Stormfagel - Arla Gryning Winterhart - Ryk Of Glory Ryr – Shadow From All Shadows Waldtraene – Unter Wolfes Banner Of The Wand & The Moon – I Called Your Name Cawatana – Comprende Werkgruppe Ludendorff – Werkgruppe Ludendorff Larrnakh – Necrofolk - Like The Silken Shrouds Of Death Ludola – Ciezsza Podajcie Mi Zbroje Ostara – Napoleonic Blues
Barbarossa Umtrunk – Tagebuch Eines Krieges Genocide Organ – Archive VIII King Dude – Sex Kazeria -- Aphlar – In Bolskan Wardruna – Runaljod - Ragnarok Sol Invictus – The Last Man Rome – The Hyperion Machine Phragments – All Towers Must Fall Sieben – The Old Magic -- The Other Side Of The River Der Blaue Reiter - Fragments Of Life Love And War
Neu posts Search RSS
Page 5 of 7«1234567»
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Юлиус Эвола - Оседлать тигра (Julius Evola - Cavalcare la Tigre. рус. пер. В.В. Ванюшкиной)
Юлиус Эвола - Оседлать тигра
MekhanizmDate: Mo, 22.12.2014, 00:12 | Post # 21
Marshall
Group: Admin
Posts: 6935
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
20. Сокрытие природы. «Феноменология»

Таким образом, фактическое положение дел таково, что современная наука, с одной сторо¬ны, привела к значительному количественно¬му росту «знаний» относительно явлений, при¬надлежащих к различным областям, которые ранее оставались неисследованными или не удостаивались внимания, а с другой стороны, она не просто не позволила человеку проник¬нуть глубже в суть реальности, но, скорее, на¬против, привела его к ещё большему отдале¬нию и отчуждению от неё, поскольку то, что с её точки зрения «на самом деле» является при¬родой, целиком ускользает от конкретной ин¬туиции. С этой последней точки зрения, совре¬менная наука не имеет никакого преимущества над «материалистической» наукой вчерашнего дня; если прежние атомы и механическая кон-цепция вселенной ещё позволяли нам предста¬вить нечто конкретное (пусть даже крайне при¬митивным образом), то сущности, которыми оперирует новейшая физико-математическая наука, делают окончательно невозможным ка¬кое-либо представление. Как мы уже говорили, они подобны ячейкам мастерски сплетённой сети, накидываемой на природу, но не ради её конкретного, интуитивного и живого познания действительности — того единственного по¬знания, которое представляет интерес для ещё не выродившегося человечества,— а исключи¬тельно в целях добычи как можно более богато¬го улова. Но эта сеть скользит лишь по поверх¬ности, не захватывая того, что таится в глуби¬не, так что сама природа становится ещё более закрытой и таинственной для человека, чем ко¬гда бы то ни было прежде. Её тайны остаются «сокрытыми», поскольку взор наш прочно при¬тягивают зрелищные достижения в индустри¬ально-технической области, где отныне речь идёт не о познании мира, но исключительно о его преобразовании в интересах приземлённо¬го человечества, согласно той программе, кото-рая была четко сформулирована ещё Карлом Марксом.
Поэтому повторим ещё раз, что все эти на¬чавшиеся разговоры о духовной ценности современной науки, порожденные тем, что она заменила понятие материи — энергией, рас¬сматривает массу как «сгустки излучений» и чуть ли не «замороженный свет» и допускает существование пространств, обладающих бо¬лее чем тремя измерениями, являются чистой мистификацией. На самом деле всё это сущест¬вует лишь в теориях, разработанных специали¬стами в терминах чисто отвлечённых матема¬тических понятий, которые сменили понятия предшествующей физики, но не изменили ров¬ным счётом ничего в реальном мировосприя¬тии современного человека. Это теоретическое нововведение, никак не связанное с реальным существованием, может представлять интерес лишь для праздного ума. Заявления вроде того, что на самом деле существует не материя, а энергия, что мы живём не в трёхмерном евкли¬довом пространстве, но в «искривленном» про¬странстве, имеющем четыре или больше изме¬рений, и так далее, ничего не изменили в реаль¬ном опыте человека; последний смысл того, что его окружает — свет, солнце, огонь, море, небо, цветущие деревья, умирающие сущест¬ва — последний смысл всех этих процессов и явлений не стал более ясным. Поэтому здесь нет ни малейших оснований говорить о неком преодолении, о более глубинном познании в подлинно духовном или интеллектуальном смысле. Как было сказано, здесь допустимо го¬ворить лишь о количественном расширении понятий, описывающих отдельные области внешнего мира, что, помимо практической пользы, может вызвать только праздное любо-пытство.
С любой другой точки зрения, современная наука сделала реальность ещё более чуждой и далекой для современного человека, чем это было во времена господства материализма и так называемой «классической физики»; то есть, она стала для него бесконечно более чуж¬дой и далекой по сравнению с тем, чем она была для человека других культур и даже для примитивных народов. Стало общим местом говорить, что современная научная концепция мира «десакрализует» его, и этот десакрализованный мир научного познания отныне являет¬ся экзистенциальным элементом, определяю¬щим современного человека в тем большей сте¬пени, чем более он «цивилизован». С момента введения общеобязательного образования, че¬ловеку настолько забили голову «позитивны¬ми» научными идеями, что его взгляд на окру¬жающий мир не может быть никаким иным, кроме как бездушным, а следовательно, воз¬действует на него исключительно разруши¬тельным образом. Задумайтесь, например, о чём может говорить такой символический образ, как «солнечное происхождение» династии типа японской, человеку, «знающему» благо¬даря науке, что солнце на самом деле является всего лишь одной из звезд, к которой даже можно послать ракеты. Или подумайте, что мо¬жет значить патетическая фраза Канта о «звёздном небе надо мной» для человека, про¬свещённого новейшими достижениями астро¬физики в области строения космоса.
В общем, если говорить о том, что с первого момента зарождения современной науки огра¬ничивало (и продолжает ограничивать) сферу её действия, независимо от любого её дальней¬шего развития, то имеет смысл указать на то, что её неизменным и непоколебимым основа¬нием и отправной точкой как было, так и оста¬ётся дуальное отношение «Я» к не-«Я» как к че¬му-то внешнему для «себя», то есть такое отно¬шение, которое свойственно простому чувст¬венному восприятию. Подобное отношение не-изменно лежит в подоснове всех построений современной физики; все используемые ею ин¬струменты исследования представляют собой не что иное, как максимально возможное усо¬вершенствование и предельное обострение обычных физических чувств, но они не имеют никакого отношения к инструментам иного, то есть истинного познания. Так, например, вве¬дённое современной наукой понятие «четвертого измерения» неизменно остается для неё измерением физического мира, а не тем изме¬рением, которое открывается восприятию, пре¬одолевшему границы физического опыта.
Учитывая это изначальное ограничение, возведённое в ранг метода, становится понят¬ным, что обратной стороной научно-техниче¬ского прогресса является застой или погрязание в самом себе. Подобного рода прогрессу не сопутствует какой бы то ни было внутренний прогресс, поскольку он проистекает на совер¬шенно обособленном уровне, не оказывает ни малейшего влияния на конкретную экзистен¬циальную ситуацию человека и даже не стре¬мится к этому, предоставляя ей развиваться самой по себе. Поэтому нет особой необходи¬мости задерживаться здесь на совершенной бессмысленности или обезоруживающем про¬стодушии тех современных общественных идеологий, которые почти возвели науку в ранг религии, способной указать человеку путь к счастью и прогрессу и наставить его на этот путь. Истина же, напротив, состоит в том, что прогресс науки и техники не дает ему ровным счётом ничего; не в плане познания (об этом мы только что говорили), не в плане могущест¬ва, не, тем более, в плане выработки какой-ли-бо высшей нормы действия. Если, например, говорить о могуществе, то вполне понятно, что никто не будет притязать на то, что человек как таковой, в своей экзистенциальной кон¬кретности стал более могущественным и выс¬шим существом только благодаря тому, что он может уничтожить целый город при помощи водородной бомбы, воплотить в жизнь чудеса, обещанные нам «второй индустриальной рево¬люцией», при помощи атомной энергии, и толь¬ко недалекий человек может позволить одура¬чить себя теми играм для взрослых детей, кото¬рые представляют собой космические исследо¬вания. Все эти формы внешнего и направлен¬ного вовне механического могущества ни ма¬лейшим образом не изменяют реального чело¬века; за исключением чисто материальных ре-зультатов, человек, использующий космиче¬ские корабли, ничем не превосходит человека, использующего дубинку; он остаётся тем, чем он есть, со всеми его страстями, инстинктами и слабостями.
Если же говорить о третьем пункте, а имен¬но о нормах действия, то очевидно, что совре¬менная наука предоставила человеку широчай¬ший набор средств, при этом совершенно оста¬вив в стороне проблему целей. Здесь можно вспомнить уже использованный нами ранее об¬раз, описывающий состояние современного мира как «каменный лес, в центре которого скрывается хаос». Впрочем, были те, кто пытался отыскать некое целевое оправдание это¬му неслыханному накоплению материальных средств, характерному для атомной эры. На¬пример, Теодор Литт выдвинул идею, согласно которой человек сможет реализовать свою ис¬тинную природу именно тогда, когда, оказав¬шись в пограничной ситуации, он рискнёт вос¬пользоваться своей свободной волей и совер¬шенно осознанно примет решение в ту или иную сторону. То есть в рассматриваемой здесь ситуации он должен был бы принять ре¬шение или в пользу военного разрушительного использования подобных средств или в пользу их мирного «созидательного» применения.
Однако в эпоху разложения подобная идея представляется совершенно абстрактной и маргинальной, рождённой умом интеллектуа¬ла, окончательно оторвавшегося от реально¬сти. Во-первых, сама возможность подобного выбора предполагает наличие людей, ещё со¬храняющих некую внутреннюю норму, то есть чётко осознающих то, что достойно быть це¬лью, а что — нет, за рамками всех соображе¬ний, связанных с чисто материальным миром. Во-вторых, она предполагает, что именно этим гипотетическим людям будет дано право при¬нимать решение, как именно использовать эти средства. Оба предположения являются чис¬той химерой. Особенно это касается второго из них; на самом деле сегодняшние «правите¬ли» окончательно запутались в игре действий и противодействий, которая ускользает от вся¬кого реального контроля, так же как обычный человек полностью починяется иррациональ¬ным коллективным влияниям и почти без ис¬ключения стоит на службе материально-эко¬номических интересов, амбиций и антагониз¬мов, что не оставляет ни малейшего места для выбора, свершаемого исходя из осознанной свободы, то есть такого решения, которое мо¬жет принять человек как «абсолютная лич¬ность».
Наконец, даже вышеуказанная альтернати¬ва, которая столь страшит наших современни¬ков, может предстать перед нами в совершенно ином ракурсе, нежели то предполагается паци¬фистским, «прогрессистским» и морализатор-ским гуманизмом. Действительно, мы совер¬шенно не уверены в том, что те, кто, несмотря ни на что продолжают верить в человека и счи¬тают, что нынешние почти апокалиптические разрушительные процессы раскрывают саму суть экзистенциальной проблемы во всей её наготе и открывают возможность испытать себя в крайних обстоятельствах, должны счи-тать их большим злом сравнительно с тем безо¬пасным и довольным шествием человечества по пути к тому счастью, как оно видится «последнему человеку» Ницше; человеку, рожден¬ному процветающим «обществом потребле¬ния», катастрофически размножающемуся со¬циализированному животному, обеспеченно¬му всеми научно-индустриальными достиже¬ниями.
Именно в этом свете должен оценивать при¬роду современной науки со всеми её приклад¬ными возможностями тот человек иного типа, которого мы имеем в виду. Нам остается доба¬вить только несколько соображений относи¬тельно тех выводов, которые он может извлечь для себя из всего вышесказанного.
Мы не видим необходимости останавливать¬ся здесь более подробно на мире техники, по¬скольку мы уже говорили о том, какого рода взаимоотношения может позволить себе с ней человек иного типа. Так, мы говорили о маши¬не, как символе; в число тех вызовов, которые в пограничных ситуациях способны привести к пробуждению измерения трансцендентности, можно включить также всё то, что благодаря «чудесам науки» нам, пережившим опыт то¬тальных мировых войн, открывает новая атом¬ная эра. Важно только подчеркнуть, что речь идёт о конкретном и необратимом событии, ко¬торое требуется принять и обернуть к своей выгоде, относясь к нему так же, как например, к природному катаклизму. Во всех других отношениях всё вышесказанное о внутренней ценности науки и техники остаётся в силе, дос¬таточно придерживаться того, что уже было сказано по этому поводу.
Тем не менее заслуживает внимания не¬сколько другой момент, затрагивающий про¬блему «научного метода» как такового. Совре¬менная наука никоим образом не раскрывает нам сущности мира и не имеет ничего общего с истинным познанием, но, скорее, напротив, служит наглядным подтверждением разложе¬ния последнего. Однако идеалом научной дея¬тельности является ясность, безличность, объ¬ективность, доказательность, отсутствие сан¬тиментов, побуждений и личных предпочте¬ний. Учёный верит в то, что он исключает соб¬ственную точку зрения, позволяет «вещам» го¬ворить от своего имени. Его интересуют «объ¬ективные» законы, никак не связанные с тем, что нравится или не нравится индивиду, и не имеющие ничего общего с моралью. Таким об-разом, эти черты роднят его с реалистической позицией, которая является для нас одним из основополагающих составных элементов, из которых складывается поведение целостного человека. В классической античности подобно¬го рода дисциплина, направленная на культи¬вацию интеллектуальной ясности, также все¬гда пользовалась заслуженным признанием. Этому не вредит даже практический характер современной науки, на который мы указывали выше; он затрагивает общую направленность, или базовую формулу всей науки современно¬го типа, но не прямое и произвольное вмеша-тельство индивида в ход исследовательской деятельности, вытекающей из вышеописанной предпосылки и не допускающей подобного рода вмешательство. Таким образом, научная деятельность является своеобразным отобра¬жением раннее упомянутого нами аскетиче¬ского подхода, присущего активной объектив¬ности и представляющего собой символиче¬скую ценность, каковой на другом уровне обла¬дает машина. Однако человек, достигший со¬стояния реального просветления, не может иг¬норировать того, сколь значительную роль для учёного, за рамками формального метода ис¬следования, играют иррациональные факты, особенно в том, что касается подбора гипотез и теоретической интерпретации. В любой науч¬ной теории, или гипотезе, всегда сохраняется некая подоснова, о которой даже не подозрева¬ет сам человек науки; он остаётся пассивным по отношению к ней и поддаётся прямому влия¬нию, которое отчасти зависит от сил форми¬рующих некое общество, проходящее ту или иную точку данного цикла. В нашем случае речь идёт о заключительной, сумеречной фазе цикла, которую проходит сегодня Запад. Кри¬тика науки, предъявившая ей обвинение в «фактическом предрассудке» (Р. Генон), то есть в том, что сам факт как таковой мало что значит и основным фактором скорее является та система, в которой он находит своё место, и на основании коей он интерпретируется, по¬зволяет нам осознать всё значение этой подос-новы. С несколько иной точки зрения здесь обозначены также те пределы, которые обес-смысливают претензии современного учёного на достижение идеала ясности и непредвзято¬сти. Тайная реальная история современной науки ещё ждёт того, кто сумеет её написать.
Может показаться несколько противоречи¬вым тот факт, что, с одной стороны, в предыду¬щей главе мы признали существенными эле¬ментами нового стиля, присущего иному типа человека, такие вещи как дистанцированность, отрешенность Я от предметного мира, и в то же время чуть выше высказали своё неприятие той дуальной ситуации, когда Я противопос¬тавляет себя не-Я, внешнему миру, природе, явлениям, каковая является не только базовой предпосылкой всей современной науки, но так¬же лежит в основании целой системы, где не может быть и речи об истинном познании.
Однако это противоречие исчезает, если по¬ставить вопрос о внутренней форме, поведении и возможностях, присущих тому человеку, ко¬торый готов лицом к лицу встретить внешний мир, природу, отказавшись от проецирования на неё личных ощущений, субъективных смы¬слов, эмоций и фантазий. Современный учё¬ный, с точки зрения его внутреннего мира, представляет собой угасшего человека, кото¬рому присуще исключительно грубое физиче¬ское восприятие действительности и интел¬лект, погружённый в математические абстрак¬ции; он является таковым именно потому, что для него отношения между «Я» и не-«Я» носят чисто ригидный и бездушный характер, по-скольку его «дистанцированность» действует исключительно отрицательным образом, тогда как вся современная наука нацелена, скорее, на то, чтобы «схватить» и урвать что-либо от мира, а не на то, чтобы понять его исходя из представления о познании как о качественном, а не количественном понятии.
Однако по-другому обстоит дело с челове¬ком иного типа, для которого восприятие чис¬той реальности в принципе не предполагает ни¬каких ограничений подобного рода. Дело в том, что подобно тому как это происходит при све¬дении к абсурду, в новейшей науке стали со¬вершенно очевидными все те черты, которые на самом деле были присущи науке современ¬ного типа уже во времена её зарождения, а следовательно, общий итог оказывается безуслов¬но отрицательным, что, впрочем, рассматри¬ваемый нами человек должен оценивать ис¬ключительно как достойный конец старого за¬блуждения. Поэтому он отринет как бессмыс¬ленную, абстрактную, чисто прагматическую и лишенную всякого интереса любую «научную» теорию мира; поскольку для него она является не чем иным, как «познанием того, что стоит познания» (О. Шпанн). Таким образом, и здесь мы имеем дело с tabula rasa во всём, что касает¬ся природы, которая вновь открывается нам во всей её первозданной чистоте. А следователь¬но, это целиком совпадает с тем, что было ска¬зано в конце предыдущей главы. Только в дан¬ном контексте, для того чтобы окончательно развеять видимость противоречия, о котором шла речь чуть выше, следует добавить идею многомерности опыта. Естественно мы имеем в виду не чисто вымышленную математическую идею многомерности, выдвинутую новейшими физическими теориями. Чтобы окончательно прояснить этот вопрос, мы не будем как рань¬ше обращаться здесь непосредственно к тради¬ционным учениям (хотя мы могли бы восполь¬зоваться этим методом), но рассмотрим вместо этого одно из современных течений, где можно отчасти уловить отдельные бессознательные отголоски этих учений. В данном случае мы имеем в виду течение «феноменологической онтологии», разработанное Гуссерлем, кото¬рое нередко смешивают с тем же экзистенциа¬лизмом.
Основным требованием, выдвинутым дан¬ным направлением, также было стремление ос¬вободить непосредственный опыт реальности от всех теорий, проблем, внешне достоверных понятий и практических целей, которые затме¬вают его от нас. То есть освободить его также от всех абстрактных идей относительно того, что может скрываться «за» ней, как в терминах философии (кантовских «сущности» или эс¬сенции, «вещи в себе»), так и в научных терми¬нах. В этом отношении, с объективной точки зрения, практически произошло возращение к требованию Ницше отказаться от всякой «по¬тусторонности», всякого «другого мира» и со¬ответственно, с субъективной точки зрения, возвращение к древнему принципу εποχή то есть воздержания от какого бы то ни было суж¬дения, какой-либо индивидуальной интерпре¬тации или применения неких концептов и пре¬дикатов к опыту. Кроме того, требовалось пре¬одолеть всякое текущее мнение, ложное чувст¬во близости, ясности и привычки по отноше¬нию к окружающим нас вещам; то есть следо¬вало отказаться от всего того, что помогало со¬крыть изначальное «изумление», которое испытывает человек перед лицом мира. Это должно стало первой стадией.
После этого сочли необходимым предоста¬вить слово самим фактам или «наглядностям» переживания в их непосредственной связи с «Я» (что в этой школе получило не совсем удачное название — «интенциональность», хотя, на самом деле, речь идёт здесь о том, что никак не совместимо с какой-либо «интенци¬ей» в принятом понимании,— см. сказанное в гл. 18, ведь на этом уровне ни в реальности, ни в Я не должно оставаться места для каких бы то ни было «интенций»).
Здесь необходимо пояснить, что, собствен¬но, в данном направлении понимается под «фе¬номеном» (от которого и возникло само опреде¬ление «феноменология»). Это слово вернули к его изначальному значению, связанному с гре¬ческим глаголом, означавшим проявляться, яв¬ляться, то есть его следует понимать как «то, что являет себя непосредственно», что пред¬стаёт перед нами как прямое содержание соз¬нания. Тем самым ушли от того лингвистиче¬ского применения понятия «феномен», которое возобладало в современной философии, где «феномену» придавалось, молчаливо или от¬крыто, обесцененное значение как «простому явлению», противоположному тому, что есть на самом деле или скрывающему истинную реальность; то есть признавалось наличие, с од-ной стороны, бытия, а, с другой — видимого, кажущегося «мира феноменов». Феноменоло¬гия отказалась от этого деления. Была выска¬зана мысль, что бытие способно «манифести¬роваться» так, как оно есть на самом деле в сво¬ей сущности и в своём значении (именно по¬этому выражение «онтологическая феномено¬логия» = учение о бытии, основанное на явле¬нии, не несёт в себе никакого противоречия) и, следовательно, «за феноменами, как их пони¬мает феноменология, не может стоять ничего иного».
Последний шаг состоял в уточнении того, что, хотя бытие в феномене не скрывает, но яв¬ляет себя, тем не менее эта манифестация мо¬жет иметь несколько ступеней. Поначалу оно проявляет себя смутно и неясно на уровне чис¬то чувственных сущностей. Но возможно так¬же «раскрытие» (Erschliessung) феномена; что также некоторым образом ведёт к вышеупомя¬нутой идее живой многомерной реальности. С точки зрения «феноменологии», познавать — значит мысленно приближаться к этому «рас¬крытию», однако это приближение не имеет ни¬чего общего ни с логическим, ни с индуктив¬ным, ни с научным или философским рассужде¬нием. Тем не менее стоит особо выделить одну идею Гуссерля, которая почти дословно воспроизводит традиционную доктрину. «Феноме¬нологическая деструкция» или «редукция», осуществляемая по отношению к внешнему миру, как уже было сказано, представляет со¬бой освобождение чистого и прямого пережи¬вания ото всех его скрывающих концептуаль¬ных и дискурсивных наслоений. Применение той же «редукции» (каковая является техниче¬ским термином данной школы), или «деструк¬ции», к внешнему миру по идее, должно приво¬дить к восприятию чистого Я, как к изначально¬му элементу, или как называет это сам Гус¬серль — к «трансцендентальному Я». Послед¬нее должно составлять ту единственную на-дежную опору или ту изначальную очевид¬ность, которую искал ещё Декарт и каковая ос-таётся нам после последовательного сомнения во всём. Используя нашу терминологию, этот элемент, или «остаток», сохраняющийся после применения «феноменологической редукции» к внешнему миру и раскрывающий себя во всей своей наготе, является «бытиём» в нас, надын¬дивидуальной «самостью». Это центр, излучаю¬щий ясный, неподвижный свет, чистый источ¬ник света. Когда излучаемый им свет падает на «феномены», они раскрываются, то есть он вы¬свечивает их глубочайшее измерение, «живую сущность», которую в рамках данной школы принято называть «имманентным смысловым содержанием» (immanenter Sinngehalt). Тогда внутреннее и внешнее совпадают.
В качестве последнего аспекта феноменоло¬гии можно указать на ещё одно её требование, также отражающее традиционный взгляд. Речь идёт о необходимости преодоления антитезы, или разрыва, обычно существующего между данными непосредственного опыта и смысла¬ми. Рассматриваемое течение пытается отде¬лить себя как от рационально-виталистского направления, так и от позитивистско-эмпири-ческого. В этих направлениях, также на свой лад доводящих ситуацию до состояния tabula rasa, остается лишь чисто чувственная «пози¬тивная» действительность (являющаяся от¬правной точкой для одноимённой «позитивист¬ской» науки), или чистый опыт, переживаемый как нечто инстинктивное, иррациональное и субинтеллектуальное. Между тем, раскрытие или одушевление феномена, происходящее в результате проекции света «Само», «бытия», напротив, выявляет как последнюю сущность самого явления то, что можно было бы опреде¬лить словом «интеллектуальное» (интеллиги¬бельное), если только под интеллектуально¬стью мы подразумеваем нечто иное, нежели свойственное исключительно абстрактному, рационализирующему уму. Чтобы несколько прояснить сказанное, добавим, что за уровнем, пусть и непосредственного, но не освященного светом «души» переживания скрывается «ус¬мотрение смысла вещей как некой сущности». «Познание совпадает с видением, интуиция (прямое восприятие) со смыслом». Если обыч¬но мир дан нам в виде чувственных сущностей («явлений») без смыслового содержания или же в виде исключительно субъективных смы¬слов (мыслимых идей) без чувственного вос¬приятия (реальной интуитивной основы), то в «феноменологическом углублении» первое и второе должны совпасть на уровне высшей объ¬ективности. С этой точки зрения, феноменоло¬гия предстаёт не неким иррационализмом или позитивизмом, но «эйдетикой» (познанием ин¬теллектуальных сущностей), поскольку стре¬мится к «интеллектуальной» прозрачности ре¬ального. Достижение которой естественно предполагает различные стадии.
В сущности, почти то же самое подразумева¬ли под intuitio intellectualis (интеллектуальной интуицией) в Средние Века. Поэтому в целом, казалось бы, если ограничиться основными идеями, выдвинутыми нами ранее, не особо уг¬лубляясь в их суть, существует определённое сходство между ними и требованиями, выдви¬нутыми феноменологией. Однако это сходство имеет чисто формальный и иллюзорный харак¬тер, так же как и сходство между «феноменологическими» темами и традиционными учения-ми, которое, как уже говорилось, иногда дости¬гает такой степени, что заставляет заподозрить самый настоящий плагиат. Но, несмотря на это, на самом деле вся школа Гуссерля и его по¬следователей представляет собой обычную фи¬лософию; это своего рода пародирование идей, принадлежащих совершенно другому миру. Вся феноменология, являющаяся творением современных «мыслителей», университетских специалистов, опирается исключительно на эк¬зистенциальный уровень, свойственный совре¬менному человеку, для которого любое «рас¬крытие» феномена, то есть конкретной, живой и многомерной реальности в её обнажённости (Ницше сказал бы в её «невинности»), является и не может бы не чем иным, как простой фанта¬зией. Действительно, в этой школе всё сводит¬ся к чтению более-менее заумных книг, посвя¬щенных обычной и бесплодной критике той или иной системы профанической истории, их ло¬гическому анализу, здесь всё пропитано при¬вычным идолопоклонством перед «философи¬ей», не говоря уже о смешении отдельных дей¬ствительно значимых идей, выделенных нами здесь, со множеством довольно подозритель¬ных гипотез. Это относится, например, к значе¬нию, которое придается времени, истории и становлению, к двусмысленному определению Lebenswelt (мир жизни), должному означать мир чистого восприятия, к не менее двусмыс¬ленному понятию «интенциональности», о чём мы уже говорили, к наивным и расплывчатым перспективам, связанным с миром «гармонии» и «рациональности» и т. п. Но здесь не место для дальнейшей критики этой школы, особенно учитывая то, что мы воспользовались «феноме¬нологией» — также как ранее и экзистенциа¬лизмом — исключительно как простой отправ¬ной точкой для наших рассуждений.
Как бы то ни было, мы указали тот единст¬венно возможный путь, которым может дви¬гаться «познающий», если он согласен с тем, что в конце цикла всё, относящееся к сфере «познания», имеет отныне характер великой иллюзии и полностью лишено всякого духов¬ного значения. Повторим, что этот путь был хо¬рошо известен ещё в традиционном мире, по¬этому тому, у кого есть такая возможность, лучше обратиться сразу к нему, не нуждаясь ни в Гуссерле, ни в его последователях, что, по¬мимо прочего, позволит избежать всяких недо¬разумений, привычных для того, кто — говоря словами одной восточной пословицы — «пута¬ет палец, показывающий на луну, с самой лу¬ной». Строго говоря, «феноменологическая де¬струкция» не оставляет камня на камне и от са¬мой «феноменологии», поэтому по отношению к этому вошедшему нынче в моду течению, как и к любому другому, следует придерживаться принципа: vu, ehtendu, interre1. Оно ровным счётом ничего не изменило, не привело ни к ка¬кому реальному преодолению.

1 Увидел, понял, вернулся назад (фр.).— Прим. ред.

В традиционных учениях символика «третье¬го глаза», взгляд которого сжигает все видимо¬сти, прямо соответствует идее «феноменологи¬ческой деструкции». Равным образом традици¬онная «внутренняя доктрина», касающаяся множественных состояний бытия, всегда ут¬верждала наличие некой «сущности», или «су¬щего», каковое является не гипотетически мыс¬лимой или принятой на веру изнанкой явлений, но объектом непосредственного «интеллекту¬ального» переживания, то есть обычного, чув¬ственного опыта. В ней также было принято го¬ворить не о «другой реальности», но о других, доступных переживанию измерениях единой реальности. Наконец, почти тем же значением обладает и так называемая символическая кон¬цепция космоса: это многомерность смысловых ступеней, которые может представлять реаль¬ность для дифференцированного восприятия, очевидным образом обусловленного самим вос-принимающим, то есть тем, что он есть (где пограничным можно считать такое восприятие, которое Гуссерль пытался определить при по¬мощи «трансцендентального Я»). Если же гово¬рить о содержании подобного рода пережива¬ния или восприятия, то пограничное измерение можно описать в упомянутых ранее терминах Дзэна как чистую реальность, которая обрета¬ет абсолютный смысл так, как она есть, не ве¬дающую ни целей, ни намерений («интенций»), не нуждающуюся ни в оправданиях, ни в дока-зательствах и проявляющую трансцендент¬ность как имманентность.
Как уже говорилось, отголоски подобных представлений можно встретить также в идеях Ницше и Ясперса относительно «языка реаль¬ности». Здесь вновь необходимо уточнить, что мы сочли возможным заговорить об этих пер¬спективах только для того, чтобы избежать возможных недоразумений и провести необхо¬димое разграничение. Однако мы совершенно не склонны утверждать, что всё это уже явля¬ется открытой возможностью; это касается не только наших современников в целом, но и того человека особого типа, которого мы посто¬янно имеем в виду. Нельзя не учитывать того влияния, которое оказали на положение совре¬менного человека современный «прогресс» и «культура», в значительной степени нейтрали¬зовавшие способности, необходимые для действенного «раскрытия» восприятия вещей и сущностей, того «раскрытия», которое не име¬ет ничего общего с философическими экзерси¬сами нынешних «феноменологов».
Чувство нынешнего распада познания, за¬тронувшего саму суть того, что отныне понима¬ют под «познанием», может стать необходимой предпосылкой для продвижения в этом направ¬лении; однако дальнейшие шаги требуют уже не просто ментальной установки, но внутрен¬него пробуждения. Учитывая, что с самого на¬чала в этой книге мы решили рассматривать не ту разновидность человека особого типа, кото¬рый склонен к полной изоляции от современно¬го мира, но того, кто живёт в самом его сердце, трудно представить, что он сможет продви¬нуться по этому пути познания через множест¬венные измерения реальности дальше опреде¬лённого предела и, не считая форм поведения и раскрытия, на которые мы уже указывали, го¬воря о новом реализме (сохраняющих свою ценность и действенность), может, только не¬которые особые травматические ситуации по¬зволят ему отодвинуть эту границу. Впрочем, об этом мы уже говорили.


 
MekhanizmDate: Mo, 22.12.2014, 00:12 | Post # 22
Marshall
Group: Admin
Posts: 6935
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
ОБЛАСТЬ ИСКУССТВА.
ОТ «ФИЗИЧЕСКОЙ» МУЗЫКИ
К СИСТЕМЕ НАРКОТИКОВ

21. Болезнь европейской культуры

Ранее, в частности, говоря о ценностях лич¬ности и новом реализме, нам уже доводилось указывать на особый характер, присущий куль¬туре и искусству в современном мире. Вернём¬ся к этой теме, но теперь рассмотрим её с не¬сколько иной точки зрения, главным образом для того, чтобы понять, какое значение может иметь эта частная область для интересующего нас особого типа человека.
Чтобы проиллюстрировать связь, сущест¬вующую между искусством и культурой по¬следнего времени и процессом распада в це¬лом, можно обратиться к основному положе¬нию, выдвинутому Кристофом Штедингом (Christof Steding) в своей работе «Империя и болезнь европейской культуры», в которой до¬вольно подробно рассмотрены происхождение и характеристики культуры, сформировавшей¬ся в Европе после заката её традиционного единства. Штединг раскрывает, что отправной точкой для зарождения этой культуры послу¬жило разъединение, нейтрализация, эманси¬пация и абсолютизация частных областей, пре¬жде бывших органичными частями единого це¬лого. Однако особое внимание он уделяет тому центру, который задавал форму для всего су¬ществования целиком, придавал смысл жизни и обеспечивал вполне органический характер, в том числе и культурной области. Положи¬тельное и необходимое проявление этого цен¬тра на политическом уровне автор соотносит с принципом империи, понимаемом не только в сугубо светском (то есть в узко политическом), но и в духовном смысле, каковой он сохранял ещё во времена средневековой европейской ойкумены и который имел первостепенное зна¬чение в политической теологии великих гибел¬линов и того же Данте.
В Европе этот процесс распада, бывший, как обычно, следствием утраты всяких высших то¬чек отсчёта и затронувший в том числе указан¬ную область, имел две взаимосвязанные при¬чины. Первая состояла в своеобразном парали¬че идеи, прежде служившей центром притяже¬ния для всего, составлявшего европейскую традицию, что сопровождалось помутнением, материализацией и упадком имперского прин¬ципа и его прежнего влияния. Второй причи¬ной, столь тесно связанной с первой, что проявляются они практически одновременно и вы¬глядят как некое целое, стало центробежное движение, разъединение и автономизация ча¬стных областей, что было обусловлено именно ослаблением и исчезновением изначальной силы притяжения. С политической точки зре¬ния, известным следствием этого процесса, на котором мы не будем здесь останавливаться, стал конец общего единства, которое в общест¬венно-политическом смысле, несмотря на ши¬рокую систему отдельных автономий и имею¬щиеся трения, представлял собой прежний ев¬ропейский мир. В частности, произошло то, что Штединг называет «швейцаризацией» или «голландизацией» территорий, ранее органич¬но включённых в имперское целое, и произош¬ло партикуляристское дробление, которым обычно сопровождается зарождение нацио¬нальных государств. В интеллектуальном пла-не это со всей неизбежностью должно было привести к возникновению расколотой, «ней-тральной» культуры, напрочь лишённой всяко¬го объективного характера.
Действительно, именно таковы генезис и господствующий характер культуры, науки и искусства, преобладающих в современную эпоху. Однако здесь не место для более под¬робного анализа этого вопроса. Если вернуть¬ся к сказанному о современной науке и её прикладном применении, можно было бы лег¬ко отыскать в данной области черты этого, ставшего автономным процесса, не контроли¬руемого и не сдерживаемого никакой высшей инстанцией, которая была бы способна его ог¬раничить и направить в заданное русло. По¬этому нередко создается впечатление, что на¬учно-техническое развитие, образно говоря, держит человека в ежовых рукавицах, неред¬ко загоняя его в тяжкие, непредвиденные и полные неожиданностей обстоятельства. Из¬лишне даже напоминать здесь о таких аспек¬тах современной науки как крайняя специа¬лизация и отсутствие высшего объединяюще¬го принципа, настолько они очевидны. Это ес-тественные следствия одной из догм прогрессистской мысли, отстаивающей «свободу нау¬ки» и научных исследований, не подлежащих никаким ограничениям, что, в свою очередь, является просто слегка смягченным способом оправдать и узаконить эту разрозненную дея¬тельность.
Этой «свободе» соответствует имеющая практически тот же смысл «свобода культу¬ры», превозносимая как некое «прогрессив¬ное» завоевание, которая также расчищает путь разрушительным процессам, действую¬щим в полную силу в неорганической цивили¬зации (полностью противоположной той свободе, которая, по мнению того же Вико, была свойственна «героическим периодам» преж¬них обществ). Одним из наиболее типичных выражений этого стремления новой культуры к «нейтралитету» является противопоставле¬ние культуры политике. Отстаивается идеал чистого искусства и чистой культуры, кото¬рые не должны иметь ничего общего с полити-кой. У деятелей культуры, отстаивающих ли¬берализм и культурный гуманизм, этот раз-рыв нередко оборачивается прямой оппозици¬онностью. Хорошо известен тип интеллектуа¬ла или гуманиста, испытывающего по отноше¬нию ко всему, что имеет хотя бы малейшую связь с миром политики — с идеалом и авто¬ритетом государства, суровой дисциплиной, войной, властью и господством — почти исте¬рическую нетерпимость, наотрез отказываясь признавать за подобными идеями какую-либо духовную или «культурную» ценность. В ре¬зультате отдельные культурологи стремятся категорически отделить «историю культуры» от «политической истории», превратив пер¬вую в абсолютно самодостаточную область. Конечно, антиполитический пафос и отчужде¬ние, свойственные «нейтральным» культуре и искусству, во многом оправданы деградацией политической области, тем низким уровнем, на который скатились политические ценности в последнее время. Однако, помимо этого, речь идёт о некой принципиальной позиции, благодаря которой никто уже не замечает анормальности подобной ситуации, посколь¬ку «нейтральный» характер стал основопола¬гающей чертой современной культуры.
Во избежание недоразумений, имеет смысл уточнить, что противоположной ситуацией, за которой следует признать нормальный и творческий характер, является не то положе¬ние, при котором культура ставится на служ¬бу государству и политике (здесь, как и выше, мы используем это понятие в современном де¬градировавшем смысле), но такая ситуация, когда единая идея, в которой воплощён основ¬ной, центральный символ данного общества, проявляет свою силу и одновременно оказы¬вает соответствующее, нередко незримое, влияние как на политическую область (со все¬ми присущими ему — далеко не только мате¬риальными — ценностями, как это бывает в настоящем государстве), так и на область мышления, культуры и искусства; это исклю¬чает всякий раскол или принципиальный ан¬тагонизм между культурой и политикой, а следовательно, и необходимость внешнего вмешательства. Учитывая полное отсутствие сегодня цивилизаций органического типа и почти безоговорочное торжество процессов распада во всех сферах существования, по¬добная ситуация представляется практически немыслимой, и единственной, хотя и фаталь¬ной (поскольку сама по себе она является ложной и пагубной), альтернативой оказыва¬ется либо «нейтральная» позиция искусства и культуры, лишённых всякого высшего узако¬нения и значения, либо прислуживание поис-тине ублюдочным политическим силам, как это происходит при «тоталитарных режимах», в особенности тех, которые были сформиро¬ваны под влиянием теорий «марксистского реализма» и сопутствующей полемики против «декадентства» и «отчуждения» буржуазного искусства.
Как мы уже говорили, рассматривая про¬блему «ценностей личности» и их преодоле¬ния, естественным результатом, вытекающим из этого отчужденного характера искусства и культуры, становится субъективизм, то есть полное исчезновение в этой области объек¬тивного и безличного стиля и, в более общем смысле, утрата всякого измерения глубины. Теперь, перед тем как подвести общий итог, осталось лишь вкратце рассмотреть новейшие формы культуры, которые пришли на смену «нейтральному» искусству.


 
MekhanizmDate: Mo, 22.12.2014, 00:13 | Post # 23
Marshall
Group: Admin
Posts: 6935
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
22. Разложение современного искусства

Говоря о современном искусстве, необходи¬мо прежде всего упомянуть свойственную ему в целом тенденцию к отражению так называе¬мых «душевных переживаний», которая явля¬ется характерным выражением женской ду¬ховности, не желающей ничего знать о том уровне, на котором действуют крупные истори¬ческие и политические силы, и благодаря сво¬ей болезненной чувствительности (вероятно, являющейся иной раз прямым следствием травмы) пытающейся найти убежище в мире частной субъективной жизни художника, при¬знавая ценность лишь за тем, что имеет инте¬рес с психологической и эстетической точек зрения. В литературе основными представите¬лями этого направления можно считать таких авторов, как Джойс, Пруст и Жид.
В отдельных случаях это направление объе¬диняется с течением, лозунгом для которого стало «чистое искусство», под которым здесь понимается крайний формализм, то есть такое стремление к формальному совершенству, по сравнению с которым «содержание» становит¬ся настолько незначительным, что любая пре¬тензия по поводу содержания объявляется грязным вмешательством в творческий процесс (если бы не исключительная пошлость, можно было бы привести здесь в качестве при¬мера эстетику Б. Кроче). В подобных случаях достигается последняя стадия разложения, значительно превосходящая уровень фетиши¬зации внутреннего мира художника.
Робкие попытки придерживаться «традици¬онного искусства» в наши дни столь редки, что не заслуживают упоминания. Сегодня не со¬хранилось никакого представления о том, что есть «традиционное» в высшем смысле этого слова. Осталось лишь так называемое академи¬ческое искусство, под которым обычно подра¬зумевают слепое подражание образцам, но в нём нет и не может быть никакой изначальной творческой силы. Это всего лишь одна из раз¬новидностей «режима остатков», а всё так на¬зываемое «великое искусство», оставшееся в прошлом, сегодня служит лишь предметом для соответствующей риторики.
Что до противоположного течения, то есть авангардистского искусства, то его ценность и значение сводятся к простому бунту и обост¬ренному восприятию общего процесса распа¬да. Произведения этого жанра иной раз пред¬ставляют определенный интерес, но не с худо¬жественной точки зрения, а как показатели об¬щей атмосферы современной жизни; они отра¬жают кризисное состояние (именно в этом смысле мы, говоря о проявлениях европейско¬го нигилизма, упоминали некоторых предста¬вителей этого направления), но не способны создать нечто стабильное и долговечное. Ко всему прочему, в хаосе всех этих направлений крайне показательным является их стреми-тельное «перерождение»; почти все представи¬тели прежних авангардных движений, ещё не¬давно выдвигавшие радикальные революцион¬ные требования, в сущности опираясь на впол¬не реальную экзистенциальную ситуацию, се¬годня сами создают новые академии, столь же нетерпимые ко всему новому, как и те, против которых они столь яростно бунтовали только вчера, и превращают свое творчество в баналь¬ный предмет наживы. Столь же типичным яв¬ляется и последующий переход некоторых из этих художников к абстрактному, формально¬му или неоклассическому стилю; в этом выра¬жается своего рода бегство от действительно¬сти, кладущее конец тому изнурительному и безысходному напряжению, которое было ха¬рактерно для их прежней более аутентичной и революционной стадии (здесь можно говорить о своеобразном «аполлонизме» в том — произ¬вольном — значении, которое придавал этому понятию Ницше в «Рождении трагедии»).
Впрочем, с точки зрения интересующего нас человека особого типа, даже наиболее разрушительные формы авангардного художествен¬ного искусства (о музыке мы поговорим от¬дельно чуть позднее), рождённые в атмосфере анархической и абстрактной свободы, могут при случае стать отдушиной по сравнению с тем, что нам предлагалось прошлым буржуаз¬ным искусством. Однако, за исключением это¬го аспекта, с концом экспрессионизма, бывше¬го отражением беспорядочного вторжения смысловых психических диссоциаций, с кон¬цом дадаизма и сюрреализма стало понятно, что если бы они сумели удержать прежде за¬воёванные позиции, им пришлось бы констати¬ровать окончательное саморазрушение совре¬менного искусства, что поставило бы нас ли¬цом к лицу с духовной пустыней. В другие вре¬мена подобное столкновение могло бы закон-чится утверждением того нового «объективно¬го» искусства, понимаемого как «великий стиль», о котором мечтал Ницше, когда писал: «Величие художника оценивается не добрыми чувствами, которые он пробуждает в челове¬ке — только бабёнки могут рассуждать подоб¬ным образом — но тем, насколько он позволя¬ет приблизиться к великому стилю. Подобно великой страсти, такой стиль пренебрегает же¬ланием нравиться; он не стремится понравить¬ся, он волит... Стать господином над хаосом, принудить хаос стать формой, математикой, законом — вот, что можно назвать великой амбицией. Вокруг таких деспотичных людей воцаряется тишина, рождается страх, подоб-ный тому, который испытывают перед лицом великого святотатства». Но нелепо думать о чем-либо подобном в современном мире, по¬скольку наше время напрочь лишено всякого центра, всякого смысла, всякого объективного символа, которые могли бы вдохнуть душу в этот «великий стиль», наполнить его содержа¬нием и мощью.
В современной литературе всё более-менее способное вызвать интерес, как правило, отно¬сится к, условно говоря, документальному жанру, с большей или меньшей выразительной силой обостряющего восприятие современной жизни. Только здесь встречаются отдельные случаи реального преодоления «субъективиз¬ма». Однако большинство литературной про¬дукции — рассказы, драмы и романы продол¬жают писаться в неоднократно упомянутом нами режиме остатков, с характерными форма¬ми субъективистской диссоциации. Как прави¬ло, в их основе лежит то, что совершенно спра¬ведливо было названо кем-то «фетишизацией человеческих отношений», то есть тех незна¬чительных сентиментальных, сексуальных или социальных проблем, присущих столь же не¬значительным индивидам (пределом пошлости и серой посредственности стала определенная категория американских романов, которые как заразная болезнь расползлись по всему миру).
Мы упомянули здесь «социальный» аспект только для того, чтобы окончательно развен¬чать все притязания, или лучше сказать, худо¬жественно-эстетические поползновения «мар¬ксистского реализма», о которых мы говорили чуть выше. Марксистская критика осуждает «буржуазный роман» как проявление отчужде¬ния; но её желание придать литературному жанру социальное содержание или истолкова¬ние и, в некотором смысле, превратить его в зеркало эволюционной диалектики классов, наступления пролетариата и т. п., как уже было сказано, является обезьяньей пародией на реализм и на возможную органичную инте¬грацию культуры, носящей нейтральный и от-чужденный характер. Помимо прочего, одно разложение сменяется здесь другим, ещё бо-лее тяжким. Мы имеем в виду абсолютизацию социально-экономического элемента, оторван¬ного ото всего остального. «Социальные» про¬блемы сами по себе столь же малозначимы и малоинтересны, как и фетишизированные лич¬ные, сентиментальные отношения; ни те, ни другие не затрагивают сущности, не имеют ни малейшего отношения к тому, что могло бы стать предметом высокой литературы и искусства в органичной культуре. Впрочем, всё то немногое, что было искусственно и натужно создано в литературе под маркой «марксист¬ского реализма», достаточно красноречиво го-ворит само за себя; это грубый материал, обра¬ботанный по столь же топорно сделанному шаблону в целях чистой пропаганды «построе¬ния коммунизма». Поэтому здесь нет никакого смысла говорить ни об эстетической критике, ни об искусстве, но только о политической аги¬тации в самом низменном смысле этого поня¬тия. С другой стороны, ситуация в современ¬ном мире такова, что даже те, кто сумел дойти до мысли о необходимости неотчуждённого «функционального искусства», или «искусства потребления» (выражение Гропиуса), были вы¬нуждены в конце концов скатиться до почти столь же низкого уровня. Пожалуй, единствен¬ной областью, избежавшей этой участи, оста¬лась только архитектура, поскольку её функ¬циональность не требует обращения к высшим значениям, целиком отсутствующим сегодня.
Поэтому, даже когда такой критик маркси¬стского направления, как например, Лукач пи¬шет, что «в последнее время искусство стало предметом роскоши для праздных паразитов; творческая деятельность, в свою очередь, ста¬ла особой профессией, целью которой являет¬ся удовлетворение праздных потребностей», он просто подводит точный итог тому, к чему на самом деле свелось искусство в наши дни.
Это сведение к абсурду деятельности, ото¬рванной от всякого органического и необходи¬мого контекста, соответствует характерным для неё формам внутреннего разложения и как таковое позволяет человеку особого типа пере¬смотреть коренным образом и в более широкой перспективе то значение, которое придавалось искусству на протяжении предшествующего периода. Как уже говорилось, атмосфера со¬временной цивилизации со всеми присущими ей объективными и элементарными — если угодно, даже варварскими — аспектами, при¬вела многих к признанию того, что свойствен¬ное эпохе буржуазного романтизма представ¬ление об искусстве как об одном из «высших видов духовной деятельности», раскрывающей смысл жизни и мира, является окончательно устаревшим. Интересующий нас тип человека также, безусловно, не может не согласиться с подобным обесцениваем искусства. Ему чуждо преклонение перед искусством, связанное в буржуазный период с культом «творческой личности», «гения». Поэтому он чувствует себя почти столь же далёким этому «великому искусству» прошлого, как и некоторые люди действия, которые хотя и делают вид, что инте¬ресуются им пусть даже из чисто «развлекательных» соображений, в реальности заняты совершенно другим. С нашей точки зрения, по¬добная позиция заслуживает одобрения в том случае, если она основана на ранее упомяну¬том высшем реализме, порождённом непри¬ятием того «только человеческого» элемента, которым неизменно пронизан весь трагико-патетический репертуар искусства подобного рода. Так, как мы говорили, человек особого типа скорее будет довольно удобно чувство¬вать себя в атмосфере искусства ультрасовре¬менной направленности именно потому, что оно является своеобразным саморазрушением искусства.
Впрочем, стоит отметить, что это обесцени¬вание искусства, оправданное последними следствиями его «нейтральности» и примером нового активного реализма, имело прецеденты и в традиционном мире. Действительно, в орга¬ничном традиционном обществе искусство ни¬когда не считалось основным средоточием ду¬ховной деятельности, как то было принято в период торжества буржуазно-гуманистиче¬ской культуры. Прежде оно могло высоко це¬ниться только если в нем наличествовало смы¬словое содержание, его превосходящее и ему предшествующее, а не раскрываемое или «соз¬даваемое» искусством как таковым. Это содер¬жание наполняло жизнь смыслом и могло сохраниться как нечто вполне очевидное и действенное даже если искусство в собственном смысле практически отсутствовало, воплоща¬ясь в таких формах, которые показались бы со¬вершенно «варварскими» эстету или гумани¬сту, лишенным всякого чувства первозданного и стихийного.
Схожим кругом идей определяется и та по¬зиция, которую может занимать по отноше¬нию к искусству в целом человек особого типа в период распада. Нынешний «кризис искусст¬ва» ничуть не интересует и не заботит его. Точно так же как в современной науке он не находит для себя ничего, что имело бы цен¬ность истинного познания, так и за современ¬ным искусством, обретшим свою нынешнюю форму благодаря тем процессам отчуждающей нейтрализации, о которых мы говорили в нача¬ле этой главы, он не признает никакой духов¬ной ценности. Он не находит в нём ничего, что могло бы заменить те значения, которые воз¬никают благодаря прямому контакту с реаль-ностью в холодной и ясной атмосфере, насы¬щенной содержанием. Впрочем, при объектив¬ном рассмотрении текущих процессов, возни¬кает четкое ощущение того, что нынешнее ис¬кусство не имеет будущего, что оно всё более смещается на обочину существования, и окон¬чательно обесценивается до предмета роскоши, в полном соответствии с тем обвинением, которое было брошено ему вышеупомянутым критиком.
Имеет смысл вкратце вернуться к более уз¬кой области беллетристики, дабы уточнить один момент, связанный с произведениями разлагающего и пораженческого характера, в частности, чтобы избежать недоразумения, ко¬торое может возникнуть из нашей критики неореализма. Сколь очевидно, что наша крити¬ческая позиция не имеет ничего общего с оцен¬ками, основанными на буржуазном подходе к искусству, столь же очевидным должно быть и то, что наши претензии к отчужденно-ней¬тральному характеру искусства ни в коей мере не вызваны стремлением к «морализаторству», то есть никак не связаны с тем осуждением, ко¬торому подвергается сегодня искусство за его «безнравственность» со стороны общеприня¬той мелкобуржуазной морали. В тех художест¬венных произведениях, которые мы имеем в виду, нет даже речи о тех подлинных «экзи¬стенциальных свидетельствах», к которым можно было бы применить слова, сказанные кем-то о Шёнберге: «Всё его счастье состояло в признании несчастья; вся его красота — в воз¬держании от всех проявлений красоты». На¬против, речь идёт именно о таком искусстве, которое прямо или косвенно стремится подорвать все идеалы, подвергает осмеянию любые принципы, нападает на любые порядки, сводит к простым словам все эстетические ценности, всё благородное, достойное и справедливое; причём делает это в некотором роде бессозна¬тельно, то есть не подчиняясь некой деклари-рованной тенденции, что отличает её от анало¬гичной левой литературы, что, впрочем, не ме¬шает последней использовать подобного рода литературу в своих политических целях.
Известно, что представляют собой круги, возмущенно протестующие против этого ис¬кусства, получившего сегодня достаточно ши¬рокое распространение. Однако, с нашей точки зрения, это неправильная реакция, поскольку она не учитывает того значения, которое могло бы сыграть это искусство в качестве пробного камня главным образом для интересующего нас человеческого типа.
Чтобы не забегать вперёд, поскольку мы бу¬дем говорить об этом более подробно в после¬дующих главах, ограничимся здесь указанием на то, что различие между низменным и ущерб¬ным реализмом и реализмом положительного типа состоит в твёрдой уверенности в сущест¬вовании таких ценностей, которые для данного человеческого типа не умаляются до простых обманов и вымыслов, но являются чистой, аб¬солютной реальностью. В их число входят духовное мужество, честь (никак не связанная с сферой сексуальных отношений), прямота, че¬стность, верность. Жизнь, пренебрегающая этими принципами, является не «реальной», но, скорее, недореальной. С точки зрения инте-ресующего нас человека, разложение неспо¬собно затронуть эти ценности, за исключением пограничных ситуаций абсолютного «разрыва уровня». Однако необходимо научиться отли¬чать сущность от определённых конкретных форм выражения; и приходится также при¬знать, что вследствие общих изменений мыш¬ления и среды, как уже произошедших, так и находящихся в процессе, этим формам был на¬несён столь серьёзный ущерб конформизмом, риторикой, идеалистическим пафосом и соци¬альной мифологией буржуазного периода, что сегодня они подорваны в самой своей основе. Если говорить о тех формах поведения, кото¬рые ещё можно спасти и сохранить, то их необ¬ходимо сделать более свободными посредст¬вом упрощения и интериоризации, то есть не нуждающимися во внешнем одобрении и на¬столько прочными, дабы не испытывать по¬требности в опоре на еще сохранившиеся по¬рядки или ценности прошлого. Все остальные не заслуживают сохранения.
Итак, чётко установив этот момент, на кото¬рый мы, впрочем, уже указывали во вступлении к нашей книге, можно согласиться с тем, что разлагающее влияние, оказываемое совре¬менной литературой соответствующего на¬правления, только в редких случаях затрагива¬ет нечто действительно существенное, поэто¬му многое из того, что ею ниспровергается, не заслуживает никакой защиты, продиктован¬ной какими-либо идеалистическими соображе¬ниями или сожалением. Вышеупомянутые воз¬мущённые протесты, порождённые беспокой¬ством за так называемую «нравственность», вызваны главным образом незаконным смеше¬нием главного со второстепенным и неспособ¬ностью осмыслить сущностные ценности неза¬висимо от обусловленных конкретной ситуа¬цией форм их выражения, которые для многих давно утратили свою действенность и стали совершенно чуждыми. Интересующий нас тип не негодует по этому поводу, но сохраняет спокойствие, подобающее человеку не склон¬ному драматизировать ситуацию, и, даже, на¬против, способному зайти гораздо дальше в ниспровержении идолов, для которого, одна¬ко, всегда остаётся в силе вопрос: «И что даль¬ше?» При необходимости он, самое большее, проведет экзистенциальную разграничитель¬ную линию, в неоднократно указанном нами ранее смысле. В сущности, его не волнует то, что упомянутая разлагающая и «имморальная» литература как таковая не имеет никакой высшей конечной цели (хотя некоторые и пы¬таются приписать ей таковую) и имеет смысл лишь как свидетельство порочных, грязных и откровенно чернушных взглядов, присущих сочинителям подобного толка. Это свидетель¬ство остается в силе как фиксирование прой¬денной дистанции. В остальном же, стоит от¬метить, что именно во времена, подобные на¬шему, особенно оправданным представляется изречение, согласно которому необходимо ис¬пытать всё, что кажется готовым упасть, его подтолкнув.
Таким образом, с нашей точки зрения, нет ни малейшей необходимости в морализаторском «реагировании» (даже если бы таковое было возможным) на литературу в смысле её возвращения к прежним позициям, на которых стояли сочинители XIX в., достигшие высшего «мастерства» в театрализованном описании достоинств чести, семьи, родины, героизма, греха и т. п. Необходимо встать по ту сторону как любителей нравоучений, так тех, кто сде¬лал своим ремеслом этот разлагающий жанр искусства, который объективно стоит в одном ряду с обречёнными на гибель формами выра¬жения, исчезновение которых для одних обер¬нётся пустыней, а для немногих других — про-странством, свободным для высшего реализма.
Из этих соображений со всей очевидностью вытекает, что ранее выдвинутое нами обвине¬ние против отстранённо-нейтрального харак¬тера искусства, ни в коем случае не должно ис¬толковываться как стремление придать искус¬ству некое нравоучительное, назидательное и тенденциозное содержание.


 
MekhanizmDate: Mo, 22.12.2014, 00:13 | Post # 24
Marshall
Group: Admin
Posts: 6935
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
23. Современная музыка и джаз

Теперь перенесём внимание на более узкую область, где характерным образом отражаются некоторые из типических процессов эпохи, анализ которых позволит нам естественным образом перейти к рассмотрению более общих явлений современной жизни. Мы имеем в виду область музыки.
Вполне очевидно, что в отличие от отноше¬ния к музыке, свойственного «цивилизации бы¬тия», в «цивилизации становления», каковой, бесспорно, является современная цивилиза¬ция, музыка по необходимости развивалась столь своеобразно, что сегодня уже можно го¬ворить о чём-то вроде музыкальной одержимо¬сти, охватившей западный мир. Естественно, в этой области также сыграли определённую роль те процессы распада, которые составляют основу всего современного искусства. В результате на последних стадиях музыкального развития можно наблюдать те же процессы са¬моразложения, о которых шла речь чуть выше, что и в более общей сфере культуры.
Поэтому не будет выглядеть чрезмерным уп¬рощением, если мы скажем, что новейшая за¬падная музыка характеризуется всё более за¬метным разрывом с прежней линией развития, как с той, где взял верх мелодраматический, мелодический и героико-романтический под¬ход (типичным образцом которого стало вагнерианство), так и с трагико-патетической (дос¬таточно вспомнить темы, преобладающие в творчестве Бетховена). Этот разрыв происхо¬дил по двумя направлениям, противополож¬ным только на первый взгляд.
Первое направление можно определить как процесс интеллектуализации в том смысле, что в этой разновидности современной музыки возобладал интеллектуализированный подход, что выразилось в повышенном интересе к гар¬монии, как правило, приводящем к столь чрез¬мерному увлечению техническими аспектами в ущерб непосредственности и чувству(«чело¬веческому содержанию»), что нередко возни-кает впечатление, будто создаваемые компози¬торами этого направления абстрактные ритмико-гармонические конструкции служат своей собственной цели. Предел здесь, похоже, был достигнут новейшей додекафонной музыкой и ригоризмом серийной техники.
Вторым направлением можно считать физи¬ческий характер, который присущ всем основ¬ным направлениям современной музыки. Этот термин ранее использовался главным образом по отношению к симфонической музыке, об¬ретшей преимущественно описательный ха¬рактер и в некотором смысле вернувшейся к природе, то есть ушедшей от субъективно-па¬тетического мира и в поисках основных тем для вдохновения обратившейся к миру вещей, действий и стихийных побуждений. Этот про¬цесс до некоторой степени напоминает тот, ко¬торый в живописи привел к появлению раннего импрессионизма, отличавшегося нетерпимо¬стью к студийному академизму и интимизму, отдавая предпочтение работе на природе, на пленэре. Как известно, у истоков этого второго направления стояла русская школа и француз¬ские импрессионисты, тогда как предела сво¬его развития оно достигло в таких сочинениях, как «Pacific 231» Онеггера и «Fonderie d'acciaio» Мосолова (Mossolov). Когда оно пе¬ресеклось с первым, то есть с тенденцией к сверхинтеллектуализации, это столкновение интеллектуального с физическим и элементар¬ным предопределило крайне своеобразную си¬туацию в новейшей музыке. Одним из наиболее ярких представителей этого направления можно считать раннего Стравинского, у кото¬рого интеллектуализм чистых ритмических конструкций вылился в заклинание неких сил, относящихся уже не столько к области психо¬логии, экспрессивно-романтическому миру страстей, сколько к субстрату природных сил. Завершением этого периода можно считать «Весну священную». В этом сочинении почти полностью преодолевается музыка XIX буржу¬азного века; музыка становится чистым рит¬мом, усиленным динамизмом тембра и звука: «чистой музыкой», к которой, однако, приме¬шан менадический элемент. Отсюда особое от¬ношение к «балетной» составляющей. Дейст¬вительно, одной из характерных черт рассмат¬риваемого направления была тенденция к за¬мене вокальной и патетической музыки музы¬кой балетной.
Вплоть до этого момента можно было бы признать, что в музыкальной области идёт про¬цесс, аналогичный тому более общему процес¬су, который, разрушая, освобождает и поэтому имеет, с нашей точки зрения, положительное значение. Действительно, можно было бы дать положительную оценку тому перевороту, бла¬годаря которому прежняя мелодраматическая музыка перестала вызывать отклик, стала вос-приниматься как нечто неуместное, тяжеловесное и фальшивое. Мы имеем в виду не толь¬ко итальянскую и немецкую оперную музыку XIX в., но также симфоническую музыку в це¬лом с её возвышенными «гуманистическими» претензиями. Однако дело в том, что, по край¬ней мере, в области «серьёзной» концертной музыки вышеуказанный период интенсивного расцвета сменился появлением абстрактных форм, подчиненных чрезмерному техницизму, которые по своему внутреннему значению со¬поставимы с теми, которые мы интерпретиро¬вали как некое экзистенциальное отклонение или отвлекающий манёвр, приведший к отсту¬плению с уровня опасных напряжений.
В этом отношении можно обратиться ко вто¬рому периоду творчества Стравинского, когда он перешел от балетной музыки к формальным композициям, иногда выдержанным в неоклас¬сическом стиле, иногда — откровенно паро¬дийным. Временами музыка Стравинского в этот период характеризуется той же самой от-влеченно-математической игрой со звуком, ко¬торая отчасти знакома нам по его сочинениям раннего периода. Акцент стал больше ставить¬ся на пространственном движении музыки при одновременной остановке её развития во вре¬мени. Здесь можно вспомнить также Шёнбер¬га, который перешел от свободной атональной музыки, нередко используемой как средство для передачи доведённого до крайности экзи-стенциалистского экспрессионизма (экзистен¬циальный бунт выражался здесь в бунте ато-нальности против «совершенного аккорда», символизирующего буржуазный идеализм), к додекафонной стадии. Этот переход сам по себе является довольно показательным, учиты¬вая последний кризис новейшей музыки. Из¬вестно, что после того как, с технической точ¬ки зрения, хроматизм достиг своего предела в поствагнеровской музыке, включая сюда сочи¬нения Рихарда Штрауса и Скрябина, появле¬ние атональной музыки ознаменовало собой окончательный разрыв с традиционной тональ¬ной системой, служившей основой для всей прежней музыки, что, так сказать, сделало звук совершенно чистым и свободным. Это можно было бы назвать своего рода активным нигилизмом в музыке. После этого была пред¬принята попытка, опираясь непосредственно на додекафонную систему, ввести новые абст¬рактные правила — вне всякой зависимости от прежних формул гармонии — для всех двена¬дцати звуков хроматической шкалы, которые, несмотря на утрату иерархических различий, открывают безграничные возможности для прямого комбинирования. Недавно пошли ещё дальше. Появление электронной техники по¬зволило овладеть звуковыми диапазонами, ранее недоступными для традиционных инстру¬ментальных средств; но и здесь также возник¬ла проблема создания абстрактного закона, ко¬торому должна подчиняться электронная му¬зыка.
Но уже те крайние позиции, которые были достигнуты додекафонными композициями Ан¬тона фон Веберна, показывают, что это направ¬ление не имеет никакого будущего. Если Адорно в своей «Философии современной музыки» мог утверждать, что «додекафония это наша судьба», то были и те, кто по этому поводу справедливо говорил о наступлении «леднико¬вого периода» в музыке. Появились компози¬ции, чья предельная разряжённость и формаль¬ная абстрактность сравнялась с теми, что свой¬ственны царству чистых алгебраических сущ¬ностей, которыми оперирует новейшая физи¬ка, или, если затронуть другую область, неко¬торым направлениям сюрреализма. Освобож¬денные от традиционных структур силы звука толкают ко всевозможным техническим играм, где единственным фактором, сдерживающим от полного растворения в бесформенном, на-пример в бесплотных и атомистических тем¬бровых напряжениях, остаётся только чистая алгебра композиции. В музыке, как и в мире, созданном машинной техникой, обратной сто¬роной технического прогресса, достигнутого в результате появления новых средств, стала пустота, омертвление, призрачность и хаос. Как бы то ни было, представляется совершенно немыслимым, что новый додекафонный и пост-додекафонный язык сможет стать средством выражения, адекватно передающим те смыс¬лы, которыми вдохновлялась прежняя музыка. Его подосновой является внутренняя опусто¬шенность. Самое большее, встречаются вспышки обострённого экзистенциалистского экспрессионизма, который отчасти использует этот язык, как, например, в сочинениях Альбана Берга. В ином случае граница нарушается; здесь в качестве примера можно вспомнить так называемую «конкретную музыку» (Пьер Шеффер), которая представляет собой своеоб¬разный способ «организации шума», «монта¬жа» звуков мира и звуков оркестра. Типичным представителем этого направления является Джон Кейдж, композитор, открыто заявивший о том, что то, что он пишет, уже не является музыкой, что после уничтожения традицион¬ных структур, осуществленного новой серий¬ной музыкой, он, оставив позади себя того же Веберна с его школой, смешивает музыку с чистыми шумами, с электронными звуковыми эффектами, с длинными паузами, случайными включениями из радиопередач (даже разговор¬ного характера), поскольку его целью является вызвать у слушателя приблизительно тот же дезорганизующий эффект, который оказывал дадаизм, по идее должный подтолкнуть челове¬ка к открытию неведомых горизонтов, выходя¬щих за пределы собственно музыки и, в более широком смысле, искусства в целом.
Поэтому, чтобы проследить дальнейшее раз¬витие установок, свойственных балетной му¬зыке, имеет смысл обратиться не к сфере кон¬цертной симфонической музыки, но, скорее, к области современной танцевальной музыки, а именно к джазу. Если современная эпоха с пол¬ным правом может быть названа не только эпо¬хой наступления масс, всемогущества эконо¬мики и техники, но и эпохой джаза, это яркое свидетельство того, что в данном случае мы также имеем дело с таким развитием, которое затрагивает уже не узкие и сравнительно за¬крытые музыкальные круги, но влияет на об¬щий образ звукового восприятия, присущего нашим современникам. В джазе отражается та же тенденция, о которой мы говорили чуть выше в связи с ранними произведениями Стра-винского, поскольку в нем также преобладает чисто ритмический или синкопический эле¬мент; если убрать из него вокальные атрибуты, то становится понятно, что и здесь речь идёт о чисто «физической» музыке, то есть музыке, которая ничего не может и не желает сказать душе, но стремится затронуть и возбудить не¬посредственно тело. Оказываемое ею влияние не имеет ничего общего с прежней европей¬ской бальной музыкой; действительно, в джазе на смену изяществу, душевному порыву, пыл¬кой чувственности, характерных для других танцев, например для венского или англий¬ского вальса, а также танго, приходят механи¬ческие, беспорядочные, судорожные движе¬ния, напоминающие состояние примитивного экстаза, чему способствует навязчивое повто¬рение темы. Это примитивное состояние бук¬вально бросается в глаза всякому, кому дове¬лось побывать на многолюдных дискотеках в европейских или американских крупных горо¬дах, где под синкопы популярнейших джазо¬вых мотивов сотрясаются в «танце» сотни пар.
Таким образом, столь широкое и спонтанное распространение джаза в современном мире указывает на то, что фактически всё новое по¬коление целиком охвачено практически теми же настроениями, которые были характерны для периода вытеснения физико-мозговой ор¬кестровой музыкой прежних мелодраматиче¬ских и патетических форм выражения, свойст¬венных буржуазной душе девятнадцатого века. Это явление также имеет две стороны. В том, что те, кто сходил с ума по вальсу или упивался ложным и надуманным пафосом мелодрамы, сегодня находят удовольствие в судорожно-ме¬ханических или абстрактных ритмах новейше¬го джаза, хот или кул-джаза, следует видеть не¬что большее, чем обычное поверхностное мод¬ное увлечение. Это свидетельство стремитель¬ного и широкомасштабного изменения образа слухового восприятия, которое является есте¬ственной частью всей совокупности тех изме¬нений, которые определяют лицо нашего вре¬мени. Джаз несомненно соответствует одному из аспектов расцвета элементарного в совре¬менном мире, который является завершающей стадией разложения буржуазной эпохи. Есте¬ственно, здесь нет речи о каком-либо осознан¬ном выборе со стороны множества юношей и девушек, которые сегодня с удовольствием слушают джаз или танцуют под джазовую му¬зыку исключительно ради «развлечения»; но это изменение происходит совершенно незави¬симо от того, осознают ли те, кто ему подверга¬ется, масштаб происходящего, особенно учи¬тывая то, что его истинное значение и возмож-ности можно оценить только с той достаточно специфической точки зрения, которой мы ру¬ководствуемся, анализируя различные облас¬ти современного существования.
Некоторые исследователи утверждают, что джаз является одной из форм компенсации, к которой прибегает современный человек, уставший от своего убогого, прагматического и механизированного существования; джаз, пусть даже в грубых и примитивных формах, восполняет ему нехватку жизненности и рит¬ма. Возможно, в этой идее есть доля истины, но всё же не стоит пренебрегать тем фактом, что западный человек почему-то не создал для это¬го собственных оригинальных форм, как мог бы сделать, использовав элементы европейско¬го музыкального фольклора, к примеру, юго-восточной Европы, румынские или венгерские мотивы, богатые сложным и интересным соче¬танием ритма и аутентичной динамикой. Од¬нако почему то, в поисках вдохновляющих его мотивов, он обратился к наследию примитив¬ных, экзотических рас, негров и метисов тро¬пической и субтропической зоны.
По мнению одного из основных специали¬стов по афро-кубинской музыке Ф. Ортица (F. Ortiz), основные темы, используемые в со¬временной танцевальной музыке, имеют имен¬но это происхождение, даже если это не всегда заметно, поскольку многие пришли из Латин¬ской Америки, сыгравшей роль посредника в их передаче. Можно предположить, что имен¬но примитивизм, до которого в результате рег¬рессии докатился современный человек, осо¬бенно его североамериканская разновидность, заставляет его выбирать, ассимилировать и развивать, по избирательному сродству, столь примитивную музыку, отмеченную явной печа¬тью вырождения и первоначально связанную с тёмными формами экстаза.
Действительно, известно, что африканская музыка, из которой заимствованы основные ритмы современных танцев, была одной из ос¬новных техник, используемых для достижения экстаза и исступления. По справедливому мне¬нию Дауэра (Dauer) и того же Ортица харак¬терной чертой этой музыки является полимет¬рическая структура, в которой статичные ак¬центы, отмечающие ритм, всегда соответству¬ют экстатическим акцентам; так, специальные ритмические конфигурации порождают напря¬жение, направленное на «поддержание дли¬тельного экстаза». По сути, та же структура со-храняется во всей так называемой «синкопиро¬ванной» джазовой музыке. Происходит нечто вроде мгновенных остановок, нацеленных на высвобождение энергии или генерации им¬пульса. В африканских ритуалах эта техника применялись для того, чтобы облегчить про¬цесс вселения в танцора определенных сущно¬стей, Ориши в культе йоруба или Лоа в гаитян¬ском вуду, которые «оседлывали» человека. Эта экстатическая потенциальность сохраня¬ется в джазе. Но и здесь заметен процесс дис¬социации, абстрактного развития ритмических форм, оторванных от целого, которому они из-начально принадлежали. Если, учитывая десакрализацию среды, полное отсутствие соответ¬ствующих традиционных обрядов и институ¬тов, надлежащей атмосферы и необходимой ориентации, здесь не имеет смысла говорить об особых магических эффектах, которые были характерны для подлинной африканской музы¬ки, тем не менее можно говорить о своеобраз¬ном эффекте рассеянной и бесформенной одер¬жимости, имеющей примитивистский и кол¬лективный характер.
Его легко заметить в новейших музыкаль¬ных формах, активно эксплуатируемых так на¬зываемыми битовыми группами. Здесь преоб¬ладает навязчивое повторение ритма (почти как при игре африканского там-тама), которое заставляет самих исполнителей совершать су¬дорожные телодвижения и издавать бессвяз¬ные выкрики, вызывающие отклик в толпе слу¬шателей, которые, присоединясь к музыкан¬там, начинают корчиться и истерически виз¬жать, создавая коллективную атмосферу эк¬зальтации, подобную той, которая возникает во время ритуальных церемоний дикарей, не¬которых сект дервишей, негритянских макумба и т. п.
Столь же показательно и употребление нар¬котиков исполнителями бит-музыки, которые с молодости благодаря этому почти постоянно пребывают в исступленном «состоянии безу¬мия», которое можно наблюдать на сборищах битников или хиппи в Калифорнии, где участ¬вуют десятки тысяч персонажей обоего пола.
Здесь уже бессмысленно говорить о какой-либо специфической форме компенсации, ка¬ковую могла представлять собой синкопиро¬ванная танцевальная музыка, служившая сво¬его рода массовой альтернативой и продолже¬нием расцвета, который был достигнут новей¬шей симфонической музыкой; речь идет ис¬ключительно о полуэкстатических, истероидных прорывах, рожденных судорожными сле¬пыми попытками бегства от действительности, лишенных содержания и, так сказать, являю-щихся собственным началом и концом. Следо¬вательно, совершенно неуместно сближать их, как это делают некоторые исследователи, с не¬которыми экстатическими коллективными об¬рядами античности, учитывая, что последние всегда имели сакральную подоплеку.
Тем не менее за рамками этих уродливых и маргинальных форм можно рассмотреть более общую проблему, которая связана с различны¬ми средствами, обладающими элементарными экстатическими возможностями, не массового характера, которые может использовать осо¬бый человеческий тип для поддержания той особой формы опьянения, о которой мы гово¬рили в своем месте и каковая является един-ственным средством, к которому он может прибегнуть в эпоху распада. Процессы послед-него времени сами устанавливают границы: там, где одна часть современной молодежи ищет только забвения и не способна вынести из определенного опыта ничего, кроме обост¬ренных ощущений, для других этот опыт мо¬жет стать своего рода брошенным ему «вызо¬вом», на который он должен найти достойный ответ; ответ, исходящий непосредственно из «бытия».


 
MekhanizmDate: Mo, 22.12.2014, 00:14 | Post # 25
Marshall
Group: Admin
Posts: 6935
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
24. Отступление на тему наркотиков

Итак, понятно, что уже за рамками области музыки и танцев мы вступаем здесь в более ши¬рокую и проблематичную область, куда необ¬ходимо включить множество других средств, все более активно употребляемых новыми по¬колениями. Когда упомянутое нами североаме¬риканское поколение битников смешивает ал¬коголь, сексуальный оргазм и наркотики в ка¬честве существенных ингредиентов, позво¬ляющих придать хоть какой-либо смысл собст¬венно жизни, как правило, оно радикальным образом применяет те техники, которые в действительности имеют общую основу, только что нами рассмотренную.
Здесь не место, чтобы надолго останавли¬ваться на этой области. Помимо того что мы на¬мереваемся сказать в следующей главе, посвя¬щенной проблемам пола, ограничимся здесь не¬сколькими дополнительными соображениями по поводу средства, которое в большей степе¬ни, чем все остальные, используемые в других областях современного мира, имеет своей це¬лью экстатическое бегство от действительно¬сти. Мы имеем в виду наркотики.
Постоянный рост наркомании среди совре¬менной молодежи является довольно показа¬тельным феноменом.
Один специалист, доктор Лаеннек (Laennec), писал: «В наших странах наиболее распростра¬ненная категория наркоманов представлена невропатами и психопатами, для которых нар¬котик является не роскошью, но жизненно не¬обходимой пищей, ответом на экзистенциаль¬ную тревогу... Таким образом, наркомания ока¬зывается одним из многих симптомов, указы¬вающих на наличие у субъекта невротического синдрома, его последним защитным средством, которое быстро оказывается единственным средством». В определенной степени эти сооб¬ражения можно обобщить, то есть распростра¬нить на более широкой круг людей, которые не являются невротиками в прямом клиническом смысле этого слова; речь идёт, прежде всего, о молодых людях, которые более или менее остро переживают пустоту современного существо¬вания и рутинность нынешней цивилизации и стремятся убежать от нее. Это стремление мо¬жет быть заразительным, в употребление нар¬котиков могут втягиваться и те индивиды, кото¬рые не имели этой изначальной причины, этой отправной точки, и поэтому в этом случае имеет смысл говорить о простом пороке, заслуживаю¬щем порицания; они начинают употреблять наркотики исключительно из подражания или моды и поддаются искушению состояний, вызы¬ваемых наркотиками, что чаще всего заканчи¬вается полным разрушением их и без того сла¬бой персональности.
Отчасти ситуация с наркотиками повторяет уже описанную ситуацию синкопированной музыки. Нередко средства, изначально исполь¬зуемые как вспомогательные для проникнове¬ния в сверхчувственное, в область инициатических или близких к ним переживаний, пере¬носятся на профанический и «физический» уровень. Подобно тому как современные танцы и синкопированная музыка ведут свое проис-хождение от негритянских экстатических тан¬цев, так и некоторые разновидности наркоти¬ков, употребляемые сегодня, как «естественные», так и созданные фармацевтикой, имеют сходство с теми наркотическими веществами, которые примитивные народы использовали, как правило, в «сакральных» целях, в соответ¬ствии с древними традициями. Это, кстати, от¬носится к тому же табаку; американские ин¬дейцы использовали сильные экстракты табака для подготовки неофитов, которые должны были на определенный срок уйти из профанической жизни для того, чтобы получить особые «знаки» и видения. То же самое, с некоторыми ограничениями, можно сказать и об алкоголе; известна традиция «священных напитков», как например, использование вина в дионисийстве и других родственных ему течениях; например, древний даосизм не возбранял алкогольных на¬питков, напротив, их считали «жизненными экстрактами», помогающими достичь опьяне¬ния, которое, как и опьянение танцем, могло привести к «состоянию магической благодати» особого рода, которого искали так называемые «истинные люди». Экстракты из коки, мескалина, пейота и других наркотических веществ нередко были, а кое-где и остаются, существен¬ной частью ритуала в тайных обществах цен¬тральной и меридиональной Америки.
Сегодня отсутствует какое-либо ясное и аде¬кватное понимание техник подобного рода, по¬скольку в большинстве случаев практически не учитывают того факта, что эти вещества оказывают достаточно разное воздействие в за¬висимости от конституции, специфической способности реагировать и — в случае их са¬крального использования — духовной подго¬товки и цели, которая стоит перед принимаю¬щим их человеком. Хотя есть такое понятие как «порог интоксикации», различный для каж¬дого индивида (Левин), это понятие не получи¬ло широкого распространения, в том числе вследствие ограниченности доступного поля наблюдения, учитывая особую экзистенциаль¬ную ситуацию, в которой блокировано боль¬шинство наших современников, что заметно суживает возможный диапазон наркотическо¬го воздействия.
Как бы то ни было, воздействие наркотиков и одурманивающих веществ (сюда можно включить также алкоголь) зависит от «индиви¬дуального порога» и той специфической зоны, на которую они оказывают влияние. Они могут позволить индивиду «выйти из себя», пассивно открыться состояниям, которые дают ему ил¬люзию высшей свободы, опьянения и крайне обостряют ощущения, но на самом деле такое воздействие имеет разрушительный характер и, никоим образом не гарантируют его «продви¬жения». Чтобы подобные опыты привели к дру¬гому результату, необходимо обладать исключительной степенью духовной активности и за¬нимать позицию, противоположную той, на ко¬торой стоит тот, кто ищет этих переживаний и нуждается в них для бегства от напряжений, травм, неврозов, от чувства пустоты и абсурд¬ности существования.
Мы уже упоминали технику африканской ритмической полиметрии: одна сила постоянно сдерживается, обуздывается, для того чтобы высвободить силу иного порядка. Низшая экстатичность примитивных народов открывает путь к вторжению темных сил, овладевающих человеком. Как мы говорили, в нашем случае эта иная сила должна быть результатом ответа на стимул со стороны «бытия» («Само»). То же самое относится к состоянию, возникающему под влиянием наркотиков и алкоголя. Но реак¬ция подобного рода наблюдается исключитель¬но редко; такого рода вещества действуют слишком сильно, грубо, внезапно, чтобы суметь не просто позволить им овладеть собой, но и вы-звать адекватную реакцию со стороны «бытия». Подобно могучему потоку они вливаются в соз¬нание, так что человеку остается только конста¬тировать сам факт изменения состояния, кото¬рое происходит без его согласия: он погружает¬ся в это новое состояние, «возбуждается» им. Поэтому реальным, хотя и не замеченным эф¬фектом, становится сумеречное состояние, поражение Само, несмотря на впечатление эк-зальтированной жизни или трансцендентной красоты и блаженства.
Чтобы изменить ход процесса, следовало бы, образно выражаясь, сделать так, чтобы в мо¬мент высвобождения под внешним действием наркотиков определенного количества энергии X, одновременно вступало бы в действие Само, «бытие», которое выплескивало бы в этот по¬ток свою собственную, удвоенную энергию (Х+Х), сохраняя это соотношение до самого конца процесса. Так опытный пловец использу¬ет внезапно поднявшуюся волну как трамплин, позволяющий её оседлать. Тогда отрицатель¬ный эффект будет трансформирован в положи¬тельный; человек окажется не беспомощной жертвой случайно вызванных им сил, опыт об¬ретет отчасти необусловленный характер, и его результатом станет не растворение в экста¬зе, не дающем никакого подлинного выхода за пределы индивида и потакающем только чувст¬вам; напротив, при определенных обстоятель¬ствах может открыться возможность установ¬ления контактов с высшим измерением реаль¬ности, на которые, как говорились, рассчиты¬вали древние, употребляя наркотики не в профанических, а в сакральных целях. В этом слу¬чае вредное действие наркотиков до опреде¬ленной степени будет нейтрализовано.
Стоит добавить к этому несколько деталей. В целом наркотические вещества можно разде¬лить на четыре категории: эйфорические, опья¬няющие, галлюциногены и обезболивающие. Первые две категории не представляют для нас никакого интереса; их воздействие более или менее сравнимо с действием табака и алкого¬ля, употребление которых, по крайней мере, пока оно не переходит в «порок», то есть пока не возникает зависимость, не имеет никакого значения.
В третью категорию входят наркотики, про¬воцирующие состояния, в которых пережива¬ются различные видения и открываются дру¬гие миры чувств и духа. Некоторые называют такой эффект «психоделическим», считая, что в видениях проецируются и проявляются со¬держания, таящиеся в глубинах собственной психики, которые, однако, выглядят чем-то чу¬ждым для неё. Поэтому врачи даже пробовали использовать отдельные наркотические веще¬ства, например мескалин, для исследования психики, подобно тому как его проводят в пси¬хоанализе. Однако, если эти эксперименты сводятся исключительно к проекциями подсоз¬нательного, для рассматриваемого нами чело-веческого типа они не представляют ни малей¬шего интереса. Помимо опасных чувственных содержаний искусственного рая, речь идет о иллюзорных фантасмагориях, которые обычно не способны открыть дверь в реально запре¬дельное, даже если нельзя исключать, что ино¬гда в них действует не только содержимое соб¬ственного подсознания, но также тёмные влия¬ния, которые, видя путь открытым, проникают в видения. Вполне вероятно, что именно с ними, а не с проявленным содержанием, обыч¬но вытесненной в подсознание индивидуаль¬ной психики, связаны негативные импульсы, иногда прорывающиеся в подобных состояни¬ях (среди них встречаются те, под влиянием которых одурманенный человек совершает преступные действия).
Для того чтобы извлечь пользу из употреб¬ления этой категории наркотиков, необходим предварительный «катарсис», то есть нейтра¬лизация именно того подсознательного инди¬видуального подслоя, который испытывает возбуждение; тогда рождающиеся при этом образы и впечатления могут иметь отношение к вышей духовной реальности, вместо того, чтобы сводиться к субъективной визионер¬ской оргии. Стоит подчеркнуть, что в случаях подобного использования наркотических ве¬ществ для достижения высших уровней реаль¬ности, предусмотрен не только период предва-рительной подготовки и очищения субъекта, но также длительного созерцания символов, помогающих направлять процесс в правиль¬ном направлении. Иногда в защитных целях проводят также предварительные ритуалы «освящения». Известно, что в центральной Америке, в некоторых туземных племенах, ис¬пользование пейота связано с созерцанием изображений, высеченных на руинах древних храмов, которые только в состояниях, откры¬ваемых наркотиками, начинают «говорить» и раскрывают свой смысл в духовном просветле¬нии. Важность индивидуальной ориентации — уже связанная с использованием наркотиче¬ских средств совершенного иного типа, чем мескалин — становится ещё более ясной, если мы обратимся к работам двух современных ав¬торов О. Хаксли и Зэнера, экспериментиро¬вавших с наркотиками. Здесь следует отме¬тить, что для галлюциногенов, таких как, на¬пример, опий и отчасти гашиш, то активное принятие опыта, о котором говорилось выше и каковое, с нашей точки зрения, составляет саму суть подобных экспериментов, в общем, практически исключено.
Остается категория наркотиков и веществ, используемых также при полной анестезии, применение которых обычно приводит к пол¬ному угасанию сознания. Происходит нечто вроде полного отключения, несовместимого с возможностью появления каких-либо промежуточных «психоделических» форм, так же как и коварных экстатических и возбуждаю¬щих чувственность содержаний, и, следова¬тельно, образуется пустое пространство, цен¬тром которого — если удаётся сохранить соз¬нание — становится чистое «Я», что открывает доступ к высшей реальности. Но это преиму¬щество снимается исключительной сложно¬стью предварительного обучения, которое должно способствовать сохранению сознания в отрешенном состоянии.
В общем, необходимо иметь в виду, что даже за использование наркотиков в целях духовно¬го совершенствования, либо достижения трансцендентального просветления, приходит¬ся платить немалую цену. Почему наркотики воздействуют на психику разных людей неод¬нородно и неоднозначно, для современной нау¬ки по-прежнему остаётся загадкой. Предпола¬гается, что некоторые наркотические вещест¬ва, как например ЛСД, оказывают разруши¬тельное воздействие на отдельные клетки моз¬га. Как бы то ни было, в одном можно быть со¬вершенно уверенным: чрезмерное употребле¬ние наркотиков (если на смену ему не прихо¬дит способность достигать аналогичных со¬стояний собственными средствами) ведёт к оп¬ределенным психическим нарушениям. Поэто¬му практики подобного рода требуют крайне взвешенного подхода. Не стоит забывать о том, что недифференцированное потребление нар¬котиков может привести к печальным резуль-татам.
Возможно, для обычного читателя все эти рассуждения покажутся излишними, посколь¬ку эта тема не входит в круг их повседневных интересов. Но на самом деле здесь, как и преж¬де, это краткое отступление только продолжа¬ет развитие той главной темы, которой мы за¬нимаемся на протяжении всей нашей книги. Однако, только учитывая все указанные воз¬можности, сколь необычными они не показа¬лись бы, можно понять, где проходит граница, отделяющая позитивные следствия прорыва стихийного от тех, которые носят чисто разру¬шительный и регрессивный характер, всё бо¬лее овладевающий новыми поколениями.


 
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Юлиус Эвола - Оседлать тигра (Julius Evola - Cavalcare la Tigre. рус. пер. В.В. Ванюшкиной)
Page 5 of 7«1234567»
Search:


free counters


Martial Neofolk wiki     inhermanland-files     discogs     nadeln


теперь появился способ помогать нашему форуму - открыт счёт в яндекс-деньги - 410012637140977 -
это урл визитки
https://money.yandex.ru/to/410012637140977

спецтопик Support of our forum здесь
http://diemilitarmusik.clan.su/forum/67-1503-1


Log In
Registration | Login | Guestbuch | Admin mail
thanks for your registration!
Site
Last forum posts
 Your musik requests (116 p) in Requests by nada88pe in 07:34 / 18.01.2017
 Dernière Volonté (42 p) in Martial Industrial by HuSStla in 07:24 / 18.01.2017
 Stormfågel (10 p) in Neofolk by HuSStla in 07:02 / 18.01.2017
 Nový Svět (36 p) in Neofolk by ahnerve in 03:57 / 17.01.2017
 Neue Deutsche Stubenmusi (5 p) in Ambient by tunebug in 18:47 / 16.01.2017
 Himukalt (2 p) in Power Electronics by radiola in 19:57 / 15.01.2017
 Herbst9 (3 p) in Ambient by radiola in 19:19 / 15.01.2017
 Metal 2017 (0 p) in 2017 releases list by Mekhanizm in 16:40 / 12.01.2017
 Sepultura (2 p) in Thrash by Mekhanizm in 16:34 / 12.01.2017
 Stara Rzeka (3 p) in Neofolk by pufa13 in 03:17 / 12.01.2017
 Kammarheit (9 p) in Ambient by lomin in 22:38 / 10.01.2017
 Atrium Carceri (15 p) in Ambient by lomin in 22:38 / 10.01.2017
 Apócrýphos – Apocryphos (5 p) in Ambient by lomin in 22:37 / 10.01.2017
 CYBERNAZI (0 p) in EBM / Dark Electro by rayarcher67 in 19:58 / 09.01.2017
 Von Thronstahl (23 p) in Martial Industrial by Wiedergänger in 18:11 / 09.01.2017
 Kristian Olsson (2 p) in Ambient by nada88pe in 03:58 / 09.01.2017
 Triarii (10 p) in Martial Industrial by PsychologischeMobilmachun in 22:32 / 07.01.2017
 Canaan (8 p) in Post-Punk / Gothic by Mekhanizm in 13:32 / 07.01.2017
 Noctilucant (10 p) in Ambient by Mekhanizm in 11:48 / 07.01.2017
 Egida Aurea (4 p) in Neofolk by Mekhanizm in 11:42 / 07.01.2017

1 Mekhanizm 6935 posts
2 Sieg 1649 posts
3 lomin 927 posts
4 up178 260 posts
5 radiola 196 posts
6 pufa13 79 posts
7 sonnenatale 70 posts
8 Nyxtopouli 62 posts
9 ag2gz2 50 posts
10 verbava 46 posts
11 Legivon 36 posts
12 Odal 33 posts
13 Shtik 32 posts
14 HuSStla 30 posts
15 Anahit 28 posts
Statistics

current day users
Chrissi78 #35 DE, Sieg #38 RU, pufa13 #57 PL, Hmna #63 HU, Hajasz #64 PL, tolis #79 GR, Keith418 #89 US, nada88pe #106 PE, Fa3 #150 RU, nwwww #163 JP, martinmuders #968 , Bogo #223 CL, mike #291 CN, oknot #360 RU, icedive #383 CN, Herr:J #385 FI, Agoraphobia #411 IR, locustfurnace #414 IE, Babazey #467 RU, kroda #620 GR, RC #663 PT, lostintwilight164 #3010 , CIFER70 #740 GR, bleak #776 MK, sonnenatale #784 , summoningvoid #992 , sid19821982 #996 , Coldwave-Enigma #1067 PT, Shadow #1123 RS, BasedWolf #1302 DE, Arkandast0135 #1390 RU, tunebug #1409 , rendebu #1532 , louisduprasx #1663 , arseterror82 #3056 , Tobi #1718 DE, dendobrates6969 #1867 , fredrol2 #1945 , nephilim888 #2049 , Wojoje #2123 CL, Евгений #2291 RU, arnaud_verkindere #2394 , HuSStla #2550 RU, 1968greywolves1968 #2638 , autonomousgamingdrone #2654 , dennishopper666 #2670 , ruidohorrible #2716 , neo #2874 CN, ww #3036 CN, ByRopesThruDirt #3084 US, Lyrick #3082 RU, [Full list]
News feeds
Heathen Harvest

Lenta