены одинаковыми мыслями и чувствами. Это ангелы, которые верно
направляют здесь наши шаги. И если ваш взор будет прикован к небу, вы
никогда не собьетесь с пути на родину. - Они расстались с тихой грустью,
затем вскоре вернулись к своим несмелым товарищам и дошли среди разговоров
до деревни, где мать Гейнриха сильно встревоженная его долгим отсутствием,
радостно встретила их.


 
MekhanizmDate: Mo, 04.12.2017, 21:41 | Post # 9
Marshall
Group: Admin
Posts: 7488
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
ГЛАВА ШЕСТАЯ

Людям, рожденным для деятельной жизни, нужно очень рано все самим
постигать и оживлять. Им необходимо приложить всюду самим руку, закалить дух
против впечатлений нового положения, против рассеивающего влияния многих и
разнообразных предметов, и они должны приучиться идти к цели даже под
напором великих событий и умело проводить ее через них. Они не должны
уступать соблазну тихого созерцания. Душа их не должна быть сосредоточенной
в себе зрительницей; она должна неустанно проявляться и быть ревностной,
решительной служанкой разума. Они герои, и вокруг них теснятся события,
которые требуют управления и разрешения. Все случайности становятся историей
под их влиянием, и жизнь их непрерывная цепь замечательных и блестящих,
запутанных и своеобразных событий.
Иначе обстоит дело со спокойными неведомыми людьми, мир которых
составляет их дух, деятельность которых - созерцание, жизнь которых -
медленное нарастание внутренних сил. Никакое беспокойство не влечет их в
открытую жизнь. Тихое обладание удовлетворяет их и необозримое зрелище того,
что происходит вне их, не вызывает в них желания принимать самим участие во
всем, а кажется достаточно значительным, достаточно изумительным для того,
чтобы отдать весь свой досуг созерцанию. Потребность познать смысл событий
заставляет их держаться вдали, и это предназначает их для таинственной роли
души мира, в то время, как люди деятельные являются членами окружающей
среды, органами ее чувства, наглядно выступающими силами ее.
Большие и многообразные события помешали бы им. Их назначение - простая
жизнь, и лишь из рассказов и писаний знакомятся они с богатым содержанием и
бесчисленными явлениями мира. Лишь редко в течение их жизни какое-нибудь
событие может на некоторое время втянуть их в свой быстрый вихрь, чтобы
точнее ознакомить их путем опыта с положением и характером людей деятельных.
Но зато их тонкое чутье достаточно занято близкими незначительными
явлениями, которые представляют им великий мир помолодевшим, и они делают на
каждом шагу удивительнейшие открытия в самих себе относительно сущности и
значения этих явлений. Таковы поэты, эти редкостные залетные птицы среди
нас; они проходят иногда по нашим селениям и всюду обновляют старый великий
культ человечества и первых его богов, звезд, весны, любви, счастья,
плодородия, здоровья и радости. Они, которые уже обрели небесный покой, и не
подвластны никаким суетным желаниям, вдыхают лишь аромат земных плодов, не
поедая их, и потому не прикованы безнадежно к низменному миру. Они свободные
гости; их золотая нога легко ступает и в присутствии их у всех невольно
распускаются крылья. Поэта, как доброго короля, можно узнать по ясным
веселым лицам окружающих, и он один вправе назваться мудрецом. Если сравнить
его с героем, то окажется, что песни поэта нередко рождают геройство в
молодых сердцах, но геройские поступки никогда еще ни в ком не пробуждали
духа поэзии.
Гейнрих был рожден поэтом. Самые разнообразные обстоятельства
соединились для его развития, и ничто не нарушало его внутренней
отзывчивости. Все, что он видел и слышал, как бы отодвигало в нем новые
засовы и раскрывало новые окна. Мир лежал перед ним в своих великих
меняющихся судьбах. Но он еще был для него немым; душа мира, слово, еще не
проснулось. Уже близился поэт, держа за руку милую девушку, чтобы звуками
родного языка и прикосновением нежных губ раскрыть неискусные уста и
претворить простое созвучие в беспредельные мелодии.
Путь кончился. Под вечер наши путники благополучно и радостно въехали в
знаменитый город Аугсбург. Окрыленные ожиданием, они направились по высоким
улицам к почтенному дому старого Шванинга.
Гейнриху уже самая местность показалась очаровательной. Оживленный шум
города и большие каменные дома приятно поразили его. Он искренно восхищался
своим будущим местопребыванием. Его мать радовалась тому, что после долгого,
трудного пути она прибыла в любимый родной город, с надеждой вскоре обнять
отца и своих старых друзей, представить им Гейдриха и на время забыть о всех
домашних заботах среди отрадных воспоминаний юности. Купцы надеялись
вознаградить себя городскими удовольствиями за тяжелый путь, а также
преуспеть в делах.
Дом старого Шванинга был освещен, и оттуда доносилась веселая музыка.
- Вот увидите, - сказали купцы, - что у вашего дедушки сегодня веселый
пир. Мы попали как раз во время. Как он изумится незванным гостям. Ему и не
снится, что настоящий пир еще впереди. Гейнрих был несколько смущен, а мать
его была озабочена только своей одеждой. Они подъехали к дому; купцы
остались при лошадях, а Гейнрих с матерью вступили в пышный дом. Внизу не
оказалось никого из слуг. Им пришлось подняться по широкой винтовой
лестнице. Мимо них прошли несколько слуг, которых они попросили доложить
старому Шванингу о прибытии незнакомцев, желающих с ним поговорить. Слуги
сначала колебались, так как вид путешественников был не очень внушительный,
но все же пошли доложить хозяину. Старый Шванинг вышел к ним. Он не узнал их
сразу и спросил, кто они и что им нужно. Мать Гейнриха заплакала и бросилась
ему на шею.
- Неужели вы не узнали вашу дочь? - спросила она в слезах. - Я привезла
вам моего сына.
Старик был крайне растроган. Он долго прижимал ее к груди; Гейнрих
опустился на колени и нежно поцеловал его руку. Он обнял мать и сына.
- Войдемте скорее, - сказал Шванинг. - У меня собрались все друзья и
знакомые, которые разделят мою радость.
Мать Гейнриха сначала колебалась, но у нее не было времени одуматься.
Отец провел обоих в высокую освещенную залу.
- Вот моя дочь и мой внук из Эйзенаха, - объявил Шванинг веселому,
нарядному собранию.
Все взоры обратились к дверям; все сбежались, музыка замолкла, и
путники стояли ослепленные и смущенные в своих пыльных одеждах среди пестрой
толпы. Тысячи радостных восклицаний переходили из уст в уста. Старые
знакомые обступили мать. Начались бесчисленные распросы. Каждый хотел
поздороваться первым. В то время как старшие члены общества были заняты
матерью, внимание молодежи обращено было на незнакомого юношу, который
стоял, опустив глаза, и не решался взглянуть на незнакомые лица. Дедушка
познакомил его с обществом и осведомился об его отце и о впечатлениях
путешествия.
Мать вспомнила о купцах, которые из любезности остались при лошадях.
Она сказала об этом отцу, который тотчас же послал пригласить путников
наверх. Лошадей отвели в конюшню, и купцы вошли в залу.
Шванинг сердечно поблагодарил их за их заботы о дочери. У них было
много знакомых среди присутствовавших, и они дружески поздоровались с ними.
Матери хотелось почиститься и переодеться. Шванинг повел ее к себе. Гейнрих
последовал за ними. Среди гостей Гейнриху бросился в глаза человек,
которого, как ему казалось, он много раз видел в книге с изображениями около
себя. Его благородная внешность выделяла его среди всех других. Лицо его
было серьезное и ясное; открытый широкий лоб, большие, черные,
проницательные глаза, лукавая складка у веселого рта и мужественная фигура -
все это делало его значительным и привлекательным. Он был сильного сложения,
движения его были спокойны и выразительны, и ему точно хотелось вечно стоять
там, где он стоял. Гейнрих спросил дедушку про него.
- Я рад, - сказал старик, - что ты его сейчас же заметил. Это мой
добрый друг Клингсор; он поэт. Его знакомством и близостью ты можешь больше
гордиться, чем дружбой короля. Но как насчет твоего сердца? У Клингсора
красивая дочь; быть может, она затмит в твоих глазах своего отца. Неужели ты
ее не заметил в зале?
Гейнрих покраснел.
- Я не успел внимательно осмотреть гостей, милый дедушка, - сказал он.
- Общество слишком многочисленное, и я смотрел только на вашего друга.
- Видно, что ты приехал с севера, - ответил Шванинг. - У нас ты
оттаешь. Мы научим тебя замечать красивые глаза.
Гейнрих и его мать переоделись и вернулись в залу, где тем временем
сделаны были приготовления к ужину. Старый Шванинг подвел Гейнриха к
Клингсору и сказал ему, что юноша его сразу заметил и выразил желание
познакомиться с ним.
Гейнрих смутился, Клингсор ласково заговорил с ним о его родине и о его
путешествии. Его голос был такой ласковый, что Гейнрих скоро оправился и
заговорил с ним совершенно свободно. Через несколько времени к ним подошел
Шванинг с красавицей Матильдой.
- Займитесь моим робким внуком, - сказал он, - и простите ему, что он
заметил вашего отца раньше, чем вас. Блеск ваших глаз пробудит в нем спящую
юность. На его родине весна приходит поздно.
Гейнрих и Матильда покраснели. Они с удивлением взглянули друг на
друга. Она едва слышно спросила его, любит ли он танцы. Как раз в ту минуту,
когда он ответил утвердительно, раздались звуки веселой музыки для танцев.
Гейнрих молча протянул руку Матильде, она дала ему свою и они вмешались в
ряды пар, кружившихся в вальсе. Шванинг и Клингсор следили за ними
взглядами. Мать и купцы восхищались ловкостью Гейнриха, а также его
очаровательной дамой. Мать неустанно говорила с подругами юности, которые
поздравляли ее с таким красивым и многообещающим сыном.
Клингсор сказал Шванингу: - У вашего внука привлекательное лицо. Оно
свидетельствует о ясной, отзывчивой душе, и голос его звучит сердечно.
- Я надеюсь, - ответил Шванинг, - что он сделается вашим учеником и
многому от вас научится. Мне кажется, он рожден стать поэтом. Да снизойдет
на него ваш дух. Он похож на своего отца, но, кажется, не так вспыльчив и не
так упрям.
Отец его был в молодости очень одарен, но ему недоставало широты духа.
А то бы из него вышло нечто большее, чем прилежный и умелый работник.
Гейнриху хотелось, чтобы танец никогда не кончался. Он с искренной
радостью глядел на зарумянившееся лицо своей дамы. Ее невинный взор не
избегал его. Она казалась как бы духом своего отца в очаровательном
преображении. В ее больших спокойных главах светилась вечная молодость. На
светло-голубом фоне мягко блестели звезды карих зрачков. Лоб и нос нежно
сочетались с ними. Лицо ее казалось лилией, обращенной к восходящему солнцу,
и от белой стройной шеи поднимались голубые жилки по нежным щекам. Голос ее
был точно далекое эхо, и темная кудрявая головка как бы парила над легким
станом.
Стали вносить блюда, и танцы кончились. Старшие сели с одной стороны
стола, а молодежь - с другой.
Гейнрих сел рядом с Матильдой. Одна молодая родственница села с его
левой стороны, а Клингсор сел напротив. Насколько молчалива была Матильда,
настолько словоохотливой оказалась другая его соседка, Вероника. Она сразу
вошла с ним в дружбу и рассказала ему о всех присутствующих. Гейнрих многого
не слышал. Он занят был Матильдой и ему хотелось почаще обращаться направо.
Клингсор положил конец болтовне Вероники. Он спросил Гейнриха о ленте со
странными фигурами, которую юноша прикрепил к сюртуку. Гейнрих рассказал о
восточной женщине так трогательно, что Матильда заплакала, и Гейнрих сам
тоже едва сдерживался от слез. Благодаря этому, он вступил с ней в беседу.
Все разговорились; Вероника смеялась и шутила со своими знакомыми. Матильда
рассказала о Венгрии, куда часто ездил ее отец, и о жизни в Аугсбурге. Всем
было весело. Музыка рассеяла стеснение и вовлекла всех в веселую игру.
Пышные корвины цветов благоухали на столе, и вино порхало между блюдами и
цветами; потряхивая своими золотыми крыльями, оно ставило пестрые
перегородки между внешним миром и пирующими. Теперь только Гейнрих понял,
что такое пир. Ему казалось, что тысяча веселых духов резвится вокруг стола,
радуется радостями людей и опьяняется их наслаждениями. Радость жизни
возникла перед ним точно звучащее дерево, отягченное золотыми плодами. Зла
не было видно; ему казалось невозможным, чтобы когда-либо людям хотелось
обратиться от этого золотого дерева к опасным плодам познания, древу войны.
Теперь он стал понимать, что такое вино и яства. Все казалось ему
необыкновенно вкусным. Небесный елей приправлял ему пищу, а в бокале
сверкала дивная прелесть земной жизни. Несколько девушек принесли старому
Шванингу свежий венок. Он надел его, поцеловал девушек и сказал: - Нашему
другу Клингсору принесите тоже венок; в благодарность мы оба научим вас
нескольким новым песням. Мою песню я вам сейчас спою. Он дал знак музыке и
запел громким голосом:
"Наш ли жребий да не жалок?
Нам ли бедным не роптать?
Выростая из-под палок,
В прятки учимся играть.
Да и жаловаться тоже
Часто - упаси нас Боже!
Нет, с родительским уроком
Нам не сжиться никогда,
Жаждем мы упиться соком
Запрещенного плода.
Милых мальчиков так сладко
К сердцу прижимать украдкой!
Как? И мысли даже грешны?
И на мысли есть налог?
У малютки безутешной
Даже грезы отнял рок?
Нет, вам цели не достигнуть,
И из сердца грез не выгнать!
За молитвою вечерней
Мы боимся пустоты.
Все страстнее, все безмерней
И тоскливее мечты.
Ах, легко ль сопротивляться?
И не слаще ль вдруг отдаться!
Мать дает нам предписанье
Прятать прелести - но вот,
Не поможет и желанье,-
Сами просятся вперед!
От тоски, от страстной жажды
Узел разорвется каждый.
Быть глухой ко всяким ласкам,
Каменной и ледяной,
Не мигнуть красивым глазкам,
Быть прилежной, быть одной,
Отвечать на вздох презреньем: -
Это ль не назвать мученьем?
Отняли у нас отраду,
Мука девушку гнетет,
И ее за все в награду
Поцелует блеклый рот.
Век блаженный, возвращайся!
Царство стариков, кончайся!"
Старики и юноши смеялись. Девушки покраснели и улыбались, глядя в
сторону. Среди тысячи шуток принесли второй венок и надели его на голову
Клингсору. Его попросили спеть менее легкомысленную песню. - Конечно, -
сказал Клингсор, - я ни за что не решусь дерзостно говорить о ваших тайнах.
Скажите сами, какую песню вы хотите. - Только не про любовь, - воскликнули
девушки. - Лучше всего застольную песню, если можно.
Клингсор начал:
"Где блещет зелень по вершинам,
Там чудотворный бог рожден.
Его избрало солнце сыном,
Он пламенем его пронзен.
Зачатый радостью и маем
В нежнейших недрах он затих.
Когда плоды мы собираем,
Он, новорожденный, меж них.
И в колыбели заповедной,
В подземном трепетном ядре,
Во сне он видит пир победный
И замки в легком серебре.
Не подойдет никто к затворам,
Где он кипит, и юн и дик,
Под молодым его напором
Оковы разорвутся в миг.
И много стражей сокровенных
Лелеют детище свое,
И всех, кто до дверей священных
Дотронется, пронзит копье.
Свои сияющие вежды,
Как крылья, он раскрыть готов,
Исполнить пастырей надежды,
И выйти на умильный зов
Из колыбели - в свет и росы,
В хрустальной ткани и в венке;
И символ единенья - розы
Качаются в его руке.
И вкруг него повсюду в сборе
Все, в ком кипит живая кровь.
К нему летят в веселом хоре
И благодарность, и любовь.
И брызжет жизнью, как лучами,
Он в мир оцепенелый наш,
И медленными пьет глотками
Любовь из заповедных чаш.
И чтоб железный век расплавить,
Поэту он вручает власть,
Кто в пьяных песнях будет славить
Его веселье, смех и страсть.
Он право на уста прекрасной
В награду передал певцам.
Так знайте все, что вы не властны
Противиться его устам".
- Прекрасный пророк! - воскликнули девушки. Шванинг имел очень
довольный вид. Они стали было возражать, но это им не помогло. Им пришлось
протянуть ему прелестные губы. Гейнриху было совестно перед своей серьезной
соседкой, а не то он бы радовался, что у певцов такие права. Вероника была в
числе принесших венок. Она радостно вернулась и сказала Гейнриху: - Правда,
хорошо быть поэтом? - Гейнрих не решался воспользоваться этим вопросом.
Избыток радости и смущение первой любви боролись в его сердце.
Прелестная Вероника стала шутить с другими, и он выиграл, благодаря этому,
время для того, чтобы побороть свою чрезмерную радость. Матильда рассказала
ему, что играет на гитаре:
- Ах, - сказал Гейнрих, - как бы я хотел поучиться у вас игре на
гитаре. Я уже давно питаю это желание.
- Меня учил отец; он играет с неподражаемым совершенством, - ответила
она, покраснев.
- А все-таки я полагаю, - возразил Гейнрих, что я скорее бы научился у
вас. Мне так хочется услышать ваше пение.
- Не ждите слишком многого.
- О, - сказал Гейнрих - чего только я не мог бы ожидать, когда одна
речь ваша - уже пение, и вид ваш возвещает небесную музыку.
Матильда ничего не ответила. Отец ее вступил с ним в разговор, и
Гейнрих говорил с необычайным воодушевлением. Сидевшие рядом изумлялись
разговорчивости юноши и образности его речи. Матильда смотрела на него с
тихим вниманием. Она, видимо, наслаждалась его речами, еще более
красноречивыми, благодаря выразительности его лица. Глаза его сверкали
необычным блеском. Он часто оглядывался на Матильду, которая изумлялась
выражению его лица. В пылу разговора он незаметно схватил ее руку, и она
невольно подтверждала многое из его слов легким пожатием. Клингсор искусно
поддерживал в нем его увлечение и постепенно вызвал всю его душу на уста.
Наконец, все встали и поднялся общий гул. Гейнрих остался подле Матильды.
Они стояли в стороне никем не замеченные. Он держал ее руку и нежно
поцеловал ее. Она не отняла руки и взглянула на него с неописуемой
ласковостью. Он не мог сдержать себя, наклонился к ней и поцеловал ее в
губы. Она, захваченная врасплох, невольно ответила горячим поцелуем. - Милая
Матильда! - Милый Гейнрих! - Вот все, что они были в состоянии сказать друг
другу. Она пожала его руку и пошла к другим. Гейнрих чувствовал себя точно
на небе. К нему подошла мать, и он излил на нее всю свою нежность. Она
сказала: - Правда, хорошо, что мы поехали в Аугсбург? Тебе, ведь, здесь,
кажется, нравится? - Милая мать, - сказал Гейнрих, - таким я все же не
представлял себе Аугсбург. Тут дивно хорошо.
Остальная часть вечера прошла среди нескончаемого веселья. Старики
играли, болтали и смотрели на танцующих. Музыка вздымалась морем радости и
поднимала упоенную молодежь.
Гейнрих ощущал радостные пророчества и первой радости, и первой любви.
Матильда тоже охотно отдавалась власти обаятельных волн и скрывала свою
нежную доверчивость, свою распускающуюся любовь к юноше лишь под прозрачным
покрывалом. Старый Шванинг заметил их близящееся согласие и дразнил их
обоих.
Клингсору Гейнрих понравился, и его радовала нежность юноши к Матильде.
Другие юноши и девушки вскоре заметили, что с ними, стали дразнить серьезную
Матильду и молодого тюрингенца и открыто радовались, что не придется более
опасаться Матильды в их собственных сердечных делах.
Была уже глубокая ночь, когда гости стали расходиться.
- Вот первое и единственное празднество в моей жизни, - говорил себе
Гейнрих, когда остался один, и мать его, утомленная, легла спать. - У меня
такое же чувство в душе, как при виде голубого цветка во сне. Что за
странная связь между Матильдой и этим цветком? То лицо, которое склонялось
ко мне из чашечки цветка, было небесное лицо Матильды, и теперь я вспоминаю,
что видел ее лицо и в той книге. Но почему там оно не трогало моего сердца?
О, она воплощенный дух песни, достойная дочь своего отца. Она претворит мою
жизнь в музыку, сделается моей душой, хранительницей моего священного
пламени. Какую вековечную верность чувствую я в себе! Я рожден лишь для
того, чтобы поклоняться ей, вечно ей служить, чтобы думать о ней и ощущать
ее. Нужна целая нераздельная жизнь для созерцания и поклонения ей. И неужели
я тот счастливец, чья душа дерзает быть отзвуком ее души? Не случайно я
встретил ее в конце моего путешествия и не случайно блаженное празднество
отметило величайшее мгновение моей жизни. Иначе и быть не могло: ее близость
превращает все в праздник.
Он подошел к окну. Хор звезд стоял на темном небе и светлая полоса на
востоке возвещала день.
Восхищенный Гейнрих воскликнул: - Вас, вечные звезды, тихие путники,
вас призываю в свидетели моей клятвы. Я буду жить для Матильды, и вечная
верность сплотит мое сердце с ее сердцем. И для меня наступает утро вечного
дня. Ночь миновала. Я возжигаю себя самого, как неугасимую жертву
восходящему солнцу.
Гейнрих был взволнован и заснул лишь поздно под утро. Мысли и чувства
его перелились в странные сны. Глубокий синий поток сверкал среди зеленой
равнины. На гладкой поверхности плыла лодка. Матильда сидела и управляла
рулем. Она была украшена венками, пела простую песню и оглядывалась на него
с глубокою грустью. Грудь у него сжалась. Он сам не знал почему. Небо было
ясно, поток спокоен. Его небесное лицо отражалось в волнах. Вдруг лодка
стала поворачиваться. Он испуганно окликнул ее. Она улыбнулась и положила
руль в лодку, которая все время кружилась. Бесконечный страх овладел им. Он
бросился в поток, но не мог плыть; вода понесла его. Она кивала ему головой,
точно хотела что-то ему сказать. В лодку уже проникла вода; но она все еще
улыбалась с невыразимой нежностью и весело глядела в водоворот. Но вдруг ее
потянуло вниз. Легкий ветерок пронесся по воде, которая текла по-прежнему
спокойной сверкающей струей. Безумный ужас лишил его сознания. Сердце его
перестало биться. Он пришел в себя лишь тогда, когда почувствовал себя на
твердой почве. Он, видимо, уплыл далеко. Место, где он очутился, было
совершенно неведомое. Он не понимал, что с ним случилось. Ничего не
соображая, он пошел вглубь новой местности. Он чувствовал себя безумно
утомленным. Маленький ручеек, выступая из холма, звенел как чистый
колокольчик. Он набрал несколько капель в руку и омочил свои засохшие губы.
Страшное событие казалось ему далеким страшным сном. Он шел все дальше и
дальше, цветы и деревья заговаривали с ним. Ему становилось радостно на
душе. Тогда он снова услышал ту простую песенку. Он побежал навстречу
звукам. Вдруг кто-то удержал его за платье.
- Милый Гейнрих, - воскликнул знакомый голос. Он обернулся, и Матильда
заключила его в свои объятия. - Почему ты убежал от меня, любимый друг? -
воскликнула она тяжело дыша. - Я едва могла нагнать тебя.
Гейнрих заплакал. Он прижал ее к себе.
- Где поток? - воскликнул он со слезами. - Разве ты не видишь его синие
волны над нами? - Он поднял глаза: голубой поток медленно плыл над их
головами.
- Где мы, милая Матильда?
- У наших родителей.
- Останемся ли мы вместе?
- Вечно, - сказала она, прижав свои губы к его губам и так обняла его,
что уже не могла оторваться. Она шепнула ему в уста волшебное тайное слово,
отозвавшееся во всем его существе. Он хотел повторить его, как вдруг
раздался голос его дедушки, и он проснулся. Он готов был бы отдать свою
жизнь за то, чтобы еще раз услышать это слово.


 
MekhanizmDate: Mo, 04.12.2017, 21:42 | Post # 10
Marshall
Group: Admin
Posts: 7488
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Клингсор стоял у его постели и ласково пожелал ему доброго утра. Он
сразу проснулся и бросился на шею Клингсору.
- Это относится не к вам, - сказал Шванинг.
Гейнрих улыбнулся и прижался к щеке матери, чтобы не видно было, как он
покраснел.
- Хотите позавтракать со мной за городом, на красивом пригорке? -
спросил Клингсор. - Дивное утро освежит вас. Одевайтесь. Матильда уже ждет.
Гейнрих радостно поблагодарил за приглашение, которое было ему очень
приятно. Он в одну минуту оделся и с глубоким чувством поцеловал руку
Клингсору.
Они пошли к Матильде, которая была очаровательна в своем простом
утреннем платье и ласково приветствовала его. Она уже уложила завтрак в
корзиночку, которая висела у нее на руке, и непринужденно протянула Гейнриху
другую руку. Клингсор последовал за ними, и так они прошли через город, уже
оживившийся, и направились к маленькому холму у реки; там, под несколькими
высокими деревьями, открывался широкий вид вдаль.
- Я уже часто, - воскликнул Гейнрих, - наслаждался видом пестрой
природы и мирной близостью ее многообразных владений; но такой творческой и
полной радости, как сегодня, я никогда еще не переживал. Та даль близка моей
душе, а пышный пейзаж кажется мне моим собственным внутренним видением. Как
изменчива природа, хотя поверхность земли кажется неизменной. До чего она
становится другой, когда подле нас ангел или более сильный дух, чем тогда,
когда какой-нибудь несчастный жалуется на свое горе, или поселянин
рассказывает, как неблагоприятна для него погода и как ему нужны для посева
хмурые, дождливые дни. Вам, дорогой учитель, я обязан этим наслаждением;
именно наслаждением. Никакое другое слово не могло бы вернее определить
состояние моего сердца. Радость, удовольствие и восторг только части
наслаждения, которое объединяет их с высшей жизнью. Он прижал руку Матильды
к сердцу и проник пламенным взглядом в ее кроткие открытые глаза.
- Природа, - продолжал Клингсор, - то же для нашей души, что тело для
света. Тело удерживает свет, преломляет его, в своеобразные краски; оно
зажигает вне или внутри себя свет, который, если он равен темноте тела,
делает это тело ясным и прозрачным; если же он превосходит темноту тела, то
выходит из него, чтобы осветить другие тела. Но даже самое темное тело можно
сделать светлым и блестящим через посредство воды, огня и воздуха.
- Я вас понимаю, милый учитель. Люди - кристаллы для нашей души. Они -
прозрачная природа. Милая Матильда, вас я хотел бы назвать дивным, чистым
сапфиром. Вы ясны и прозрачны, как небо, вы светитесь мягким светом. Но,
скажите, милый учитель: мне кажется, что именно тогда, когда яснее всего
сближаешься с природой, менее всего можешь и хочешь о ней говорить.
- Это зависит от взгляда, - возразил Клингсор. - Природа иное для нашей
радости и нашей души, чем то, что она для нашего разума, для руководящей
власти наших мировых сил. Нужно прежде всего не забывать одно из-за другого.
Многие знают только одну сторону и пренебрегают другой. Но можно соединить
их, и это поведет к благу. Жаль, что лишь немногие думают о том, чтобы
свободно и умело разобраться в своем внутреннем мире и умелым разделением
обеспечить себе самое целесообразное и естественное пользование своими
душевными силами. Обыкновенно одно мешает другому, и таким образом
постепенно возникает беспомощная вялость. Когда такие люди хотят выступить
во всеоружии всех сил, то начинается страшное смятение и спор, и все неумело
валится одно на другое. Я настойчиво предлагаю вам усердно и старательно
развивать ваш разум, ваше естественное влечение, знать как все происходит и
по каким законам связывается одно с другим. Нет ничего более необходимого
поэту, чем понимание сущности всякого дела, ознакомление со средствами
достижения каждой цели и умение выбирать самое подходящее по времени и
обстоятельствам. Воодушевление без разума бесполезно и опасно, и поэт не в
силах будет никого поражать, если сам будет всем поражаться.
- Но разве не необходима поэту внутренняя вера в способность человека
управлять судьбой?
- Конечно, необходима, потому что он не может иначе представить себе
судьбу, если достаточно об этом поразмыслить; но как далека эта радостная
уверенность от тревожной неуверенности, от слепого страха современных людей.
Точно так же умеренная, живительная теплота поэтичной души прямо
противоположна дикому жару болезненного сердца. Такой пыл ничтожен,
оглушителен и мимолетен; теплота же поэта ясно разграничивает все образы,
способствует развитию самых разнообразных обстоятельств и становится вечной
в самой себе. Молодой поэт должен быть как можно более умерен и разумен. Для
истинно-звучного красноречия нужна широкая, внимательная и спокойная душа.
Когда дикий поток бушует в груди, и внимание переходит в дрожащее отсутствие
мысли, то получается спутанная болтовня. Я еще раз повторяю, что искренняя
душа подобна свету, столь же спокойна и чутка, столь же гибка и
проникновенна, столь же властна и столь же незаметна, могущественна, как
дивная стихия, которая распределяется равномерно на все предметы и проявляет
их в дивном разнообразии. Поэт - чистая сталь, столь же чувствительная, как
хрупкая стеклянная нить, и столь же твердая, как неподатливый булыжник.
- Я уже часто чувствовал, - сказал Гейнрих, - что в самые глубокие
минуты менее оживлен, чем в другое время, когда мог спокойно ходить и охотно
предавался всем занятиям. Тогда меня пронизывало острое духовное сознание, и
я мог, как угодно, пользоваться каждым чувством, переворачивать каждую
мысль, как настоящее тело, рассматривая ее со всех сторон. Я с молчаливым
интересом стоял в мастерской моего отца и радовался, когда мог в чем-нибудь
помочь ему или что-нибудь смастерить. Ловкость имеет особенную живительную
прелесть, и сознание ее доставляет более длительное и несомненное
наслаждение, чем бьющее через край чувство непостижимого, чрезмерного
восторга.
- Не думайте, - сказал Клингсор, - что я порицаю это чувство; оно
должно явиться само собой, и его не должно искать. Редкость его появлений
благотворна; появляясь чаще, оно утомляет и ослабляет. Нужно как можно
скорее вырваться из сладкого одурения, которое остается после него, и
вернуться к правильному и напряженному труду. Это тоже, что с милыми
утренними снами; из их усыпительного вихря вырываешься с усилием, но
вырваться необходимо, чтобы не впасть в утомительную вялость и потом не
влачиться весь день в болезненном изнеможении.
- Поэзия требует, - продолжал Клингсор, - чтобы к ней относились, как к
строгому искусству. Превращаясь в одно только наслаждение, она перестает
быть поэзией. Поэт не должен проводить весь день в праздности, охотясь за
образами и чувствами. Это совершенно ложный путь. Чистая, открытая душа,
способность мыслить и созерцать, а также умение направлять все свои силы на
взаимно оживляющую деятельность и сохранять их напряженность, - вот в чем
требование нашего искусства. Если вы захотите довериться мне, то не пройдет
ни одного дня, в который вы не приобрели бы несколько полезных сведений.
Город богат художниками всякого рода. Есть здесь несколько опытных
государственных деятелей, несколько образованных купцов. Можно легко
познакомиться со всеми сословиями, со всеми ремеслами, со всеми условиями и
требованиями общественной жизни. Я с радостью преподам вам ремесленную
сторону нашего искусства, и мы будем читать с вами самые замечательные
произведения. Вы можете брать уроки вместе с Матильдой, а она охотно будет
учить вас играть на гитаре. Каждое занятие будет подготовкою для других;
если вы хорошо распределите часы дня, то разговоры и радости вечеров,
проведенных в обществе, и виды прекрасных местностей будут доставлять вам
каждый раз наново самые светлые наслаждения.
- Какую дивную жизнь вы передо мной открываете, дорогой учитель. Только
под вашим руководством я пойму, какая у меня впереди благородная цель. Нет
сомнения, что только внимая вашим советам, я могу надеяться достигнуть ее.
Клингсор ласково обнял его. Матильда принесла им завтрак, и Гейнрих
нежным голосом спросил ее, разрешает ли она ему учиться вместе с нею, а
также согласна ли она принять его в ученики.
- Я вечно буду вашим учеником, - сказал он, в то время, как Клингсор
отвернулся от него. Она едва заметно склонилась к нему. Он обнял ее и
поцеловал мягкие губы покрасневшей девушки. Она слегка отклонилась от него,
но с детской грацией передала ему розу, которую носила у груди. Затем она
занялась своей корзинкой. Гейнрих с тихим восхищением посмотрел на нее,
поцеловал розу, приколол ее к груди и направился к Клингсору, который глядел
по направлению города.
- Откуда вы приехали? - спросил Клингсор.
- Мы спустились с того холма, - ответил Гейнрих. - Там вдали теряется
наш путь.
- Вы верно видели красивые местности по дороге?
- Мы почти непрерывно созерцали очаровательные виды природы.
- А ваш родной город тоже красиво расположен?
- Местность наша довольно разнообразна, но она еще дикая, и нам
недостает большой реки. Вода - очи природы.
- Рассказ о вашем путешествии, - сказал Клингсор, - доставил мне
большое удовольствие вчера вечером. Я вижу, что вас сопровождал дух поэзии.
Ваши спутники незаметно сделались голосами его. Вокруг поэта всюду возникает
поэзия. Родина поэзии, романтичный восток, приветствовал вас своей
сладостной скорбью; война открылась вам во всем своем диком величии, а
природа и история встретились вам в образе рудокопа и пустынника.
- Вы забываете самое лучшее, милый учитель - небесное откровение любви.
Только от вас зависит, чтобы любовь стала навеки моей.
- А ты что скажешь на это? - спросил Клингсор, обращаясь к Матильде,
которая подошла к нему. - Хочешь быть неразлучной спутницей Гейнриха? Там,
где будешь ты, останусь и я.
Матильда смутилась и бросилась в объятия отца. Гейнрих задрожал от
бесконечной радости.
- Разве он захочет быть моим вечным спутником, милый отец?
- Спроси его сама, - растроганно сказал Клингсор.
Она с глубокой нежностью взглянула на Гейнриха.
- Моя вечность - твое создание, - воскликнул Гейнрих, и слезы потекли
по его нежному лицу. Они обняли друг друга. Клингсор заключил их в свои
объятия.
- Дети мои, - воскликнул он, - будьте верны друг другу до самой смерти.
Любовь и верность превратят вашу жизнь в вечную поэзию.


 
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Novalis - Новалис (1772-1801) (произведения)
Page 1 of 212»
Search:


free counters


Martial Neofolk wiki     inhermanland-files     discogs     nadeln


теперь появился способ помогать нашему форуму - открыт счёт в яндекс-деньги - 410012637140977 -
это урл визитки
https://money.yandex.ru/to/410012637140977

спецтопик Support of our forum здесь
http://diemilitarmusik.clan.su/forum/67-1503-1


Log In
Registration | Login | Guestbuch | Admin mail
thanks for your registration!
Site
Last forum posts
 Black Sheet Servitude (5 p) in Noise by insomniaeatsyourmind in 02:07 / 13.12.2017
 Your musik requests (179 p) in Requests by insomniaeatsyourmind in 01:15 / 13.12.2017
 Theodor Bastard (17 p) in Neofolk by lomin in 21:31 / 12.12.2017
 Links from other sites (60 p) in Free forum by Hamaguri in 16:24 / 12.12.2017
 Nocte (3 p) in Neofolk by erzengeldj in 23:28 / 11.12.2017
 Offerbeest (1 p) in Noise by insomniaeatsyourmind in 21:18 / 11.12.2017
 Arditi (49 p) in Martial Industrial by lomin in 22:14 / 10.12.2017
 Sharron Kraus (3 p) in Neofolk by larazotova in 19:39 / 10.12.2017
 Leger Des Heils (23 p) in Martial Industrial by sonnenatale in 19:27 / 10.12.2017
 Straight Panic (6 p) in Power Electronics by insomniaeatsyourmind in 17:50 / 10.12.2017
 Urze de Lume (4 p) in Neofolk by Mekhanizm in 15:53 / 10.12.2017
 Egida Aurea (5 p) in Neofolk by Sieg in 13:07 / 10.12.2017
 Noctilucant (14 p) in Ambient by lomin in 18:52 / 09.12.2017
 Dead Can Dance (17 p) in Post-Punk / Gothic by andrew_temny in 19:54 / 08.12.2017
 Goat Thron (8 p) in Power Electronics by insomniaeatsyourmind in 18:41 / 08.12.2017
 Stalowa Wola (4 p) in Martial Industrial by Sieg in 00:12 / 08.12.2017
 Cryo Chamber Collaboratio... (5 p) in Ambient by lomin in 22:42 / 07.12.2017
 Hands Of Ruin (1 p) in Martial Industrial by radiola in 19:51 / 07.12.2017
 Werra (7 p) in Neofolk by sonnenatale in 13:26 / 07.12.2017
 Mahlsdorfer Wohnstuben Or... (1 p) in Post-Punk / Gothic by PsychologischeMobilmachun in 20:28 / 06.12.2017
 VA - Twin Peaks (Limited ... (0 p) in Soundtracks by andrew_temny in 00:24 / 06.12.2017
 The Local Moon (2 p) in Post-Punk / Gothic by PsychologischeMobilmachun in 18:16 / 05.12.2017
 Hooded Menace (2 p) in Gothic, Doom/Death by Mekhanizm in 15:40 / 05.12.2017
 Романтизм в Германии (12 p) in Library by Mekhanizm in 22:59 / 04.12.2017
 Novalis - Новалис (1772-1... (17 p) in Library by Mekhanizm in 22:36 / 04.12.2017
 Dark Enigma (1 p) in Experimental Industrial by PsychologischeMobilmachun in 21:26 / 04.12.2017
 Novalis Deux (5 p) in Neofolk by Mekhanizm in 19:17 / 04.12.2017
 Antlers Mulm (4 p) in Experimental Industrial by PsychologischeMobilmachun in 09:53 / 04.12.2017
 Morbid Angel (3 p) in Death by SSSkala in 21:29 / 03.12.2017
 Lunar Minstrels, The (2 p) in Neofolk by Arcana4454 in 21:12 / 03.12.2017

1 Mekhanizm 7488 posts
2 Sieg 2115 posts
3 lomin 1150 posts
4 bobbyj 377 posts
5 up178 260 posts
6 radiola 209 posts
7 destroyerincipitsatan 146 posts
8 sonnenatale 112 posts
9 pufa13 79 posts
10 PsychologischeMobilmachun 77 posts
11 rayarcher67 69 posts
12 Nyxtopouli 63 posts
13 Odal 63 posts
14 ag2gz2 60 posts
15 insomniaeatsyourmind 50 posts
Statistics

current day users
radiola #36 CZ, Deathpile #37 CZ, lomin #55 , d-a-a #82 UA, nada88pe #106 PE, Celestial #133 PL, Engiku #159 TR, mike #291 CN, brws #310 CA, oknot #360 RU, locustfurnace #414 IE, DEADLIFT #489 IT, nonial #547 HU, lostintwilight164 #3010 , CIFER70 #740 GR, seanbrimacombe #852 , schmerzljy #911 CN, sucette06 #1551 , Coldwave-Enigma #1067 PT, poppino #1120 IT, krizyura #1486 , louisduprasx #1663 , 694290056 #1817 , alexandr236 #2311 , insomniaeatsyourmind #2428 , johanancneajna #2843 , neo #2874 CN, ww #3036 CN, walkerheath47 #3329 , zys123kenji #3388 , twall #3585 US, hort0069 #3715 RU, Arcana4454 #3895 MX, kanebutler227 #4090 , ezbud #4154 US, carl861001 #4155 ,
News feeds
Heathen Harvest

Lenta