Arnica - Cabeza De Lobo Art Abscons - The Separate Republic While Angels Watch - Interregnum Various - Ashes Ov Angels Neun Welten - The Sea Im Diving Laibach - Also Sprach Zarathustra Kazeria - Nihilist Militant Rome - Hansa Studios Session Derniere Volonte -- Der Blutharsch - A Collaboration EP Strydwolf – Es ist Krieg
Ianva - Canone Europeo Ex.Order - The Place Of Dead Roads Inneres Gebirge - Dammernder Tag Various - Projekt Neue Ordnung II Sektion B ‎– When Democracy Is No Longer Enough Shibalba - Psychostasis ​- ​Death of Khat Leidungr - Nordiska Hymner Majdanek Waltz - Thrones Romowe Rikoito - Nawamar Varunna - Pietra E Legno
Neu posts Search RSS
Page 2 of 2«12
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Дорога (The Road) (Кормак Маккарти. постапокалиптика. 2006)
Дорога (The Road)
MekhanizmDate: Sa, 22.11.2014, 22:20 | Post # 11
Marshall
Group: Admin
Posts: 7226
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Мальчик ни за что не хотел оставаться в бункере один. Так и ходил за отцом взад-вперед по двору, пока тот перетаскивал пластиковые бутылки с водой в ванную комнату в глубине дома. Прихватили с собой газовую плитку и пару кастрюль, вскипятили воду, и вылили ее в ванну, и добавили туда холодной из бутылок. На все приготовления ушло много времени, но отец хотел, чтобы получилось как надо. Когда ванна наполнилась почти до краев, мальчик разделся и, дрожа, переступил бортик и лег на дно. Тощий, грязный, голый. Обхватил плечи руками. Темень, только и видно, что голубоватый щербатый круг огня на горелке плитки.

— Ну как?

— Ну вот, согрелся душой и телом.

— Согрелся душой и телом?!

— Ага.

— Откуда ты знаешь это выражение?

— Я не знаю откуда.

— Ну ладно. Хм, согрелся душой и телом.

Отец вымыл его засаленные спутанные волосы и хорошенько поскреб всего намыленной губкой. Спустил грязную воду, полил из ковшика, завернул дрожащего ребенка в полотенце и затем еще в одеяло. Расчесал ему волосы, посмотрел. От мальчика шел густой пар, больше похожий на дым.

— Ты как, ничего?

— Очень ноги замерзли.

— Я сейчас, подожди.

— Побыстрее.

Отец вымылся сам, и вылез из ванны, и насыпал в воду стирального порошка, и бросил туда их вонючие джинсы. Помешал квачом.

— Ты готов?

— Да.

Медленно прикрутил огонь в плитке. Погас. Включил фонарь и положил его на пол. Сели на край ванны, обулись. Отдал сыну кастрюлю и мыло, сам взял плитку, бутылочку бензина и револьвер. Закутались в одеяла и двинулись к бункеру.

Устроились на кровати в новых свитерах и носках, укутавшись в чистые одеяла, между ними — шахматная доска. Он сумел разжечь небольшой газовый обогреватель, сидели, потягивали кока-колу из пластмассовых кружек, а потом он сходил в дом, выжал джинсы, и принес их, и развесил сушиться.

— Сколько мы можем здесь оставаться, пап?

— Недолго.

— Сколько недолго?

— Точно не знаю. Может, день, может, два.

— Потому что опасно?

— Да.

— Ты думаешь, они нас найдут?

— Нет, они нас не найдут.

— Но могут.

— Нет, они нас не найдут.

После того как мальчик уснул, вернулся в дом и вытащил во двор кое-какую мебель. Затем вынес матрас, бросил его на дверь в земле и осторожно, чтобы не дай бог не сдвинуть матрас, слез вниз и опустил дверь, упираясь в нее головой. Вряд ли кого-то можно обмануть, но все же лучше, чем ничего. Пока сын спал, сидел на кровати и при свете фонаря строгал ножом из сучков фальшивые пули, примеряя то и дело, входят ли они в барабан. Ножом заточил кончик каждой пули, солью отполировал и так зачернил все сажей, что не отличишь от настоящих, свинцовых. Изготовил пять штук, и вставил в барабан, и защелкнул его, и повертел револьвер в руках, внимательно осматривая со всех сторон. Даже вблизи выглядит заряженным. Отложил и поднялся, чтобы проверить, как сохнут джинсы, развешанные над обогревателем.

Помнится, сберег несколько пустых гильз, но они пропали вместе со всеми остальными вещами. Надо было бы ему сообразить и держать их в кармане. Мало этого, он и последнюю потерял. Решил, что, пожалуй, сможет воспользоваться гильзами сорок пятого калибра. Капсюли наверняка подойдут, если, конечно, удастся их вытащить, не испортив. А пули подогнать по размеру. Поднялся и обошел бункер с последней инспекцией. Затем прикрутил фитиль, лампа погасла, поцеловал мальчика и лег — на чистое белье! — на соседней кровати, и еще раз обвел взглядом их крохотный райский уголок, освещаемый подрагивающим светом обогревателя, и провалился в сон.

Городок давно опустел, и все же они с осторожностью шагали по грязным улицам, крепко держась за руки. Прошли мимо железного мусорного контейнера, приспособленного для сжигания трупов. Обугленные мясо и кости под слоем влажного пепла, не подумаешь, что человеческие, если бы не черепа. Запах давно исчез. В конце улицы набрели на магазин и в одном из проходов нашли три металлические тележки, забитые доверху пустыми коробками. Отец внимательно их осмотрел и, выбрав одну, наклонился, и осмотрел колеса, перевернув тележку, и вернул в нормальное положение, и прокатил туда-сюда по проходу. Мальчик сказал:

— Можем взять две.

— Не надо.

— Я тоже могу одну везти.

— Ты разведчик. Мне нужно, чтобы ты смотрел по сторонам и был начеку.

— Что же тогда делать со всеми припасами?

— Возьмем столько, сколько можем увезти.

— Думаешь, сюда кто-то придет?

— Иногда мне так кажется.

— Но ведь ты говорил, что никто не придет.

— Я не говорил, что никогда.

— Жаль, что мы не можем здесь остаться.

— Мне тоже.

— Если ты всегда начеку, это значит, что ты все время напуган?

— Ну, начнем с того, что именно страх заставляет человека быть бдительным. Осторожным. И подозрительным.

— Но в остальное время ты не боишься?

— В остальное время…

— Ага.

— Я не знаю. Может, надо ежесекундно быть начеку. Не растеряться, когда тебя настигнет беда, а, наоборот, быть к ней готовым.

— Ты всегда ждешь неприятностей, пап?

— Да, но иногда теряю бдительность.

Усадив сына на ящик для обуви точно под фонарем, достал пластмассовый гребешок и ножницы и принялся за стрижку. Старался изо всех сил, а потому потратил много времени. Закончив, снял с плеч мальчика полотенце, и собрал с пола золотистые прядки, и обтер ему лицо и плечи влажной тряпкой, и поднес зеркало, чтобы тот мог на себя поглядеть.

— Просто замечательно, пап.

— Ну и хорошо.

— Я выгляжу очень худым.

— Ты и есть худой.

Он и себе подстриг волосы, но получилось не очень. Пока подогревалась вода, состриг ножницами бороду, а потом побрился безопасной пластмассовой бритвой. Мальчик наблюдал за его действиями. Закончив, посмотрел на себя в зеркало. Невыразительный подбородок. Сам удивился. Повернулся к сыну:

— Ну, как я выгляжу?

Мальчик вскинул голову:

— Не знаю… А тебе не будет холодно?

Приготовили роскошный ужин и уселись за стол при свечах: ветчина, и тушеная фасоль, и картофельное пюре с подливкой, и сдобные булочки. Нашел четыре литровых бутылки марочного виски — так и не распакованных, в бумажных пакетах из магазина, — плеснул немного в стакан, разбавил водой и выпил. Почувствовал головокружение, еще даже не успев ополовинить стакан, и больше пить не стал. На десерт поели консервированные персики с булочками и выпили кофе. Выкинули тарелки и пластмассовые приборы в мусорный пакет, а потом уселись играть в шашки, и вскоре мальчику пришло время ложиться спать.

Ночью его разбудил приглушенный стук дождевых капель по матрасу, которым он замаскировал дверь. Должно быть, настоящий ливень, раз смог услышать. Встал, с фонариком поднялся по ступенькам и приподнял дверь и посветил вокруг: весь двор уже затопило, дождь лил как из ведра. Захлопнул дверь. По краям просочилась вода и капала по ступенькам, но бункер, надо думать, выстоит. Потрогал мальчика — весь потный; стащил с него одно одеяло и стал его обмахивать, затем уменьшил пламя в обогревателе и лег спать.

Когда проснулся в следующий раз, решил, что дождь перестал. Но проснулся от другого. Ему приснились ранее не виданные существа. Они не могли говорить. Привиделось, что они крались по бокам кровати, а как только он проснулся, сразу попрятались. Повернулся и посмотрел на мальчика. Тогда-то впервые до него дошло, что для сына он сам инопланетянин. С планеты, которой больше нет. Рассказы про которую рождают подозрения. Разве можно просто для развлечения воссоздать то, что он потерял, не испытав горечь утраты? И мальчик понимал это значительно лучше, чем он сам. Попытался вспомнить сон, но не смог. От сна остались только ощущения. Подумал: а что, если они пришли его предупредить? О чем? О том, что невозможно в душе ребенка разжечь интерес к тому, что его самого давным-давно перестало волновать. Даже сейчас в дальнем уголке сознания теплилась мысль, что лучше бы им не натыкаться на этот бункер. В глубине души он желал, чтобы всему настал конец.

Убедившись, что вентиль баллона надежно закрыт, все на том же ящике для обуви принялся разбирать плитку. Отсоединил нижнюю панель, и вытащил блок конфорок, и гаечным ключом открутил две из них. Вытряхнул из пластиковой банки болты и винтики, порылся и отыскал болт подходящего размера, и вкрутил его в одно из отверстий и туго затянул. Подсоединил шланг от баллона: получилась металлическая портативная плитка — легкая, как пушинка. Положил ее на ящик, ненужные детали собрал и бросил в мусор и поднялся наверх — посмотреть, какая погода. Матрас пропитался водой, так что он еле смог приподнять дверь. Стоя на верхней ступеньке, дверца — на плечах, стал осматриваться. Моросит. Невозможно определить, какое время суток. Посмотрел на дом, посмотрел на мокрые поля вокруг, захлопнул дверь, спустился и принялся готовить завтрак.

Весь день только и делали, что ели да спали. Он планировал двинуться дальше, но в такой дождь… Хороший повод задержаться еще на какое-то время. Тележка из магазина спрятана в сарае. Вряд ли в такую погоду кому-нибудь захочется отправиться в путешествие. Они перебирали припасы, прикидывая, что можно взять с собой, откладывали нужные вещи в отдельную кучу в углу бункера. Короткий день промелькнул незаметно. К вечеру дождь стих, и тогда они вылезли наружу и стали перетаскивать в сарай коробки, и узлы, и пластиковые пакеты и укладывать все это на тележку. Слабо освещенный люк посреди темного двора с виду — точь-в-точь разверзшаяся могила со старого полотна, изображающего конец мира. Заполнив тележку доверху, отец укрыл ее куском полиэтилена и, пропустив веревки через кольца по краям получившейся накидки, крепко привязал к прутьям тележки. Отступили назад и в свете фонарика посмотрели, как получилось. Мысленно отругал себя за то, что не сообразил прихватить из магазина парочку запасных колесиков. Поздно. Зеркало со старой тележки тоже бы пригодилось, да что теперь говорить… Поужинали и легли спать. Ранним утром по очереди выкупались в ванной, помыли голову, позавтракали и с первыми лучами уже шли по дороге, в чистых масках, вырезанных из простыни. Мальчик впереди, сметает веником на обочину сучки и ветки, отец склонился над ручкой тележки и всматривается в теряющуюся вдали дорогу.

По сырому лесу перегруженную тележку не провезти. В обед остановились прямо на дороге, и вскипятили чай, и доели последнюю ветчину из банки с крекерами и горчицей. Яблочное пюре на десерт. Сидели спина к спине, следили за дорогой.

— Пап, ты знаешь, где мы?

— Приблизительно.

— Это как?

— Ну, думаю, до побережья еще миль двести. Если по прямой, как летит стая ворон.

— Стая ворон?

— Ну да, если не сворачивать и не блуждать.

— Мы скоро туда доберемся?

— Не так чтобы очень скоро, но уже немного осталось. Мы же не птицы.

— Потому что птицам не надо держаться дороги?

— Да.

— И они могут лететь куда хотят?

— Да.

— Как ты думаешь, есть еще где-нибудь вороны?

— Не знаю.

— Ну скажи, как ты думаешь?

— Думаю, вряд ли.

— А они могли улететь куда-нибудь, например, на Марс?

— Нет, не могли.

— Слишком далеко?

— Да.

— Даже если бы хотели.

— Даже тогда.

— А что, если они пробовали и на полпути устали. Они что, упадут вниз?

— Знаешь, не могли они так высоко забраться, лететь-то надо в космосе, а там воздуха нет. К тому же в космосе холодно, и они бы просто замерзли насмерть.

— А-а-а.

— Да и потом, откуда им знать, где Марс.

— А мы знаем, где Марс?

— Приблизительно знаем.

— А если бы у нас был космический корабль, мы могли бы туда отправиться?

— Ну, если бы это был действительно хороший корабль и нашлись люди, чтобы тебе помочь, то, думаю, ты бы смог.

— А на Марсе есть вода и продукты?

— Нет, там ничего нет.

— А-а-а.

Сидели долго, подстелив сложенные одеяла. Наблюдали за дорогой: один смотрел в одну сторону, второй — в другую. Тихо, безветренно. Никакого движения. Погодя мальчик пробормотал:

— Нет никаких ворон, да ведь?

— Нет.

— Только в книжках про них пишут.

— Только в книжках.

— Так я и думал.

— Ты готов идти?

— Да.

Поднялись, убрали кружки и остатки крекеров. Отец сложил одеяла на тележку, прикрыл полиэтиленом, а потом стоял, пристально смотря на мальчика.

— Что, пап?

— Я знаю: ты думал, что мы умираем.

— Ага.

— Но мы выжили.

— Ну да.

— Хорошо.

— Можно я кое-что у тебя спрошу?

— Конечно.

— Если бы превратиться в ворону, можно бы было полететь высоко и увидеть солнце?

— Да, можно.

— Я тоже так подумал. Вот было бы здорово.

— Да. Ну что, готов?

— Готов.

Отец остановился, спросил:

— Куда подевалась дудочка?

— Я ее выкинул.

— Выкинул?

— Да.

— Хм, ну ладно.

— Ладно.

В нескончаемых вечерних сумерках они пересекали реку и, опершись на парапет, разглядывали медленный поток мертвой воды под мостом. Сквозь завесу пепла ниже по течению, как черная бумажная декорация, маячил силуэт сгоревшего города. Увидели его еще раз уже в темноте, поднимаясь вверх по склону высокого холма. Толкали тяжелую тележку, остановились перевести дух, и отец развернул колесики так, чтобы тележка не покатилась вниз. Маски успели запачкаться, особенно около рта, вокруг глаз — черные круги. Сели в пепел на обочине и смотрели на восток, где силуэт города стал сливаться со сгущающейся темнотой. Не видно ни огонька.

— Как ты думаешь, там кто-нибудь есть, пап?

— Не знаю.

— Когда мы уже остановимся?

— Хочешь, прямо сейчас.

— На холме?

— Спустим тележку вон к тем камням и укроем ее ветками.

— А это хорошее место для стоянки?

— Ну, никто не любит останавливаться на вершине холма. А нам и не надо, чтобы они останавливались.

— Так что это место нам подойдет.

— Да, подойдет.

— Потому что мы не дураки.

— Ладно, ладно. Главное — не обдурить самих себя.

— Хорошо.

— Ты готов?

— Да.

Мальчик поднялся, взял веник и закинул его себе на плечо. Посмотрел на отца:

— Ну, какие у нас долгосрочные планы?

— Что?

— Долгосрочные планы.

— Где ты слышал это выражение?

— Не знаю.

— Ну правда, где?

— Ты сам так сказал.

— Когда?

— Давно.

— И каков был ответ?

— Я не знаю.

— И я тоже. Ладно, пошли. Темнеет.


 
MekhanizmDate: Sa, 22.11.2014, 22:21 | Post # 12
Marshall
Group: Admin
Posts: 7226
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
На следующий день ближе к вечеру, когда они подошли к повороту дороги, мальчик вдруг остановился и положил руку на тележку. Прошептал: «Папа». Отец поднял голову. Впереди на дороге маячила фигура: человек шел, согнувшись, с трудом передвигая ноги.

Отец стоял, облокотившись на ручку тележки. Пробормотал:

— Ну, кого еще черти принесли?

— Что же нам делать, пап?

— Может, это западня.

— И что будем делать?

— Давай пойдем за ним. Посмотрим, обернется он или нет.

— Давай.

Путник явно не собирался оборачиваться. Какое-то время они просто шли за ним, а потом ускорили шаг и нагнали его. Старик, невысокого роста, сутулый. За плечами — армейский рюкзак с привязанным сверху одеялом. В руках очищенная от коры палка — нащупывает ей дорогу. Увидев их, отошел к самой обочине и повернулся к ним лицом. Смотрит опасливо. Челюсть подвязана грязнущим полотенцем, будто зубная боль его замучила. Воняет невыносимо. Не то чтобы от них самих уж очень хорошо пахло, и все же…

— У меня ничего нет. Хотите, проверьте.

— Мы не грабители.

Повернул голову так, чтобы лучше слышать:

— Что?

— Говорю, мы не грабители.

— Кто же вы тогда?

Что они могли сказать ему в ответ? Старик вытер нос рукой и стоял в ожидании. Ноги обернуты в тряпки и куски картона и перевязаны зелеными веревками, сквозь дырки и прорехи в одежде видны слои отвратительных лохмотьев. Как-то вдруг сник. Оперся на палку, и опустился на дорогу, и сел прямо в кучу пепла, закрыв одной рукой голову. Стал похож на ворох тряпья, упавший с тележки. Они подошли поближе и остановились.

— Эй, послушайте!

Мальчик нагнулся к старику и прикоснулся рукой к его плечу:

— Пап, он напуган. Он очень боится.

Отец оглядел дорогу:

— Если это засада, убью его первым.

— Пап, он просто боится.

— Скажи ему, что мы его не обидим.

Старик качал головой из стороны в сторону, вцепившись пальцами в грязные волосы. Мальчик посмотрел на отца:

— Может, он думает, что мы ему привиделись.

— И кто же мы тогда, по его мнению?

— Я не знаю.

— Нам нельзя здесь задерживаться. Надо идти дальше.

— Он боится, папа.

— Не советую тебе прикасаться к нему.

— А может, дадим ему поесть?

Стоял, смотрел на дорогу. Прошептал: «Черт побери». Посмотрел на старика. Ну что, он превратится в бога, а они — в деревья? Сказал:

— Ну хорошо, хорошо.

Развязал полиэтилен на тележке, откинул его в сторону и, порывшись в банках, выудил одну — с фруктовым салатом, достал открывалку из кармана, открыл банку, отогнул крышку, пошел обратно и, присев, передал банку сыну.

— А ложка?

— Ложка ему не положена.

Мальчик взял банку и протянул ее старику, прошептав:

— Возьмите. Вот.

Старик поднял глаза и посмотрел на мальчика. Тот совал ему банку. Похоже, будто на дороге кто-то наткнулся на раненого стервятника и пытается его накормить. Мальчик повторял:

— Не бойтесь.

Старик опустил руки. Заморгал. Серо-голубые глаза. Глубоко спрятаны в мешочках между тонких забитых грязью морщин.

— Да берите же.

Старик протянул костлявую скрюченную руку, взял банку, прижал к груди.

— Ешьте, это вкусно.

Мальчик поднес к губам воображаемый сосуд и сделал глотательное движение. Старик посмотрел на банку. Перехватил покрепче и поднял, поводя носом. Длинные желтоватые паучьи пальцы поскребли по металлу. Потом наклонил банку и отпил. Жидкость потекла вниз по немытой бороде. Опустил банку, долго, с трудом жевал. С усилием проглотил, так что голова дернулась. Ребенок прошептал:

— Пап, смотри, ест.

— Да, вижу.

Мальчик повернулся к отцу. Тот сказал:

— Я догадываюсь, о чем ты хочешь попросить. Сразу говорю: «Нет!»

— Ну и что я хотел спросить?

— Не можем ли мы его взять с собой? Нет, не можем.

— Я знаю.

— Ты знаешь?

— Да.

— Ну хорошо.

— Мы можем ему еще что-нибудь дать?

— Сначала убедимся, что он с этим справится.

Смотрели, как он ест. Закончив, уставился на пустую банку, может, в надежде, что она как по волшебству наполнится!

— Что ты хочешь ему дать?

— А ты как думаешь?

— Я-то думаю, что ничего ему давать не надо. Что бы ты хотел?

— Могли бы приготовить что-нибудь на плитке. А он бы с нами поел.

— На ночлеге?

— Ну да.

Отец посмотрел на старика и на дорогу. Сказал:

— Ладно. Но завтра мы идем дальше.

Мальчик промолчал.

— Это все, на что я согласен.

— Хорошо.

— «Хорошо» означает «договорились раз и навсегда». Означает, что завтра ты не начнешь канючить.

— Это как — канючить?

— Это значит, что завтра ты не заведешь об этом разговор и не примешься меня переубеждать. Никаких переговоров. Договорились, и точка.

— Хорошо.

— Вот и отлично.

Они помогли старику встать и подали ему палку. Едва ли весит больше ста фунтов. Стоит и неуверенно оглядывается. Отец забрал у него пустую банку и закинул подальше в лес. Старик попытался отдать ему палку, но отец оттолкнул его руку. Спросил:

— Когда вы в последний раз ели?

— Я не знаю.

— Вы не помните?

— Только что ел.

— Хотите поесть с нами?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Что поесть?

— Может, тушеную говядину. С крекерами. Выпить кофе.

— Что я должен за это сделать?

— Сказать нам, что произошло с миром.

— Что?

— Ничего нам от вас не надо. Вы идти можете?

— Я могу идти.

Посмотрел на мальчика:

— Ты ведь маленький мальчик?

Мальчик вопросительно поглядел на отца.

— А на кого он похож, по-вашему?

— Не знаю. Я плохо вижу.

— А меня вы видите?

— Я вижу только силуэт.

— И то хорошо. Надо двигаться. — Посмотрел на сына: — Не держи его за руку.

— Он же не видит.

— Не держи его за руку. Пошли.

Старик спросил:

— Куда мы идем?

— Мы идем есть.

Старик кивнул, и выставил вперед палку, и начал ощупывать ею дорогу впереди себя.

— Сколько вам лет?

— Девяносто.

— Неправда.

— Пусть.

— Вы всем говорите, что вам девяносто?

— Кому всем?

— Кого встречаете.

— Ну да.

— Чтобы они вас не тронули?

— Да.

— Ну и как, помогает?

— Нет.

— Что в рюкзаке?

— Ничего. Можешь посмотреть.

— Посмотреть-то я могу… Что там?

— Ничего интересного. Барахло.

— Еды нет?

— Нет.

— Как вас зовут?

— Илай.

— Илай. А фамилия?

— Просто Илай нельзя?

— Можно. Пошли.

Остановились в лесу, слишком, пожалуй, близко от дороги. Пришлось волоком тащить тележку, мальчик подталкивал ее сзади. Развели костер, чтобы старик мог согреться, хотя и не стоило бы: костер мог их выдать. Ужинали. Старик, завернувшись в свое единственное одеяло, сидел у огня, держал ложку по-детски неловко. У них было всего две кружки, и гостю пришлось пить кофе из суповой миски, крепко вцепившись в края пальцами. Сидит, как изможденный оборванный будда, уставился на угли. Отец сказал:

— Мы вас с собой не возьмем, вы, надеюсь, это понимаете.

Старик утвердительно кивнул.

— Сколько лет вы в пути?

— Давно. Нельзя оставаться на одном месте.

— Как же вы живете?

— Всегда в дороге. Я знал, к чему все идет.

— Знали, к чему все идет?

— Ну да. К этому или чему-то подобному. Всегда это знал.

— И пытались как-то подготовиться?

— Нет. А ты что бы стал делать?

— Не знаю.

— Люди всегда готовятся к будущему. Я же об этом никогда не заботился. Будущее их не ждет. Оно даже не подозревает об их существовании.

— Пожалуй, что так.

— Пусть ты даже когда-то знал, что делать, но теперь-то не знаешь. Не знаешь, хочешь ты это делать или нет. Представь, что ты единственный оставшийся в живых человек. Представь теперь, что это был твой выбор.

— Хотите умереть?

— Нет. Но, может быть, когда-нибудь пожалею, что еще не умер. Пока мы живы, смерть маячит впереди.

— А может, думаем: «Лучше бы я вообще не родился»?

— Ты разве не знаешь, что просители не имеют свободы выбора?

— Думаете, чересчур много просят?

— Того, что случилось, уже не изменить. И вообще, глупо в такие времена чего-то желать. Желания — слишком большая роскошь.

— Пожалуй, что так.

— Сегодня никто не желает жить и никто не хочет умирать.

Старик поднял голову и посмотрел на мальчика, сидящего напротив. Затем посмотрел на отца. Маленькие старческие глазки, внимательно следящие за собеседником в свете костра. Одному Богу известно, что этим глазам привелось видеть на своем веку. Отец встал, чтобы подкинуть дров. Сгреб угли к центру, подальше от сухих листьев. Красные искры взметнулись и погасли под черным куполом неба. Старик допил кофе, и поставил миску на землю, и подвинулся к огню, вытянув вперед руки. Отец наблюдал за ним. Спросил:

— Как вы узнаете, что остались один на свете?

— Вряд ли я это пойму. Просто один, и все.

— И никто не узнает.

— А какая разница? Когда ты умираешь, все вокруг умирают вместе с тобой.

— Думаю, Бог это будет знать. Согласны?

— Бога нет.

— Нет?

— Бога нет, а мы его пророки.

— Не понимаю, как вы выжили. Чем вы питаетесь?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Люди со мной делятся.

— Люди делятся…

— Да.

— Едой?

— Едой, ну да.

— Неправда.

— Вы же поделились.

— Я — нет, это мальчик.

— На дороге встречаются разные люди. Не вы одни.

— А вы-то сами как, совсем один?

Старик посмотрел с недоумением:

— Что ты имеешь в виду?

— С вами есть кто-нибудь?

— Кто?

— Какие-нибудь люди?

— Никого нет. О чем ты?

— Я о вас говорю. Вы на самом деле чем занимаетесь?

Старик промолчал.

— Думаю, вы хотели бы к нам присоединиться.

— Присоединиться?

— Да.

— Вы меня с собой не возьмете.

— Вы сами не хотите идти.

— Я бы так далеко не зашел, если бы не голод.

— Ну а люди, которые поделились с вами едой, где они?

— Нет никаких людей, я все придумал.

— Что вы еще придумали?

— Я просто иду по дороге, как вы. Никакой разницы.

— Вас правда Илай зовут?

— Нет.

— Не хотите назвать свое настоящее имя?

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что тебе не доверяю. Вдруг ты решишь его как-то использовать? А я не хочу, чтобы про меня пошли разговоры. Где я был, да что сказал, когда там был… Конечно, ты можешь обо мне поговорить. Но никто не поймет, что ты про меня рассказываешь. На моем месте может быть кто угодно. В наше время чем меньше говоришь, тем лучше. Вот если бы что-то произошло, а мы оба выжили и встретились на дороге, тогда бы у нас было что обсудить. Но мы не выживем. А на нет и суда нет.

— А может, выживем.

— Ты самому себе врешь и мальчика обманываешь.

— А вы часом не шестерка из банды разведчиков?

— Я — никто. Хочешь, я уйду. Дорогу и сам найду.

— Я вас не гоню.

— Понимаешь, я сто лет не видел костра. Живу, как дикий зверь. Тебе лучше не знать, что́ мне случается есть. Когда я увидел мальчика, то решил, что я умер.

— Подумали, что встретили ангела?

— Не знаю, за кого я его принял. Не верил, что еще раз приведется увидеть ребенка. Не знал, что такое произойдет.

— А если я скажу, что он бог?

Но старик покачал головой:

— С этими иллюзиями я распрощался. Давно. Там, где людям не выжить, богам делать нечего. Вот увидишь. Лучше всего быть одному. Так что я надеюсь, что ты ошибся, назвав его богом. Иметь в попутчиках последнего бога на земле — это ужасно. Вот почему я и надеюсь, что ты заблуждаешься на этот счет. Будет намного спокойнее, когда никого на земле не останется.

— Уверен?

— Не сомневайся.

— Кому спокойнее?

— Всем.

— Всем?!

— Да-да. Нам всем. Станет легче дышать.

— Приятно слышать.

— Точно. Когда мы все умрем, никого не останется, кроме смерти, да и ее дни будут сочтены. Она пойдет по дороге, а вокруг пусто, никого нет. Что ей тогда делать? Вот она и спросит: «Где все?» Так всё и будет. Ну, разве плохо?


 
MekhanizmDate: Sa, 22.11.2014, 22:22 | Post # 13
Marshall
Group: Admin
Posts: 7226
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Утром они стояли на дороге и спорили, что из еды дать старику на прощание. Договорились, что много он не получит. Несколько банок овощей и фруктов. Потом мальчик отошел на обочину и уселся прямо в пепел. Старик уложил банки к себе в рюкзак и затянул лямки.

— Вы ему хоть спасибо скажите, — пробормотал отец. — Моя воля, я бы ничего не дал.

— Может, скажу, а может, и нет.

— Почему нет?

— Я бы ему свою еду не отдал.

— Вас не волнует, что вы его этим обидите?

— Он расстроится?

— Нет. Он не ищет благодарности.

— Тогда почему он так поступил?

Отец оглянулся на мальчика, затем посмотрел на старика:

— Вам не понять. Не уверен, что я сам это понимаю.

— Может, он верит в Бога.

— Не знаю, во что он верит.

— Вырастет — изменится.

— Сомневаюсь.

Старик ничего не сказал, только стоял и вглядывался в наступающий день.

— Удачи вы нам тоже не пожелаете?

— Я не знаю, что такое удача. На что она похожа. Есть кто-то, кому повезло?

Дальше все пошло своим чередом. Оглянувшись, увидел, что старик зашагал по дороге, стучит своей палкой, медленно бредет у них за спиной, словно нищий из старой сказки, мрачный, сгорбленный, на тоненьких, паучьих ножках, идет еле-еле, чтобы вскоре навсегда исчезнуть. Мальчик ни разу не оглянулся.

Пополудни они расстелили полиэтилен на дороге, и сели, и съели холодный обед. Отец не сводил с мальчика глаз.

— Ты на меня не злишься?

— Нет.

— Но ты недоволен.

— Да нет, я нормально.

— Как только у нас закончатся продукты, у тебя будет больше времени все хорошенько обдумать.

Сын промолчал. Сидели, ели. Мальчик обернулся назад, на дорогу. Погодя сказал:

— Знаю. Но я буду вспоминать это иначе, чем ты.

— Скорее всего.

— Я ж не сказал, что ты был не прав.

— Хотя и подумал?

— Не-е-ет.

— Да ладно. Разве встретишь что-нибудь хорошее на дороге?! В такие-то времена…

— Не насмехайся над ним.

— Ладно.

— Он ведь скоро умрет.

— Да, я знаю.

— Пойдем дальше? Можно?

— Да, конечно. Пошли.

Ночью проснулся — опять кашель. Кашлял долго, пока не заболело в груди. Наклонился к огню, и подул на угли, и подложил веток. А потом встал и ушел в лес, но не очень далеко, чтобы не потерять из виду слабый отсвет костра. Встал на колени в куче сухих листьев и пепла, кутаясь в одеяло, через некоторое время кашель унялся. Подумал: «Как он там, старик?» Посмотрел на костер, виднеющийся сквозь частокол черных деревьев. Хорошо бы мальчик уснул. Так и сидел, упершись руками в колени, хрипло дыша. Сказал: «Я скоро умру. Научи меня, как это лучше сделать».

Весь следующий день провели в пути. Шли, пока не стало совсем темно. Не мог отыскать защищенное место, чтобы разжечь костер. Достал плитку из тележки — что-то она слишком уж легкая. Сел и повернул вентиль. Оказалось, он уже открыт. Покрутил маленький рычажок на горелке. Ничего. Наклонился и послушал. Поворачивал оба вентиля то поочередно, то одновременно. Баллончик — пустой. Сидел на корточках, сцепив обе руки будто в кулак и упершись в него лбом, глаза закрыты. Потом поднял голову и просто сидел, вглядываясь в темнеющий лес.

Съели холодный ужин: кукурузная лепешка, бобы и сосиски из банки. Мальчик спросил, как могло получиться, что баллончик так быстро опустел. Ответил, что, мол, опустел, и все.

— Ты же говорил, что газу нам хватит на несколько недель.

— Говорил.

— Но ведь прошло только несколько дней!

— Я ошибся.

Ели в молчании. Затем мальчик сказал:

— Это я забыл завернуть вентиль, да?

— Не твоя вина. Я сам должен был проверить.

Мальчик поставил тарелку на полиэтилен. Отвернулся.

— Ты не виноват. Надо всегда закрывать оба вентиля. И внутри надо было сделать тефлоновую прокладку, чтобы газ не утекал. А я не сделал. Так что моя вина. Я ведь тебя не предупредил.

— Про тефлон ты только сейчас придумал, да?

— Ты не виноват.

С трудом шли вперед, отощавшие грязные бродяги. От холода закутались с головой в одеяла, пар дыхания поднимается вверх, еле передвигают ноги по черным блестящим лужам. Пересекали широкую прибрежную равнину, где извечный ветер с воем окутывал их облаками пепла и вынуждал искать хоть какое-нибудь убежище. В домах, или в сараях, или в придорожной канаве. Одеяла поверх голов, днем — темнота чернее преисподней. Прижимал промерзшего до костей мальчика к себе. Говорил: «Не теряй надежду. Все у нас будет в порядке».

Куда ни глянь, сплошные овраги, да оползни, да следы эрозии, да бесплодная земля. Там и тут валяются кости животных. Кучки непонятного мусора. Фермерские дома в полях, дожди смыли всю краску, щиты на стенах изогнулись и отошли от балок. Не отбрасывают тени. Не отличить один от другого. Дорога понижалась и прорезала заросли мертвой пуэрарии. В болоте сухой тростник склонился над водой. Вдали, где поля сливаются с горизонтом, висит угрюмое марево. Во второй половине дня пошел снег, и они накрылись полиэтиленом, только и слышно, как мокрый снег шуршит по накидке.

За последние недели спал очень мало. Однажды проснулся утром, а мальчик исчез. Сел, держа револьвер в руке, потом встал и посмотрел по сторонам — сына нет. Натянул ботинки и пошел к краю леса. Тусклый рассвет на востоке. Неприветливое солнце начинает свой холодный путь. Увидел бегущего по полю сына. Тот кричит ему:

— Папа! Я нашел в лесу поезд!

— Поезд?

— Да!

— Настоящий поезд?

— Да! Пойдем покажу!

— Надеюсь, ты к нему близко не подходил?

— Нет. Издали рассматривал. Ну, пошли же.

— Там никого нет?

— Нет. Не думаю. Я за тобой вернулся.

— А локомотив есть?

— Да. Большой, дизельный.

Пересекли поле и вошли в лес с противоположной стороны. Рельсы, уложенные на насыпи, уходили в глубь леса. Поезд состоял из дизельно-электрического локомотива с семью пассажирскими вагонами. Отец схватил мальчика за руку:

— Давай-ка посидим и понаблюдаем.

Сидели на пригорке, наблюдали. Все спокойно. Протянул револьвер мальчику.

— Папа, возьми с собой.

— Нет, так не пойдет. Держи.

Мальчик взял и сел, положив револьвер на колени, а отец спустился с пригорка, остановился и стал разглядывать поезд. Пересек рельсы и пошел вдоль вагонов. Обойдя состав, вынырнул из-за последнего вагона и махнул мальчику, чтобы тот шел к нему. Сын вскочил и заткнул револьвер за пояс.

Все покрыто толстым слоем пепла. Мусор в проходах. Чемоданы, снятые с верхних полок, распотрошенные, лежат на сиденьях бог весть с каких времен. За исключением стопки бумажных тарелок, что он нашел в вагоне-ресторане, и сдул с них пыль, и засунул за пазуху, ничего нужного больше в поезде не осталось.

— Как он сюда попал, пап?

— Не знаю. Наверное, кто-то решил двинуть на нем на юг. Группа людей. Здесь у них кончилось горючее.

— Давно он здесь?

— Да, думаю, что давно. Очень давно.

Они закончили осматривать последний вагон и, пройдя вдоль насыпи, подошли к локомотиву и взобрались на узкий мостик. Ржавчина. Облупившаяся краска. Протиснулись в кабину и сдули пепел с кресла машиниста, и он усадил мальчика перед рычагами управления. Все очень просто. Голову ломать не надо, двигаешь себе рычаг взад-вперед. Сымитировал стук колес и свисток паровоза, задумался: а знакомы ли мальчику эти звуки? Поиграли, а затем смотрели сквозь заросшее грязью стекло, как рельсы сворачивают и исчезают в бурьяне. Хоть и глядели на мир каждый по-своему, но воспринимали его одинаково: знали, что состав так и будет год за годом разрушаться на этом месте. Знали, что поезда никогда больше ходить не будут.

— Можем идти, пап?

— Да. Конечно.

Иногда на дороге стали попадаться пирамидки из камушков. Условные знаки на языке кочевников, непригодившиеся зарубки на память. Впервые он их заметил еще на севере, на окраинах разграбленных и опустошенных городов. Полные отчаянья послания любимым. Пропавшим или погибшим. К тому времени продуктовые запасы истощились, и убийство вступило в свои права. Вскоре дошло до того, что по земле стали рыскать толпы людей, готовых сожрать твоих детей у тебя на глазах. В городах бесчинствовали банды заросших грязью грабителей, они рыли тоннели в развалинах, вылезали из-под обломков — на черных лицах сверкают зубы и белки глаз, — тащили за собой в нейлоновых сетках обгоревшие банки с неизвестной едой, будто нахватали их в распределителях в преисподней. Пушистый черный порошок закручивался на улицах, как на океанском дне спиралью закручиваются выпущенные осьминогом чернила. И пришел холод, и рано стало темнеть, и оборванные бродяги, при свете факелов спускаясь по крутым склонам в ущелья, оставляли за собой неглубокие следы в пепле, и следы исчезали быстро и беззвучно, словно над ними сомкнулись веки. На дорогах странники валились наземь и умирали, а унылая, покрытая саваном Земля продолжала равнодушно вращаться вокруг Солнца. Ее движение неприметно, как путь любой другой безымянной планеты в дремучем космосе.

Продукты у них закончились задолго до того, как они достигли побережья. Шли по местности, опустошенной и разграбленной много лет назад. Ничего не осталось ни в жилых домах, ни в зданиях вдоль дороги. Из телефонного справочника на бензоколонке узнал, как называется городок, в который они забрели, и записал название карандашом на полях карты. Сели на бордюр, ели крекеры и искали это место на карте. Не нашли. Перебрал куски карты и посмотрел еще раз. Наконец-то! Показал мальчику. Миль на пятьдесят отклонились на запад от того места, где, как он считал, должны были оказаться. Нарисовал на карте две фигурки. Сказал: «Это мы». Мальчик провел пальцем оттуда до побережья. Спросил:

— Сколько еще идти?

— Недели две. Три.

— Он синий?

— Океан? Не знаю. Раньше был синий.

Мальчик кивнул. Сидел и рассматривал карту. Отец наблюдал за ним. Догадался, о чем он думает. Сам в детстве обожал путешествовать по картам, не убирая пальца с той точки, которой был обозначен их городишко. Это как искать родных в телефонной книге. Каждый сам по себе и в то же время часть целого. Все на своих местах. Но у каждого свое место.

— Ну, пошли. Пора.

Ближе к вечеру зарядил дождь. Свернули с дороги, и по тропинке в поле вышли к маленькому сарайчику, и в нем провели ночь. На бетонном полу в дальнем углу стояли жестяные бочки. Он припер ими дверь, разжег костер на полу, а из сплющенных картонных коробок устроил себе и сыну подстилки. Всю ночь по железной крыше барабанил дождь. Проснулся: дрова прогорели, холодище. Мальчик не спит, сидит, закутавшись в одеяло.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Плохой сон приснился.

— Что тебе приснилось?

— Неважно.

— Ты как?

— Так себе.

Он обнял его и прижал к себе. Сказал:

— Ладно, забудь.

— Я плакал, а ты не проснулся.

— Прости, свалился от усталости.

— Да нет же, я про сон говорю.

К утру дождь перестал. Проснулся и слушал ленивый перестук капель. Поерзал на твердом бетонном полу и посмотрел сквозь доски наружу, на серые окрестности. Мальчик пока спит. Лужицы дождевой воды на полу, от каждой упавшей капли вспухают пузыри, и разбегаются, и лопаются. И так без конца. Однажды в городишке у подножия гор они тоже ночевали в похожем месте. Слушали дождь. Там же наткнулись на старомодное заведение: тут тебе и аптека, и закусочная, и магазин. Прилавок из черного мрамора, высокие хромированные табуреты с видавшими виды сиденьями, кое-как заклеенными изоляционной лентой. Аптечный ларек разграбили, а сам магазин, как ни странно, не тронули. Полки заставлены дорогой электронной техникой. Стоял, рассматривал магазин. Большой выбор. Галантерея. А это что? Схватил сына за руку и потащил к выходу, но было уже поздно — ребенок успел увидеть. В конце прилавка под стеклянным колпаком для торта — человеческая голова. Отрубленная. В кепке. Высохшие глаза глубоко запали в глазницы. Выражение глубокой грусти. Или ему это приснилось? Нет. Поднялся, и наклонился, и подул на угли, и продвинул в середину полуобгоревшие доски, и костер тогда хорошо занялся.

— Где-то же есть хорошие люди. Ты сам говорил.

— Говорил.

— Ну и где же они?

— Прячутся.

— От кого?

— Друг от друга.

— Их много?

— Этого мы не знаем.

— Но сколько-то есть, да?

— Сколько-то, конечно, есть.

— Это правда?

— Да, правда.

— А может, и нет.

— Думаю, что правда.

— Ну хорошо.

— Ты мне не веришь.

— Верю.

— Вот и отлично.

— Я всегда тебе верю.

— Сомневаюсь.

— Всегда. Я должен тебе верить.

Возвращались по грязи назад на дорогу. После дождя пахнет землей и мокрым пеплом. Придорожная канава с черной водой. Хлещет из железной дренажной трубы. Пластмассовый олень во дворе. Чуть позже в тот же день вошли в небольшой городок. Им навстречу из-за грузовика вышли трое мужчин, загородили дорогу. Истощенные, в каком-то тряпье. В руках — куски труб. Спросили: «Что у тебя в тележке?» Он направил на них револьвер. Не двигаются. Сын вцепился в его куртку. Все молчат. Начал толкать тележку, отступили к обочине. Отдал тележку мальчику, а сам шел пятясь, направив на них револьвер. С таким видом, будто он разбойник с большой дороги, а у самого сердце почти выскакивало из груди и вот-вот начнется приступ кашля. Те трое вернулись на прежнее место, не спуская с них глаз. Засунул револьвер за пояс, и повернулся к ним спиной, и взялся за тележку. Взобравшись на пригорок, оглянулись: стоят. Велел мальчику везти тележку, сам пересек какой-то двор и вышел на пятачок, откуда дорога хорошо просматривалась: испарились. Мальчик был сильно напуган. Отец бросил револьвер поверх вещей, забрал у мальчика тележку, и они пошли дальше.

Залегли в поле и до самой темноты наблюдали за дорогой. Никто не проходил. Холодно. Когда совсем стемнело, вытащили тележку на дорогу, он выдернул одеяла, закутались и пошли. Вслепую. Одно колесико стало периодически попискивать, придется с этим мириться. Так они брели несколько часов, а потом, с трудом пробравшись сквозь придорожный кустарник, дрожащие и обессиленные, улеглись на холодной земле и проспали до наступления дня. Проснувшись, понял, что заболел.

У него начался жар, пришлось отлеживаться в лесу. Словно беглецам. Негде разжечь костер. Небезопасно. Мальчик сидел в ворохе листьев, смотрел на отца. Черные круги под глазами.

— Ты не умираешь, папа? Не умираешь?

— Нет, просто сильно заболел.

— Мне очень страшно.

— Я понимаю. Ничего-ничего. Я поправлюсь, вот увидишь.

Его сны преобразились. Вернулся исчезнувший мир. Видел свою семью, все давно умершие, искоса, по-чудному на него смотрят. Никто ни слова. Стал вспоминать свою жизнь. Эпизод из далекого прошлого. Мрачный день в городе в какой-то чужой стране. Он стоит у окна и смотрит вниз на улицу. У него за спиной — деревянный столик с погасшей лампой. На столе — книги и бумаги. Начался дождь, и тогда кот, сидящий на противоположной стороне улицы, встал, и перешел дорогу, и, зевая, уселся под навесом кафе. За столиком сидела женщина, подперев голову руками. Много лет спустя он стоял в уничтоженной пожаром библиотеке с валяющимися в лужах на полу почерневшими книгами. Опрокинутые книжные полки. Вспыхнула злость на это собрание лжи, заключенной в тысячах и тысячах томов. Поднял один — тяжелый, разбухший от воды — и полистал страницы. Ему никогда не приходило в голову, сколь важны будут любые мелочи, о которых говорилось в книгах. Поразился: ведь ничего похожего на сегодняшний мир не существовало. Выронил книгу, и бросил последний взгляд, и вышел навстречу холодному серому свету.

Прошло три дня. Четыре. Спал отвратительно. Проснулся от мучительного кашля. Хриплое дыхание.

— Извини, — прошептал в безучастную темноту.

— Ничего, — откликнулся мальчик.


 
MekhanizmDate: Sa, 22.11.2014, 22:22 | Post # 14
Marshall
Group: Admin
Posts: 7226
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Зажег крохотный масляный светильник и оставил его на камне, встал и поковылял по сухим листьям, закутавшись в одеяло. Мальчик прошептал ему в спину, чтобы он не уходил.

— Я чуть-чуть. Совсем недалеко. Услышу, если крикнешь.

Если ветер задует светильник, обратной дороги ему не найти. Сидел в листьях на вершине холма и всматривался в черноту. Смотреть не на что. Ветра нет. В прошлом, когда он так же подымался на гору, и сидел, и разглядывал едва различимые очертания местности, где заблудившаяся луна прокладывала себе дорогу посреди отравленной пустыни, иногда видел мерцание света. Расплывчатое и тусклое в густом мраке. На другом берегу реки или далеко в темных кварталах сожженного города. По утрам он возвращался на то же место с биноклем и изучал окрестности в надежде увидеть дымок костра, но ни разу так и не увидел.

Стоит на краю зимнего поля в толпе суровых мужчин. Лет ему приблизительно столько же, сколько сейчас сыну. Ну, может, чуть постарше. Смотрит, как взрослые ухают кирками и мотыгами по каменистой почве. Наконец вытащили на свет огромный клубок змей, сотню, не меньше. Змеи, извиваясь, прильнули друг к другу, чтобы согреться. Потихоньку их вялые тела начинают шевелиться в лучах холодного бьющего в глаза света. Словно кишки какого-то огромного чудовища, вываленные на всеобщее обозрение. Люди обрызгали их бензином и подожгли. Не будучи в силах справиться с самим злом, жгли змей заживо, считая их олицетворением зла. Охваченные огнем, змеи извивались от боли, некоторые уползли вглубь грота, освещая пламенем дальние углы. Они ведь немые, а потому не было криков, и люди смотрели на их мучения молча, а потом в лучах зимнего заката, не говоря ни слова, разошлись по домам, чтобы не пропустить ужин.

Как-то мальчик пробудился от ночного кошмара и не захотел рассказывать отцу, что ему снилось.

— Не хочешь, не говори. Это нормально.

— Я боюсь.

— Все хорошо.

— А вот и нет.

— Это ведь был всего-навсего сон.

— Мне очень страшно.

— Знаю.

Мальчик отвернулся. Отец крепко обнял его. Сказал:

— Послушай меня.

— Что?

— Если тебе снится мир, которого раньше не было или которого никогда не будет, и тебя переполняет радость, то это как раз означает, что ты сдался. Понимаешь? Но ты не имеешь права сдаваться. Я тебе не позволю.

Когда они наконец пошли дальше, его все еще одолевала слабость, и сколько бы он себя ни обманывал, отчаяние овладело им как никогда раньше. Понос не прекращается, мерзость какая, совсем нету сил, приходится крепко держаться за ручку тележки. Глянул на мальчика ввалившимися глазами. Холодок отчуждения. Сердце не обманешь — сразу почувствовало. Через пару дней добрели до участка дороги, где пожары уничтожили все. Спекшийся слой пепла толщиной в несколько дюймов, тележка идет с трудом. Под такой коркой дорога сначала вспучилась от жара, а потом просела. Облокотился на ручку тележки и посмотрел вдаль. Хилые деревья внизу. Ручьи, наполненные серой жижей. Потемневшая опустошенная земля.

Преодолев эту выжженную местность, они начали находить на дороге вещи, брошенные когда-то беженцами. Коробки и мешки. Полусгоревшие и черные. Старые чемоданы, искореженные огнем до неузнаваемости. Кое-где в пепле — пустые ямки, там, где мародерам удалось выковырять отдельные предметы. Пройдя еще милю, стали натыкаться на мертвецов. Тела, по пояс увязшие в пепле, цепляются друг за друга, рты открыты в немом крике. Положил руку на плечо сына, велел:

— Повернись ко мне. Тебе не нужно это видеть.

— Все, что ты сейчас запомнишь, останется с тобой навсегда? Так?

— Да.

— Все нормально, пап.

— Все нормально?

— Да. Я все запомнил.

— Я не хочу, чтобы ты на них смотрел.

— Они от этого не исчезнут.

Отец остановился и облокотился на тележку. Посмотрел на дорогу, потом на мальчика. Странное спокойствие. Ребенок сказал:

— Пошли-ка дальше.

— Да-да, пошли.

— Они ведь пытались спастись, папа?

— Да.

— Почему же они не сошли с дороги?

— А куда им было идти? Все полыхало в огне.

Пробирались среди мумифицированных тел. Пепел под ногами. Черная, туго натянутая кожа на телах, потрескавшаяся и съежившаяся — на черепах. Будто громадным насосом выкачали жизнь. В молчании шли по беззвучному коридору, мимо этих душ, обреченных на вечные муки в холодном пекле дороги.

Прошли через придорожное селение, сожженное дотла. Какие-то металлические цистерны, отдельные сохранившиеся трубы из закопченного кирпича. В канавах — серые шлакообразные скопления расплавленного стекла. Вдоль дороги на мили тянутся спирали оголенных электрических проводов. Непрерывно кашлял. Заметил, что мальчик внимательно за ним наблюдает. Только о нем и думает, бедняжка. А надо ли ему это?

Расположились на дороге, съели остатки жареных хлебцев, твердых как камень, и последнюю банку тунца. Открыл банку чернослива в сиропе, передавали друг другу. Мальчик наклонил банку, и допил последние капли сиропа, и зажал банку между колен, и провел указательным пальцем по стенкам внутри, и засунул палец в рот. Отец проворчал:

— Смотри не порежь палец.

— Ты всегда так говоришь.

— Знаю.

Наблюдал, как мальчик облизывает крышку: осторожно, похоже, будто кот вылизывает свое отражение в стекле. Мальчик сказал:

— Не смотри.

— Ладно.

Пригнул крышку и поставил банку перед собой на дороге.

— Что? — спросил мальчик. — Что-то не так?

— Нет-нет.

— Скажи мне.

— Мне кажется, кто-то идет за нами по пятам.

— Я так и думал.

— Ты так и думал?

— Да. Я подумал, ты что-то подобное скажешь. Что ты собираешься делать?

— Пока не знаю.

— Что-нибудь придумал?

— Давай-ка пойдем. Начнем с того, что будем убирать за собой мусор.

— Чтобы они не решили, будто у нас много еды.

— Да.

— И тогда они попытаются нас убить.

— Они нас не убьют.

— Попытаться могут.

— Нам пока нечего бояться.

— Это хорошо.

— Думаю, не мешало бы подождать в укрытии и посмотреть, кто они.

— И сколько их.

— Правильно, и сколько их.

— Хорошо.

— Если нам удастся перейти ручей, то можно взобраться вон на тот утес и оттуда следить за дорогой.

— Хорошо.

— Найдем местечко.

Поднялись и сложили одеяла в тележку.

— Подбери банку, — сказал отец.

Только в сумерках они добрались до того места, где дорога пересекала ручей. Прошли по мосту и затащили тележку в лес, ища, где бы ее незаметно припрятать. Стояли, смотрели на дорогу, освещенную закатным солнцем. Мальчик сказал:

— А что, если мы ее под мостом спрячем?

— А вдруг они захотят спуститься за водой?

— Как ты думаешь, они сильно отстали?

— Не знаю.

— Темнеет.

— Да.

— А что, если они и ночью не останавливаются?

— Знаешь, давай найдем, откуда можно следить за дорогой. Пока со всем не стемнело.

Спрятали тележку, и, прихватив одеяла, поднялись по каменистому откосу и устроили наблюдательный пункт, откуда дорога сквозь частокол деревьев просматривалась не меньше чем на полмили. Расположились с подветренной стороны, и закутались поплотнее в одеяла, и по очереди дежурили. Мальчик не выдержал, уснул. Отец и сам уже начал засыпать, как вдруг увидел фигуру человека, остановившегося на взгорке посреди дороги. Вскоре появились еще двое. И четвертый. Сбились в кучу, постояли. Потом пошли вперед. В сумерках он с трудом их различал. Испугался, что они решат встать поблизости на ночлег, пожалел, что не нашел место подальше от дороги. Если останутся на мосту, им с мальчиком предстоит долгая опасная ночь. Четверо спустились по дороге и перешли по мосту на другую сторону. Трое мужчин и одна женщина. Женщина идет по-утиному, вразвалку; когда подошла поближе, то он разглядел: беременна. У мужчин за плечами рюкзаки, женщина тащит небольшой чемоданчик. Опустившиеся, жалкие бродяги. Описать невозможно. Пар изо рта. Нет, не остановились, продолжили свой путь и вскоре один за другим исчезли в ночи.

И что же? Ночь и вправду оказалась долгой. Как только стало светать, надел ботинки, поднялся, завернувшись в одно из одеял, подошел к краю утеса и стал всматриваться в дорогу внизу. Голые деревья стального цвета, по обеим сторонам дороги поля. Зубчатые очертания старых прицепов к боронам. Наверное, для сбора хлопка. Мальчик спал, и отец спустился к тележке, и вытащил карту, и бутылку воды, и банку фруктов из их оскудевших запасов, и вернулся назад, и сидел в одеялах, изучая карту.

— Ты всегда преувеличиваешь, столько мы не прошли.

Передвинул палец:

— Ну что же, тогда мы здесь.

— Еще нет.

— Здесь.

— Правильно.

Он собрал измятые ветхие куски карты. Сказал:

— Хорошо.

Сидели и сквозь деревья рассматривали дорогу.

Как думаешь, праотцы смотрят на нас сверху? Записывают в свой кондуит грехи и добродеяния? А судьи кто? Никакой учетной книги не существует, а праотцы все давно сгнили в земле.

Характер леса вокруг изменился: среди сосен все чаще стали попадаться вечнозеленые южные дубы. Магнолии. Мертвые, конечно. Он подобрал один мясистый лист, раскрошил в пальцах и высыпал порошок на землю.

Раннее утро следующего дня. Только вышли, как мальчик дернул его за рукав, и они остановились. Из лесу впереди поднимался тонкой струйкой дымок костра. Стояли, глядя на дым.

— Что делать, пап?

— Неплохо бы проверить, что там такое.

— Давай не будем останавливаться.

— А вдруг они тоже идут в ту сторону?

— И что?

— Тогда получится, что они следуют за нами по пятам. Хотелось бы знать, кто они.

— А вдруг их там целая армия?

— Что ты, костер совсем маленький.

— А просто подождать нельзя?

— Нельзя. У нас совсем не осталось еды. Надо идти вперед.

Оставили тележку в лесу, он проверил, хорошо ли поворачивается барабан с настоящим и поддельными патронами. Слушали. В неподвижном воздухе струйка дыма поднималась строго вверх. Ни звука. После недавнего дождя листья под ногами мягкие, не шуршат. Обернулся и глянул на мальчика. Грязное лицо перекошено от страха. Не подходя слишком близко, обошли костер кругом, мальчик не отпускал его руку. Присел и обнял ребенка, и они долгое время внимательно слушали. Прошептал:

— Мне кажется, они сбежали.

— Что?

— Мне кажется, они убежали. Один сидел на стрёме и нас заметил.

— А вдруг это засада?

— Может быть. Давай подождем.

Подождали. Видели дым за деревьями. От поднявшегося ветра столбик начал заваливаться, а потом ветер подул в их сторону и принес с собой запах. Запах еды, готовящейся на костре. Отец сказал:

— Давай сделаем еще один круг.

— Можно я возьму тебя за руку?

— Конечно можно.

Вместо леса — обугленные стволы. Ничего и никого. Отец сказал:

— Думаю, они нас заметили. Заметили и убежали. Увидев, что мы вооружены. Даже еду бросили.

— Да.

— Давай посмотрим.

— Страшно, пап.

— Тут никого нет. Не бойся.

Подошли к небольшой полянке, мальчик изо всех сил цеплялся за его руку. Те люди забрали все свои пожитки, за исключением чего-то черного на вертеле над углями. Он стоял и осматривался, как вдруг мальчик развернулся и уткнулся лицом ему в живот. Быстро-быстро посмотрел по сторонам, стараясь понять, что произошло. Спросил:

— Что такое? Что случилось?

Мальчик покачал головой, прошептал:

— Ой, папа.

Обернулся и посмотрел повнимательнее. То, что увидел мальчик, оказалось обугленным телом новорожденного младенца, без головы, выпотрошенного, насаженного на жердь и поджаривающегося над костром. Отец наклонился, и взял сына на руки, и понес его к дороге, крепко прижимая к себе. Прошептал:

— Прости ради бога. Прости меня.

Не знал, заговорит мальчик когда-нибудь или нет. Ночевать остановились у реки, и он сидел у огня, прислушиваясь к шуму несущейся в темноте воды. Опасное место, грохот потока заглушает другие звуки, но он решил, что мальчика приободрит близость воды. Доели все, что у них к тому времени осталось, и он сел изучать карту. Обрывком веревки мерил расстояние. До побережья еще идти и идти. Не мог представить, что́ их там ждет. Сложил стопочкой куски карты, и убрал их в целлофановый пакет, и сидел, уставившись на угли.

На следующий день пересекли реку по узкому железному мосту и попали в старый фабричный городок. Прочесывали деревянные дома — ничего. На веранде восседает в кресле высохший труп. Одет в комбинезон. Сидит там с незапамятных времен. Похож на чучело из рекламы, извещающее о предстоящих праздниках. Пошли вдоль длинной и темной стены фабрики, окна заложены кирпичом. Впереди по дороге ветер гонит тучи мельчайшей черной сажи.

На дороге иногда попадаются неожиданные вещи: электроприборы, мебель, инструменты. Пилигримы давно от них отказались и бросили на пути к своей общей смерти. Еще год назад мальчик бы поднял какую-нибудь чепуху и нес некоторое время, а сейчас его это не интересовало. Присели отдохнуть и выпить воды. Все, чистая вода закончилась. Пустую пластмассовую бутылку оставили на дороге. Мальчик сказал:

— Будь ребеночек жив, могли бы забрать его с собой.

— Да, могли бы.

— Откуда он взялся?

Отец промолчал.

— А еще где-нибудь есть дети?

— Не знаю. Возможно.

— Мне стыдно за то, что я сказал про тех людей.

— Каких людей?

— Ну, тех, которые сгорели. На дороге. Застряли и сгорели.

— Я не помню, чтобы ты что-то плохое про них говорил.

— Я плохого не говорил. Можем уже идти?

— Хорошо. Может, прокатишься в тележке?

— Нет, не хочется.

— Ну, давай, недолго.

— Не хочу. Не надо.


 
MekhanizmDate: Sa, 22.11.2014, 22:23 | Post # 15
Marshall
Group: Admin
Posts: 7226
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
На ровной плоской равнине вода замедляет бег. Серые затопленные низины вдоль дороги. Никакого движения. Свинцовые извивы мелких речушек посреди мертвых полей. Текут в сторону океана. Отец с сыном продолжали идти. Дорога шла под уклон, и впереди виднелись заросли камыша.

— Думаю, там будет мост. Скорее всего, через ручей.

— Воду из него можно пить?

— У нас выбора нет.

— Не заболеем?

— Вряд ли. Может, и воды-то в нем никакой нет.

— Можно я первым пойду?

— Да, конечно.

Мальчик припустил по дороге. Давненько он не видел, чтобы сын бегал. Локти оттопырены, кеды великоваты, гулко хлопают по земле при беге. Отец остановился и наблюдал за мальчиком, кусая губы.

Воды в ключе — с гулькин нос. Присмотрелся: вроде движется, течет, уходя в бетонную трубу под дорогой. Плюнул в воду, чтобы убедиться, что она проточная. Из тележки принес кусок ткани и пластмассовую банку, и обмотал горлышко банки, и опустил ее в воду, и ждал, пока наполнится. Поднял мокрую банку вверх, посмотрел на свет. Вроде пить можно. Снял тряпку и дал банку мальчику:

— Пей.

Мальчик отхлебнул и протянул банку отцу.

— Ну что же ты, пей еще.

— Пап, твоя очередь.

— Ладно.

Сели и процедили воду от пепла. Пили, пока чуть не лопнули. Мальчик развалился на траве.

— Нам пора.

— Я так устал.

— Знаю.

Сидел и смотрел на сына. За последние три дня у них крошки во рту не было. Еще дня два, и совсем ослабеют. Взобрался по откосу прямиком через камыш проверить обстановку на дороге. Темная, черная, на открытом пространстве сливается с землей. Ветры унесли с собой пепел и пыль с поверхности дороги. В прошлом — плодородный край. А теперь — никаких признаков жизни. Эту часть страны он уже не знал. Названия городов и рек для него — пустой звук.

— Ну, пошли. Нам пора.

На обоих напала невероятная сонливость. Уже не раз такое случалось: засыпали прямо в пути, распластавшись на дороге, словно жертвы автомобильной катастрофы. Сон смерти. Так и сейчас. Сел, выпрямился, потянулся за револьвером. Встал. Стоял в свинцовом мареве, опершись локтями на ручку тележки, рассматривал дом в поле, приблизительно в миле от них. Мальчик его первым заметил. Сквозь занавес гари то появлялся, то пропадал из виду. Дом-призрак из страшных снов. Не отрываясь от тележки, посмотрел на сына. До дома не так-то просто добраться. Одеяла придется тащить на себе. Тележку спрятать в укромном месте. Дойти-то они дойдут, пока светло, а вот обратно…

— Надо бы его осмотреть. Ничего не поделаешь…

— Не хочу.

— Столько дней без еды…

— Я не голоден.

— Нет, ты просто умираешь с голоду.

— Я не хочу туда идти, папа.

— Там никого нет. Я уверен.

— Откуда ты знаешь, что там никого нет?

— Знаю, и все.

— Там может кто-нибудь быть.

— Никого нет. Все будет нормально.

Закутавшись в одеяла и прихватив с собой только револьвер и банку с водой, побрели по полю. Поле — вспаханное, с пучками соломы в бороздах, со следами пахоты. По бороздам видно — распашка шла с востока на запад. После недавнего дождя земля пружинила под подошвами, и он шел, внимательно глядя себе под ноги. Не прошло и пяти минут, как нашел наконечник стрелы. Плюнул на кончик, и обтер о штанину, и отдал стрелу сыну. Из белого кварца, в идеальном состоянии, будто только вчера сделана. «Здесь их много. Смотри вниз и найдешь». Сам нашел еще две. Из серого кремня. Следом нашел монету. Или пуговицу. Сильно окислилась, не разобрать. Ковырнул ногтем. Все-таки монета. Достал ножик и с предельной осторожностью стал соскребать ярь-медянку. Монета-то испанская… Стал звать мальчика, который уже далеко ушел вперед, а потом глянул на мрачную местность вокруг и серое небо, и бросил монету, и поспешил вслед за сыном.

Стояли перед домом, разглядывали. Гравийная дорожка, заворачивающая на юг. Кирпичная терраса. Лестницы по бокам, взлетающие к портику с колоннами. За домом — кирпичная пристройка, когда-то, наверное, служила кухней. За ней — бревенчатый домишко. Отец только сделал первый шаг вверх по лестнице, как мальчик потянул его за рукав.

— Давай подождем?

— Ну хорошо. Только учти, быстро темнеет.

— Знаю.

— Хорошо.

Усевшись на ступеньки, смотрели вдаль. Отец сказал:

— Здесь никого нет.

— Кажется, нет.

— Ты все еще боишься?

— Да.

— С нами ничего не случится.

— Хорошо.

Поднялись по ступеням на широкую, выложенную кирпичом террасу. Входная дверь выкрашена в черный цвет, приоткрыта, в проем вставлен шлакоблок. Ветром внутрь нанесло кучу сухих листьев и травы. Мальчик схватил его за руку:

— Папа, почему дверь открыта?

— Ну, открыта. Скорее всего, уже не первый год. Возможно, хозяева открыли, когда вытаскивали вещи.

— Давай подождем до завтра.

— Не бойся. Только посмотрим, и все. Пока еще светло. Если нам ничто не угрожает, попробуем развести костер.

— Но в доме не останемся, правда?

— Не хочешь, не останемся.

— Хорошо.

— Хочешь, водички попьем?

— Давай.

Достал бутылку с водой из бокового кармана куртки, и открутил пробку, и смотрел, как мальчик пьет. Потом отпил сам, закрутил пробку, и взял мальчика за руку, и они вошли в темный вестибюль. Высокие потолки. Заграничная люстра. В последних лучах солнца высокое венецианское окно на площадке, ведущей на второй этаж лестницы отбрасывает удлиненную расплывчатую тень на стену.

— Нам же не обязательно идти наверх, правда, пап?

— Нет. Может, завтра.

— После того как убедимся, что нам ничто не угрожает?

— Да.

— Ну хорошо.

Вошли в гостиную. Под слоем зернистого пепла проступают очертания ковра. Мебель накрыта чехлами. Светлые пятна на стенах там, где когда-то висели картины. В комнате на противоположной стороне вестибюля — рояль. Их собственные отражения в тонком замутненном стекле окна. Вошли и замерли, вслушиваясь. Ходили из комнаты в комнату, словно привередливые покупатели. Сквозь высокие окна смотрели, как темнеет на улице.

Кухня со всем необходимым: и ножи, и кастрюли, и фарфоровая посуда. Большая кладовка, дверь которой бесшумно закрылась у них за спиной. Выложенный плиткой пол и ряды полок. А на полках — несколько десятков литровых стеклянных банок. Подошел к полке, взял одну и сдул с нее пыль. Фасоль. Красный перец, плотно набитый в банку. Помидоры. Кукуруза. Молодой картофель. Окра. Мальчик наблюдал за отцом. Тот стер толстый слой пыли с крышки и нажал пальцем в середине. Быстро темнело. Взял пару банок, и подошел к окну, и посмотрел их на просвет, поворачивая в разные стороны. Повернулся к сыну, сказал:

— Они могут быть ядовитыми. Придется хорошенько все проварить. Как ты к этому относишься?

— Не знаю.

— Что предлагаешь?

— Ты сам решай.

— Мы оба должны решить.

— Думаешь, это можно есть?

— Думаю, если как следует проварить, то можно.

— А как ты думаешь, почему к ним никто не притронулся?

— Думаю, их не нашли. Дом с дороги не видно.

— Мы же увидели?!

— Это ты увидел.

Мальчик рассматривал банки.

— Ну, что думаешь?

— Думаю, ничего не остается, как…

— Я с тобой согласен. Давай наберем дров, а то уж скоро совсем стемнеет.

Набрав полные охапки сухих веток, притащили их через кухню в столовую, изломали на мелкие куски и доверху набили камин. Подожгли ветки, и дым вырвался клубами, огибая крашеное перекрытие, рванул вверх, а потом устремился вниз. Отец энергично помахал на огонь журналом, и вскоре тяга в трубе наладилась и огонь заполыхал во всю силу, освещая стены и потолок и отражаясь в бесчисленных подвесках хрустальной люстры. Высветил темное стекло окна, около которого стоял сын — на лицо надвинут капюшон, похож на тролля. Идущее от камина тепло будто заворожило ребенка. Отец стянул чехол с длинного стола в стиле ампир, стоящего в центре комнаты, вытряхнул и, свернув, соорудил из него лежанку перед камином. Затем усадил мальчика, стащил с него обувь и грязные портянки. Прошептал:

— Все в порядке. Все в порядке.

На кухне в ящике нашлись свечки. Две из них он зажег, и накапал воска на кухонную стойку, и прилепил их туда. Потом принес с улицы еще дров и сложил у камина. Мальчик сидел не шевелясь. На кухне выбрал кастрюлю, вытер ее, поставил на стойку, а потом попробовал открыть одну из банок, но не смог. Понес банки фасоли и молодого картофеля к входной двери, и при свете свечки в стакане опустился на колени, и вставил боком одну банку в проем между дверью и косяком, и зажал ее дверью. Затем, сидя на полу в вестибюле, ногой подтолкнул дверь так, чтобы крышка не двигалась, и стал руками поворачивать банку. Крышка провернулась, сдирая краску с дверного косяка. Повторил всю процедуру сначала. Сперва крышка ерзала, потом наконец остановилась. Он медленно повернул, затем ее вытащил. Таким же образом открыл вторую банку, и поднялся, и направился на кухню: в одной руке — банки, в другой — вращающаяся в стакане свечка, того и гляди погаснет. Большими пальцами пробовал подцепить крышки, но они не поддавались. Решил, что это хороший знак. Приладил крышку к краю стола и ударил по ней кулаком, крышка отскочила и упала на пол. Поднес банку к носу и понюхал. Восхитительно вкусно пахнет! Вывалил картофель и фасоль в кастрюлю, пошел в столовую и засунул кастрюлю в камин.

Медленно ели из фарфоровых тарелок, сидя на противоположных концах стола с горящей свечкой посередине. Револьвер лежит на столе, рядом с тарелкой, словно один из столовых приборов, а не оружие. Нагревающийся дом скрипит и стонет. Будто живое существо, пробуждающееся от долгой спячки. Мальчик заснул, сидя над тарелкой, ложка с грохотом упала на пол. Отец встал, подошел к сыну и понес его к камину, и положил на лежанку, и укрыл одеялами. Потом, должно быть, вернулся к столу, так как, проснувшись ночью, обнаружил, что сидит в кресле, голова свалилась на скрещенные на столе руки. В комнате холодно, за окнами завывает ветер. Оконные рамы слегка подрагивают. Свеча целиком выгорела, а от костра в камине остались одни угли. Встал и развел огонь, и сидел рядом с мальчиком, укрыв его получше и зачесав назад засаленные волосы. «Думаю, они наблюдают за нами. Ищут то, что даже смерть не в силах уничтожить. Если ничего не найдут, плюнут на нас и никогда назад не вернутся».

Мальчик никак не хотел отпускать его. Отец пытался его уговорить:

— На втором этаже могут быть одеяла. Обязательно надо взглянуть.

— Я не хочу, чтобы ты туда шел.

— Там никого нет.

— Кто-нибудь может быть.

— Никого там нет. Думаешь, до сих пор бы не спустились?

— Может, они боятся.

— Скажем, что мы их не обидим.

— Может, они мертвые.

— Тогда тем более не будут возражать, если мы возьмем пару вещей. Слушай, что бы там ни было, лучше быть в курсе, чем в неведении.

— Почему?

— Почему? Ну, во-первых, мы не любим неожиданностей. Неожиданности пугают. А мы не любим бояться. Во-вторых, там могут оказаться полезные вещи. Обязательно надо подняться.

— Ладно.

— Ладно? Ты согласен?

— Ты же меня все равно не послушаешься.

— Я всегда с тобой считаюсь.

— Редко.

— Поверь, наверху никого нет. Дом простоял пустой много лет. Ни следов в пепле, ни горелой мебели в камине. Все осталось нетронутым. Даже продукты.

— Следы в пепле не сохраняются, ты сам говорил. Ветер сдувает.

— Ты как хочешь, а я пойду проверю.

Они провели в доме четыре дня. Ели, отсыпались. Нашли наверху несколько одеял, и притащили кучу дров, и сложили их в углу комнаты, чтобы высохли. Нашел старую-престарую лучковую пилу. Распиливал ею сухие стволы. Зубья ржавые и тупые. Сидя у камина, попробовал заточить пилу напильником, но безуспешно. В сотне ярдов от дома бежал ручей, и отец таскал ведра по раскисшему полю, и они нагрели воду в ванной рядом со спальней на первом этаже, и подстриглись, а отец побрился. Нашли наверху одеяла и подушки, чистую одежду и переоделись во все новое. Мальчику штаны пришлось укорачивать, обрезав снизу. На полу перед камином устроили себе кровать. Чтобы жар не выдувало, придвинули к изголовью старинный высокий комод. А дождь так и не переставал. Подставили ведра под водосточные трубы по углам дома, чтобы собрать дождевой воды, стекающей со старой железной крыши. По ночам слушал, как вода барабанит в комнатах наверху. Капало по всему дому.

Они перерыли все подсобные помещения рядом с домом. Нашли тачку, и отец вытащил ее на улицу, перевернул и медленно крутил колесо, проверяя, цела ли шина. Резина потрескалась и высохла, но он решил, что еще какое-то время продержится, и, порывшись в старых ящиках и в куче инструментов, нашел насос от велосипеда, и прикрутил его к клапану шины, и начал подкачивать. Шина с краю спускала, но он попросил мальчика зажать пальцем это место, и тогда у них получилось кое-как ее надуть. После этого он отсоединил шланг, поставил тачку на пол и прокатил вперед-назад, проверяя. А потом выкатил на улицу, под дождь, чтобы ее промыло. Еще через два дня, когда они наконец двинулись дальше, погода наладилась, и они спускались по размокшей дороге, толкая тачку с новыми одеялами и банками с консервированными овощами, упакованными в запасную одежду. Отец отыскал для себя пару рабочих бутсов, для мальчика — голубые кеды, набил их тряпками, чтоб не спадали; у обоих теперь чистые маски. Дошли до вершины холма, оттуда пришлось вернуться назад и забрать тележку; повезло, что идти было недалеко, меньше мили. Мальчик шагал рядом, одной рукой держась за край тележки:

— Пап, мы молодцы, правда?

— Да, неплохо управились.

Еды у них было много, но ведь до побережья еще идти и идти. Понимал, что надеяться особо не на что. Глупо ждать просвета, тогда как мир вокруг день ото дня становится только мрачнее. Однажды в магазине видеотехники подобрал фотометр. Думал найти к нему батарейки, долго таскал с собой, но так и не нашел. По ночам, просыпаясь от удушливого кашля, садился и вытягивал над головой руку — навстречу темноте. Как человек, очнувшийся в могиле. Как эксгумированные останки в воспоминаниях из его детства, извлеченные на свет, чтобы освободить место для хайвея. Много народу умерло во время эпидемии холеры, и все были в спешке захоронены в деревянных гробах. Гнилые, разваливающиеся ящики. Мертвецы, лежащие на боку, колени подогнуты, некоторые — вниз лицом. Тусклые зеленоватые медяки выпали из глазниц на прогнившие, в пятнах, днища.

В маленьком городке набрели на продуктовый магазин с чучелом оленьей головы на стене. Мальчик долго-долго ее рассматривал. На полу валялись осколки стекла, и отец велел ему ждать у входной двери, пока сам раскидывал ногами мусор в проходах. Пусто. Перед магазином — две бензозаправочные колонки. Уселись на асфальт и на веревочке опустили маленькую железную банку в резервуар в земле, вытащили и вылили примерно стакан бензина в пластмассовую бутыль и опустили опять. Для веса привязали к банке короткий кусок трубы и ползали на коленках добрый час, пока не заполнили бутыль доверху. Наверное, похожи были на обезьян, ковыряющихся соломинками в муравейнике. Потом закрутили пробку, поставили бутыль на нижнюю решетку тележки и пошли дальше.

Долгие дни. Открытое пространство, только пепел летит по дороге. По вечерам мальчик сидел у костра с кусками карты, разложил их на коленях. Наизусть выучил названия городов и речушек и каждый день отмечал, сколько они прошли.

Ограничивали себя в еде. Продукты на исходе. Мальчик стоял посреди дороги, держа карту. Вслушивались. Тишина. С восточной стороны по-прежнему тянулось пустое пространство, но воздух стал другим. А потом за поворотом дороги… И они остановились и откинули капюшоны курток, и соленый ветер трепал им волосы. Далеко внизу расстилался серый пляж с накатывающими на берег унылыми серебристыми волнами, и слышен был отдаленный звук прибоя. Словно скорбный крик чужого моря, бьющегося о берега никому не известного мира. Вдали, посреди морской глади — полузатопленный танкер, а за ним — ширь холодного океана. Тяжело вздымается, будто перекатывается бочка шлака, еще дальше — серая дымная полоса. Глянул на сына. Гримаса разочарования на лице.

— Прости, видишь, он даже совсем не синий оказался.

— Ничего.

Час спустя они сидели на берегу и рассматривали дымную завесу на горизонте. Пятки в песке, к ногам подкатывают мрачные волны. Суровый океан. Пустой. Безжизненный. Оставили тележку в проходе между дюнами и, прихватив с собой одеяла, спрятались от ветра под защитой огромного бревна, выброшенного прибоем на берег. Долго так сидели. Под ногами — валики нанесенного прибоем мусора вперемешку с мелкими костями. Вдалеке — выбеленные солью и ветром скелеты, скорее всего коров. Серые соляные разводы на камнях. Ветер не стихал, гнал по песку сухие стебли.


 
MekhanizmDate: Sa, 22.11.2014, 22:24 | Post # 16
Marshall
Group: Admin
Posts: 7226
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
— Как ты думаешь, корабли еще плавают где-нибудь?

— Думаю, нет.

— Из-за плохой видимости?

— Да.

— А что на той стороне?

— Ничего.

— Что-то же должно быть. Может, там тоже сидит на берегу папа со своим маленьким сыном.

— Было бы здорово.

— Да, здорово. Они тоже несут огонь?

— Может быть. Да.

— Но этого мы знать не можем?

— Не можем.

— И поэтому должны быть всегда начеку?

— Да.

— Мы долго здесь пробудем?

— Не знаю. У нас ведь продукты на исходе.

— Да, правда.

— Тебе нравится океан?

— Очень.

— Мне тоже.

— Я могу поплавать?

— Поплавать?

— Да.

— Да ты себе все на свете отморозишь!

— Ну и пусть.

— Не представляешь, как холодно. Намного холоднее, чем ты думаешь.

— Ничего.

— Мне бы не хотелось лезть тебя спасать в ледяную воду.

— Думаешь, не стоит рисковать?

— Хочешь — иди.

— Но ты считаешь, что не надо.

— Вовсе нет. Считаю, что обязательно надо.

— Правда?

— Да.

— Отлично.

Мальчик вскочил, уронил одеяло на песок, догола разделся. Приплясывал на месте от холода, обхватив себя руками. Затем побежал по пляжу. Белый как молоко. Выступающие позвонки. Острия лопаток, кажется, вот-вот проткнут бледную кожу. Бежит голяком, кричит и барахтается в медлительных волнах.

Вылез из воды синий от холода, зубы стучат. Отец спустился к воде, обернул его одеялом и держал в объятиях, пока мальчик не перестал дрожать. Но когда заглянул ему в лицо, увидел, что сын плачет.

— Что случилось?

— Ничего.

— Скажи мне.

— Ничего.

Когда стемнело, развели костер около бревна и съели полные тарелки окры и бобов и прикончили последнюю картошку. Фрукты давно закончились. Выпили чаю, грелись у огня, устроились спать на песке, а потом он слушал шум волн в заливе. Взлетают, падают. Посреди ночи проснулся, пошел по берегу и стоял, закутавшись в одеяла. Слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть. Вкус соли на губах. Жди. Терпение. Наконец гулкий грохот от удара волн о берег. Шуршание нахлынувшей воды. Схлынула. Подумал: а вдруг где-то там под распущенными драными парусами ходят корабли-призраки. А может, на дне океана сохранилась жизнь. В холодном мраке огромные кальмары носятся по дну со скоростью поезда, глаза размером с блюдце. И даже, может быть, где-то за скрытыми в тумане валами по серому безжизненному песку бредут отец с сыном. Или тоже спят, но только по ту сторону океана, на другом берегу, среди горьких остатков мира, или так же стоят, в тряпье, потерявшиеся, под лучами того же самого безразличного солнца.

Вспомнил: ночь точно такая же, как сейчас; проснулся от непонятного стука; оказалось, это крабы забрались в сковородку с остатками ужина и гремят там костями от стейков. Тлеющие угли, пульсирующие красным на ветру. В небе над головой — мириады звезд. Море сливается вдали с черным горизонтом. Встал, и пошел к воде, и стоял босиком на песке, наблюдая, как светящиеся волны прибоя подкатывают к берегу, разбиваются и уходят назад в темноту. Вернувшись к костру, наклонился и погладил спящую по волосам и подумал, что, будь он Богом, создал бы мир только таким, ничего бы не менял.

Когда он вернулся, мальчик не спал, сидел, до смерти напуганный. Оказывается, звал отца, но, вероятно, недостаточно громко. Отец крепко его обнял:

— Я тебя не слышал. Из-за шума прибоя.

Бросил ветки в костер и раздул его, и они лежали в своих одеялах и смотрели, как языки пламени извиваются на ветру, а потом оба уснули.

Утром опять развел костер, позавтракали, сидели, рассматривали берег. Холодный дождливый пейзаж, мало чем отличающийся от северного. Ни чаек, ни ржанок. Обугленные ненужные предметы, выброшенные на берег или качающиеся в волнах прибоя. Насобирали деревяшек, сложили их в кучу и накрыли полиэтиленом, потом пошли вдоль берега. Отец сказал:

— Ну вот, мы с тобой превратились в прибрежных искателей сокровищ.

— Что это значит?

— Это такие люди, которые ходят вдоль берега и ищут что-нибудь ценное, что принесло море.

— Что именно?

— Разное. Что может пригодиться.

— Как ты думаешь, а мы что-нибудь найдем?

— Не знаю. Надо попробовать.

— Надо попробовать.

Стояли на каменном молу и смотрели в сторону юга. Серая соленая пленка вспухает в каменистой бухточке. Длинная дуга пляжа вдали. Серый вулканический песок. Ветер с моря отдает йодом. Больше никаких запахов. Самим морем ветер не пахнет. На камнях — сохранившийся еще кое-где темный лишайник. Они перешли мол и двинулись дальше. В конце концов дошли до края пляжа и повернули на едва заметную тропинку в дюнах. Шли среди сухих зарослей дикого овса, пока не уткнулись в невысокий холм. Внизу плавно изгибается плохо различимый в низко нависших над берегом рваных облаках пляж, а дальше, наполовину в воде, виднеется завалившийся набок остов парусника. Присели среди пучков сухой травы, долго на него смотрели. Мальчик спросил:

— Что же нам делать?

— Пока что понаблюдаем.

— Я замерз.

— Знаю. Надо спрятаться от ветра.

Усадил мальчика перед собой, закрывая его от ветра. Тихий шелест мертвой травы. Вокруг — серая пустыня. Бесконечное движение океана. Сын спросил:

— Сколько тут будем сидеть?

— Недолго.

— Как ты думаешь, пап, там есть люди?

— Вряд ли.

— Они бы все ушли.

— Наверняка. Следов на песке не видно?

— Нет.

— Еще подождем.

— Я замерз.

Зашагали по загибающемуся дугой пляжу, стараясь держаться поближе к кромке воды, на мокром, но твердом песке. Останавливались, одежда мягко хлопала на ветру. Буи, покрытые серой коростой. Кости ржанок. В полосе прибоя ковровая дорожка из водорослей и бесчисленных рыбьих костей — тысяч, миллионов костей — тянется по берегу до горизонта, словно кривая смерти. Необъятная соленая общая могила. Бессмысленно. Все бессмысленно.

Между носом парусника и краем отмели — футов сто открытого океана. Стояли и рассматривали судно. Футов шестьдесят длиной, вся палуба разворочена. Лежит на глубине десяти-двенадцати футов. Похоже, в свое время оно было оснащено двумя мачтами, но мачты отломились у самого основания, на палубе осталось лишь несколько медных скоб для крепления канатов и часть поручней по краю. Это, да еще стальной обод от руля, торчащий посреди кокпита. Обернулся и стал изучать пляж и дюны вдалеке. Потом вручил револьвер мальчику, и сел на песок, и начал расшнуровывать ботинки.

— Пап, ты что собираешься делать?

— Осмотреть яхту.

— Можно мне с тобой?

— Нет. Ты остаешься.

— Но я хочу с тобой.

— Твое место здесь. И потом, там глубоко.

— А я тебя увижу?

— Да. Я буду время от времени вылезать и проверять, как ты тут. Все ли в порядке.

— Я хочу с тобой.

— Тебе со мной никак нельзя. Ветер унесет одежду. Кто-то ведь должен о ней позаботиться.

Свернул вещи в тугой узел. Боже, до чего же холодно! Наклонился и поцеловал мальчика в лоб. Сказал:

— Брось волноваться. И не теряй бдительности.

Голый зашел в воду, остановился и, пригоршнями зачерпывая воду, облился. Затем зашагал — брызги во все стороны — и нырнул ласточкой, и поплыл.

Проплыл вдоль борта и развернулся, взрезая воду, задыхаясь от холода. Поручни в средней части почти касались воды. Подтянулся повыше: металл потускнел, изъеден солью, но все же удалось разобрать полустертые золотые буквы. Пахаро де эсперанса, Птица надежды. Тенерифе. Два пустых крана, на которых раньше крепились спасательные шлюпки. Схватился за поручень, и взобрался на борт, и на корточках пополз по наклонной палубе, трясясь от холода. Несколько мотков тросов, сорвавшихся с креплений. Отверстия с лохматыми краями в дереве, откуда с мясом выдраны скобы. Какая-то невиданная сила опустошила всю палубу. Помахал мальчику, но тот не ответил.

Каюта с невысокой покатой крышей и иллюминаторами по бокам. Нагнулся и стер налет сероватой соли со стекла, пытаясь заглянуть внутрь. Ничего не смог разглядеть. Толкнул низко посаженную тиковую дверь. Заперта. Надавил костлявым плечом. Огляделся по сторонам, ища, чем бы ее вскрыть. Не мог унять дрожь, зубы клацают. А что, если вышибить дверь — один удар ногой и… Но поразмыслив, передумал. Схватил себя одной рукой за кисть второй и ударил по двери со всего размаха. Кажется, поддается! Еле-еле. Продолжал биться в дверь: косяк треснул изнутри, и наконец дверь открылась. Широко ее распахнул и по трапу спустился в каюту.

На полу толстым слоем, чуть ли не до уровня первой переборки, лежит мокрая бумага и мусор. Кислый застоявшийся воздух. Холодный и влажный. Сначала решил, что судно разграбили люди, но потом догадался, что это океан постарался. Посреди кают-компании стол красного дерева. Дверцы шкафчиков открыты и болтаются, на всех медных накладках и ручках — зеленый налет. Прошел дальше проверить шкафчики в глубине. Мимо камбуза. По полу рассыпаны кофе и мука, валяются алюминиевые банки с консервами, примерно половина раздавлены, покрыты ржавчиной. Гальюн с металлическим унитазом и раковиной. Слабый свет проникает сквозь верхний ряд иллюминаторов. Повсюду разбросаны инструменты. В луже покачивается спасательный жилет.

В глубине души ожидал увидеть что-нибудь ужасное, но оказалось, волновался зря. В каютах матрасы с коек валяются на полу, вдоль стен груды постельного белья и одежды. Все сырое. Дверца в кладовке сбоку открыта, но внутри ничего не рассмотреть — темно. Пригнулся, и пролез внутрь, и стал вслепую ощупывать все, что попадалось на пути. Глубокие ящики с деревянными крышками на петлях. Вещи, необходимые во время морских путешествий. Принялся вытаскивать их в каюту и складывать на накренившейся койке. Одеяла, одежда для штормовой погоды. Нашел мокрый свитер, натянул на себя. Нашел рыбацкие желтые резиновые сапоги и нейлоновую куртку, которую тут же надел, да еще негнущиеся желтые штаны на подтяжках, а потом влез в сапоги и вышел на палубу. Мальчик сидел на прежнем месте, следил за яхтой. Вскочил от неожиданности; необычный костюм его напугал, догадался отец. Крикнул ему, чтобы успокоить: «Это я!», но мальчик продолжал стоять без движения, и тогда он махнул ему рукой и полез обратно.

Во второй каюте под койками сохранились ящики. Выдвинул: инструкции, бумаги на испанском. Мыло. Заплесневевший черный кожаный саквояж, внутри — документы на испанском. Набил кусками мыла карман, постоял. На койке в беспорядке валялись книги на испанском, бесформенные, размокшие. Один-единственный томик сиротливо стоит на полке, припертой к переборке.

Нашел прорезиненный тканевый мешок для рыбалки и с ним стал пробираться по яхте в своих сапожищах, цепляясь за переборки там, где крен был слишком велик. На холоде желтые непромокаемые штаны встали колом. Бросал в мешок всякую всячину. Пару женских кроссовок. Решил, что мальчику по размеру подойдут. Складной нож с деревянной ручкой. Солнцезащитные очки. Но не мог отделаться от ощущения, что делает все неправильно. Словно потерял что-то важное и отправился на поиски в самое неподходящее место. В конце концов пошел на камбуз. Проверил, работает ли плита.

Открыл и поднял люк машинного отделения: затоплено наполовину, темнота хоть глаза выколи. Ни бензином, ни маслом не пахнет. Захлопнул. На кокпите под скамейками запирающиеся рундуки для хранения подушек на сиденья, парусов, рыболовных снастей. Позади рулевой стойки увидел мотки нейлоновой веревки, железные фляги с бензином и ящик для инструментов. Расположившись на дощатом полу, перебрал инструменты. Ржавые, но еще послужат. Плоскогубцы, отвертки, разводные ключи. Закрыл ящик и встал, ища глазами сына. Мальчик свернулся клубком на песке, подложил одежду под голову, спит.

Отнес ящик с инструментами и одну из фляг с бензином на камбуз и обошел напоследок каюты. После этого проверил ящики в кают-компании, порылся в бумагах и папках, надеясь найти бортовой журнал. Нашел деревянный сундучок с набором фарфоровой посуды на восемь персон с названием судна на каждом предмете. Одни осколки, может, только пара чашек и сохранилась. Решил, кто-то сделал подарок владельцу яхты. Достал одну чашку, повертел и поставил обратно. Последнее, что ему попалось, — квадратная старинная шкатулка из дуба с медной пластиной на крышке. Сначала подумал, это ящичек для хранения сигар, но, приподняв, по весу догадался, что́ внутри. Открыл изъеденные ржавчиной замки и поднял крышку: внутри лежал бронзовый секстант, еще прошлого века. Достал его из специального углубления и подержал в руке. Поразился его красоте. Да, бронза потускнела, зелень проступает там, где остался отпечаток руки человека, до него вытаскивавшего инструмент. А во всем остальном — в идеальном состоянии. Стер зеленоватый налет с пластины снизу: Хеззанинс, Лондон. Приставил к глазу и повернул колесико. За последнее время это, пожалуй, была единственная вещь, которая по-настоящему его взволновала. Подержал секстант, а потом вложил обратно в углубление в синей бархатной обивке шкатулки, и защелкнул замки, и положил шкатулку в ящик, и захлопнул дверь.

Поднялся на палубу, чтобы проверить, как там мальчик, но тот исчез. Запаниковал, но ненадолго, в следующее мгновение увидел, что сын идет вдоль берега. Голова опущена, в руке — револьвер. Стоя на палубе, ощутил легкое покачивание. Прилив. Волны хлещут по камням мола. Повернулся и пошел назад в трюм.

Принес два мотка веревок из ящика, измерил диаметр колец раскрытой ладонью, умножил на три и сосчитал число колец в связке. Получается, длина каждой веревки пятьдесят футов. Повесил веревки на скобу на серой палубе из тикового дерева и вернулся в трюм. Сложил все свои находки рядом со столом. На камбузе в шкафу нашлось несколько пластиковых бутылок из-под воды, за исключением одной — все пустые. Поднял первую попавшуюся и увидел, что она вся в трещинах; теперь понятно, куда подевалась вода. Подумал, что бутылки за время бесцельных странствий парусника замерзали. И не один раз. Взял ту, в которой сохранилась вода, и открутил крышку. Понюхал. Поднял бутылку двумя руками, глотнул. А потом еще.

Консервные банки на полу камбуза явно негодные, даже в шкафу многие проржавели и вспучились. Этикетки давно оторваны, на стенках кто-то черным фломастером написал названия продуктов. На испанском. Многие ему незнакомы. Перебрал банки, потряс каждую. Отобрал хорошие и сложил на столешнице над мини-холодильником. Подумал, что наверняка где-нибудь спрятаны еще продукты, только вряд ли их можно есть. Да и в тележку все не затолкаешь. Задумался: как легко, между делом, он научился принимать поражение! И все же не отказывался от своих слов: «Не стоит искушать судьбу». Бывали еще такие моменты, когда он не завидовал тем, кому повезло умереть.

Нашел банку оливкового масла и несколько банок с молоком. Чай в ржавой металлической коробке. Какую-то еду в термоупаковке. По виду не мог определить, что это. Еще полбанки кофе. Методически просматривал одну за другой полки в шкафу, решая, что взять, а что оставить. Оттащил добычу в кают-компанию и положил в проходе, а потом пошел на камбуз, прихватив ящик с инструментами, и принялся откручивать одну из горелок плиты. Отсоединил гибкий шнур и снял алюминиевые рассекатели, один положил в карман куртки. Разводным ключом открутил латунные болты, вытащил горелки из плиты, разъединил их. Один конец шланга воткнул в бутылку с бензином, другой подсоединил к горелке, отнес в кают-кампанию. Последнее, что он сделал — сложил пирамиду из банок с фруктами, соком и овощами на куске полиэтилена, свернул узлом и перетянул веревкой. Затем догола разделся, сбросил свою одежду на кучу с добычей в кают-компании, взял узел, перевалился через поручни и спрыгнул в серую ледяную воду.

Уже в сумерках добрался до берега, сбросил полиэтиленовый узел на землю, смахнул воду с рук и груди и пошел одеваться. Мальчик неотступно за ним следовал. Все время спрашивал про синяк на плече в том месте, где отец его повредил, ломясь в дверь. Отец сказал:

— Все в порядке. Не болит. У нас с тобой еды… подожди, увидишь.

Торопливо шли по берегу навстречу закатному солнцу.

— А что будет, если яхту унесет в океан?

— Не унесет.

— Может.

— Нет, не может. Ладно, ты мне скажи, ты голоден?

— Да.

— Нас сегодня ждет сытный ужин, но надо торопиться.

— Я стараюсь, пап.

— А еще может дождь пойти.

— Почему ты так думаешь?

— По запаху чувствую.

— Чем пахнет?

— Мокрой сажей. Ладно, пошли.

Резко остановился, спросил:

— А где револьвер?

Мальчик замер от ужаса.

— О боже, — промолвил отец.

Обернулся и посмотрел на пляж: судно давно скрылось из виду. Посмотрел на мальчика: сжал голову руками, вот-вот разрыдается, шепчет:

— Прости меня, мне так стыдно.

Отец поставил на песок узел с банками.

— Придется за ним пойти.

— Пап, прости меня.

— Ничего. Никуда он не денется.

Мальчик понуро опустил плечи. Всхлипывал. Отец встал на колени и обнял его:

— Не переживай. Это я должен был убедиться, что мы захватили револьвер, а сам не проверил. Забыл.

— Прости меня, пап.

— Пошли. Все не так плохо.

Револьвер так и лежал в песке на том месте, где ребенок его забыл. Поднял, потряс, вытащил спицу барабана и отдал мальчику.

— Держи крепко.

— Он не сломался, пап?

— Да что ему сделается.

Вынул барабан, и сдул с него песок, и передал мальчику. Подул внутрь ствола, и сдул песок с рамки, забрал у мальчика детали, и собрал всё, взвел курок, и опустил его, и опять взвел. Повернул барабан, чтобы при следующем выстреле патрон оказался настоящий, опустил курок и сунул револьвер в карман куртки и встал.

— Все в порядке. Пошли.

— Теперь ночь застанет нас на полдороге?

— Трудно сказать.

— Точно застанет, да ведь?

— Двигай, если поспешим…


 
MekhanizmDate: Sa, 22.11.2014, 22:24 | Post # 17
Marshall
Group: Admin
Posts: 7226
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
И все же ночь настигла их. К тому времени, когда они добрались до тропинки, ведущей в глубь дюн, в темноте невозможно было что-либо разглядеть. Стояли на пронизывающем ветру с океана в окружении шуршащей травы, держались за руки.

— Надо идти дальше. Пошли.

— Я ничего не вижу.

— Я тоже. Постепенно, шаг, другой…

— Ладно.

— Ни в коем случае не отпускай мою руку, хорошо?

— Хорошо.

— Что бы ни случилось.

— Что бы ни случилось. Понятно.

Брели в кромешной темноте, как слепые, вытянув перед собой руки, — да разве в этой просоленной пустоте есть на что наткнуться? Шум прибоя звучал приглушенно, но он ориентировался еще и по направлению ветра, и примерно через час они выбрались из зарослей травы и дикого овса на сухой песок верхнего пляжа. Ветер здесь был намного холоднее. Встал так, чтобы закрыть мальчика своим телом от ветра, и вдруг пляж на секунду высветился и тут же опять исчез.

— Что это было?

— Ничего страшного, всего-навсего молния. Пошли.

Перебросил через плечо узел с добычей, взял мальчика за руку, и они пошли дальше и, чтобы не зацепиться за куски дерева или мусор, высоко поднимали ноги, словно лошади на параде. Странный серый свет опять на секунду разлился над пляжем. Где-то далеко-далеко глухой рокот грома. Отец сказал:

— Мне показалось, что я видел наши следы на песке.

— Ага, значит, мы правильно идем.

— Правильно.

— Я очень замерз, пап.

— Знаю. Молись, чтобы сверкали молнии.

Идут и идут. При вспышке очередной молнии увидел, что мальчик наклонился вперед и что-то шепчет. Искал свои же следы, ведущие наверх, но не мог их разглядеть. Ветер усиливался, значит, и дождь не заставит себя ждать. Если гроза застанет их на пляже в середине ночи, им несдобровать. Отвернулись от ветра, придерживая капюшоны. Песок хлещет по ногам и улетает в темноту, и где-то вблизи грохочет гром. Ливневый дождь пришел со стороны океана и стегал их по лицам, и отец прижал мальчика к себе.

Стояли в потоках воды, обрушивающихся с неба. Как близко они от своей стоянки? Он ждал следующей молнии, а ее все не было и не было. Когда наконец сверкнула одна, а за ней другая, он осознал, что дождь смыл их следы. С трудом брели по песку в верхней части пляжа, надеясь увидеть очертания своего бревна. Вскоре молнии совсем прекратились. А потом ветер поменял направление, и он расслышал будто бы легкие шлепки. Резко остановился. Сказал:

— Слушай!

— Что?

— Прислушайся!

— Я ничего не слышу.

— Ну же.

— Да что это, папа?

— Полиэтилен. Дождь стучит по полиэтилену.

Пошли, спотыкаясь в песке и мусоре в полосе прибоя. Чуть ли не сразу же наткнулись на стоянку. Он присел на корточки, скинул узел, на ощупь искал булыжники, прижимающие края полиэтилена, и проталкивал их внутрь укрытия. Резко поднял накидку и нырнул под нее, потянув за собой мальчика, а потом принялся раскладывать булыжники снаружи по краю полиэтилена. Под барабанный стук капель стащил с мальчика мокрую куртку и накрыл его одеялами. Затем сам сбросил куртку и прижался к сыну. Вскоре они уже спали.

Дождь ночью прекратился. Лежал, слушал. Ветер затих, и тогда стало слышно плеск и глухой рокот волн. При первых лучах тусклого света встал и пошел по берегу. После шторма берег был забросан мусором. Шел по кромке воды и искал что-нибудь полезное. На мели за линией прибоя в куче мусора качается полуразложившийся труп. Как бы уберечь мальчика от такого зрелища? Впрочем, сын оказался прав: чего бояться? Когда вернулся, мальчик не спал, сидел на песке и наблюдал за отцом. Закутался в одеяла, а их мокрую одежду разложил на мертвых водорослях для просушки. Подошел и сел рядышком. Сидели бок о бок, глядя, как вздымается и опадает вдали свинцовое море.

Почти все утро перетаскивали вещи с яхты. Жгли костер, он вылезал голый и дрожащий на берег, бросал веревку и грелся в жаре огня, а мальчик тем временем скручивал веревку и вытягивал мешок на берег. Вытряхивали из мешка одежду и одеяла и раскладывали на теплом песке, чтобы жар от костра мог их высушить. Всех продуктов им не утащить, и он подумал, что неплохо было бы задержаться на пару-тройку дней и основательно наесться, но уж слишком опасно. Заночевали прямо на пляже посреди разбросанных вещей, спасибо жар костра защищал от холода. Проснулся, раскашлялся, глотнул воды. Встал и навалил в костер побольше дров, целые бревна, отчего вверх взлетел сноп искр. Просоленное дерево горело ярким оранжево-синим пламенем. Он сидел и долго на него смотрел. Чуть позже прогулялся по пляжу, впереди бежит его собственная тень, будто играет в игры с огнем и ветром. Кашель. Кашель не дает покоя. Нагнулся вперед, вцепившись в колени. Вкус крови. В темноте медлительные волны накатывают и бурлят, и он задумался о своей жизни. А стоит ли размышлять о том, чего нет?! Вернулся назад. Достал банку персиков из мешка, открыл и медленно ел ложкой, пока мальчик спал. Огонь плясал на ветру, и искры летели и падали на песок. Поставил пустую банку у себя в ногах. «Каждый день — это ложь. Но ты умираешь. А вот это правда».

Перетаскивали найденные продукты в узлах из полиэтилена и одеял и загружали в тележку. Мальчик слишком много на себя взвалил, а потому, когда остановились передохнуть, отец забрал у него часть груза. После грозы яхта слегка сдвинулась с прежнего места. Отец стоял, задумавшись. Мальчик наблюдал за ним, спросил:

— Ты опять туда пойдешь?

— Думаю, да. В последний раз.

— Я немного боюсь.

— Не бойся, главное — будь начеку.

— У нас и так всего много.

— Знаю, знаю. Еще разок.

— Ну хорошо.

Облазил весь парусник от носа до кормы. «Остановись. Подумай». Сел на пол в кают-компании, упершись ногами в сапогах в основание стола. Темнело. Попытался вспомнить: «Что же я знаю про яхты?» Поднялся и вышел на палубу. Сын сидит у костра. Спустился в кубрик, уселся на скамейку, опершись спиной на переборку, ноги задраны чуть ли не выше головы. Кроме свитера и прорезиненного плаща, на нем ничего больше не было. Не слишком-то хорошая защита от холода, а потому дрожал не переставая. Уже приготовился встать, как вдруг его осенило — он все это время сидел и пялился на защелки в переборке в дальнем углу кубрика. Четыре защелки. Из нержавейки. В свое время на скамейках имелись подушки-сиденья, до сих пор сохранились обрывки завязок по углам. В нижней части переборки, примерно посередине, торчал краешек нейлонового стропа, свернутого вдвое и прошитого крест-накрест. Еще раз посмотрел на защелки. Чтобы их открыть, надо нажать большим пальцем и повернуть. Поднялся и, наклонившись, повернул по очереди все четыре до упора. Они поворачивались на пружинах, и когда он все открыл и потянул за строп, доска съехала вниз и выпала. Внутри за доской лежали сложенные паруса и еще что-то, похоже, туго свернутый и перевязанный шпагатом надувной резиновый плот на двоих. Пара пластмассовых весел. Упаковка сигнальных ракет. Еще глубже — фанерный ящик под инструменты, замочная скважина заклеена черной изолентой. Вытащил ящик, и нашел кончик изоленты, и отодрал ее, и щелкнул хромированными защелками, и открыл ящик. Внутри оказались желтый пластмассовый фонарик, аптечка и проблесковый сигнал на батарейке. Желтый пластмассовый радиолокационный плавучий маяк. А еще ящичек из черного пластика размером с книжку. Он его вытащил, отстегнул замочки и открыл. В упаковке хранился старый латунный тридцатисемимиллиметровый сигнальный пистолет. Достал его и держал двумя руками, поворачивая и разглядывая со всех сторон. Отжал рычаг и, переломив, открыл ствол. Патронник пустой, но ведь в упаковке есть восемь ракетниц, коротких, широких, совершенно новых. Убрал пистолет в ящичек, захлопнул крышку и защелкнул замочки.

Добрался до берега. Трясется от холода, заходится в кашле. Закутался в одеяло и сел на теплый песок перед костром, положив добычу неподалеку. Мальчик подлез к нему и попытался обнять. Не мог не улыбнуться.

— Что-нибудь нашел, пап?

— Нашел аптечку. И сигнальный пистолет.

— Что это такое?

— Я тебе покажу. Он нужен, чтобы подавать сигналы.

— Ты за ним вернулся?

— Да.

— Откуда ты знал, что он там?

— Ну, я надеялся, что найду. По большому счету, просто повезло.

Открыл ящик и повернул его так, чтобы ребенку было лучше видно.

— Это же пистолет.

— Сигнальный пистолет. Он выстреливает ввысь такой штуковиной, от которой становится светло.

— А можно я взгляну?

— Конечно, смотри.

Мальчик достал пистолет, подержал в руке. Спросил:

— А в кого-нибудь можно из него выстрелить?

— Можно.

— А убить?

— Вряд ли. Скорее всего — поджечь.

— Ты поэтому его взял?

— Да.

— Посигналить-то некому, так ведь?

— Некому.

— Мне бы хотелось на него посмотреть.

— Ты имеешь в виду — из него выстрелить?

— Да.

— А что, давай выстрелим.

— Правда можно? Ты не обманываешь?

— Нет.

— Ночью?

— Ночью.

— Как салют?

— Как салют. Правильно.

— Может, сегодня ночью?

— А почему бы и нет?

— Он заряжен?

— Нет. Но у нас есть патроны.

Мальчик стоял, не выпуская пистолета из рук. Повернул дуло в сторону океана.

— Ух ты!

Отец оделся, и они пошли по пляжу, таща за собой последнюю часть добычи.

— Папа, куда подевались люди?

— С яхты?

— Да.

— Не знаю.

— Как ты думаешь, они умерли?

— Не знаю.

— У них был шанс один из тысячи.

Отец усмехнулся:

— Один из тысячи?

— Да. Или нет?

— Да. Похоже, да.

— Я думаю, они погибли.

— Может быть.

— Я думаю, так все и было.

— Возможно, они уцелели и где-то живут. Вполне возможно.

Мальчик ничего больше не сказал. Пошли дальше. Оставляли на песке замысловатые следы: ноги обернуты кусками парусины и голубого полиэтилена на манер мокасин. Думал о сыне и его страхах, спустя некоторое время сказал:

— Ты, скорее всего, прав. Пожалуй, они действительно погибли.

— А будь они живы, то получилось бы, мы их грабим.

— Мы их не грабим.

— Знаю.

— Вот и хорошо.

— Ну и сколько людей осталось в живых? Как ты думаешь?

— В мире?

— В мире. Ну да, в мире.

— Я не знаю. Давай остановимся и передохнем.

— Давай.

— Ты меня своими вопросами утомляешь.

— Ладно.

Сидели посреди своих тюков.

— Как долго мы можем здесь оставаться, пап?

— Ты уже спрашивал.

— Знаю.

— Посмотрим.

— Это значит, недолго?

— Наверное.

Мальчик пальцами выдавливал дырки в песке, пока не получился круг. Отец наблюдал за ним. Сказал:

— Мне трудно сказать, сколько людей выжило. Думаю, немногие.

— Я знаю.

Мальчик подтянул повыше одеяло и всматривался в серый пустой пляж. Отец спросил:

— Что-то не так?

— Все так.

— Не верю. Скажи мне.

— Наверняка в другом месте тоже живут люди.

— В другом месте?

— Где-нибудь еще.

— Ты имеешь в виду — на других планетах, не только на Земле?

— Да.

— Вряд ли. На других планетах люди жить не могут.

— Даже если бы сумели туда добраться?

— Не сумеют.

Мальчик отвернулся.

— Что?

Мальчик покачал головой. Сказал:

— Не знаю, для чего мы все это делаем.

Отец открыл рот, но не сразу нашелся что ответить. Потом сказал:

— Есть другие люди, сам убедишься. Люди есть, и мы их обязательно отыщем. Вот увидишь.

Приготовил ужин, пока мальчик играл в песке. У него была лопатка, сделанная из баночной крышки, и с ее помощью он построил маленькую деревню. Прочертил улицы. Отец подошел, присел и стал разглядывать. Мальчик взглянул на него снизу вверх:

— Океан все равно разрушит, правда?

— Да.

— Ну и ладно.

— Можешь написать буквы алфавита?

— Написать-то я могу…

— Мы с тобой больше не занимаемся.

— Угу.

— На песке можешь что-нибудь написать?

— А что, если мы напишем письмо хорошим людям? Пускай, если пройдут мимо, узнают, что мы здесь были. Только надо написать повыше, там, где водой не смоет.

— А что, если плохие увидят?

— Ну… Да.

— Зря я это сказал. Давай напишем им письмо.

Мальчик покачал головой:

— Не-е, не надо.

Зарядил сигнальный пистолет, и, как только стемнело, они отошли подальше от костра, и он спросил, не хочет ли мальчик выстрелить сам.

— Стреляй ты, пап. Ты же знаешь, как правильно.

— Хорошо.

Поднял пистолет, и прицелился в залив, и нажал курок. Ракета с шипением дугой разрезала темноту, а потом взорвалась над водой в скоплении облаков и повисла там. Искрящиеся щупальца горящего магния медленно падали из темноты, в их свете стало видно, как набегает на берег волна и потом возвращается в океан. Посмотрел на поднятое вверх лицо ребенка.

— Ее с большого расстояния не разглядеть? Правда, пап?

— Кому не разглядеть?

— Никому.

— Нет, только вблизи.

— Ну, если бы хотел сообщить, где ты находишься.

— Ты про хороших говоришь?

— Да. Любому, кому, по-твоему, необходимо знать, где мы находимся.

— Кому, например?

— Я не знаю.

— Может, Богу?

— Угу, например, ему.


 
MekhanizmDate: Sa, 22.11.2014, 22:25 | Post # 18
Marshall
Group: Admin
Posts: 7226
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Утром разжег костер и решил пройтись по берегу, пока мальчик спит. Ушел совсем недалеко, и вдруг ему стало не по себе от странного предчувствия, а когда повернул назад, то увидел, что мальчик стоит на пляже, завернувшись в одеяло, и его ждет. Прибавил шаг, а когда подошел к нему, мальчик устало присел.

— Что с тобой? Да что с тобой?

— Я что-то плохо себя чувствую, пап.

Приложил руку ко лбу сына — горячий, как печка. Поднял, понес к костру.

— Ничего, ничего. Выздоровеем.

— Меня, кажется, сейчас стошнит.

— Ничего.

Уселся на песок рядом с сыном и придерживал его за лоб, пока ребенка рвало. Вытер ему рот рукой. Мальчик прошептал:

— Извини.

— Ш-ш-ш, ты ничего плохого не сделал.

Отнес его к стоянке и укрыл одеялами. Попробовал напоить. Подкинул дров в огонь и наклонился, чтобы пощупать лоб. Успокаивал:

— Все будет хорошо. — А сам был в ужасе.

— Не уходи.

— Конечно, я никуда не уйду.

— Даже ненадолго.

— Нет. Я здесь, рядышком.

— Хорошо, папа.

Держал его в объятиях всю ночь, время от времени засыпал и просыпался в страхе, проверял, бьется ли у мальчика сердце. Утром сыну лучше не стало. Попробовал дать ему немного сока, но он отказался. Сильно прижал руку ко лбу мальчика, словно колдовал, чтобы температура спала. Но чудес не бывает. Смочил сухие обметанные губы, пока сын спал, и прошептал: «Я выполню свое обещание. Не отпущу тебя одного в темноту».

Перебрал содержимое аптечки, но ничего, что могло бы пригодиться, не нашел. Аспирин. Пластыри и спирт. Немного антибиотиков с истекшим сроком годности. Помог сыну сделать несколько глотков и положил одну капсулу ему на язык. Мальчик плавал в поту. Отец давно снял с него одеяла, а теперь еще и куртку. Следом — всю одежду, да еще оттащил сына от огня. Мальчик посмотрел на него снизу вверх:

— Мне ужасно холодно.

— Знаю, но, понимаешь, у тебя очень высокая температура. Нам во что бы то ни стало надо ее сбить.

— Накрой меня еще одним одеялом.

— Хорошо, хорошо.

— Не уходи.

— Нет-нет. Я с тобой.

Взял грязную детскую одежду и пошел стирать ее в океане: трясясь от холода, стоял полуголый в воде и полоскал одежду. Потом отжал и повесил на колышках перед костром, подкинул веток и уселся рядом с мальчиком, гладя его по спутанным волосам. Вечером достал банку супа, подогрел в углях и, хлебая суп, наблюдал за наступлением темноты. Очнувшись, обнаружил, что лежит на песке и совсем закоченел, что от костра остались одни погасшие угли, что все еще темная ночь. Резко сел, и потянулся к мальчику, и прошептал:

— Ну наконец-то спа́ла!

Разжег костер, взял тряпку и намочил. Положил мальчику на лоб. Наступал ветреный рассвет. Когда совсем рассвело, отправился в лес за дюнами, и притащил оттуда здоровущую охапку веток и сучьев, и принялся ломать их и складывать в кучу у костра. Раскрошил таблетки аспирина в порошок, растворил его в воде, добавил немного сахару и, приподняв голову сына, поддерживал на весу, пока он пил.

Прошел по берегу, плечи опущены, кашель. Стоял и смотрел на темные волны. Спотыкался от усталости. Вернулся и снял тряпку со лба, и вытер ею лицо мальчика, и опять положил на лоб. Сказал самому себе: «Ты должен быть всегда рядом. Действовать надо быстро. Тогда с ним не расстанешься. Держи его покрепче. Последний день Земли».

Мальчик проспал весь день. Отец регулярно его будил и заставлял пить подслащенную воду. Было видно, какого труда ему это стоило. Горло пересохло, хрипит и судорожно дергается при каждом глотке.

— Тебе обязательно надо пить.

— Хорошо, — просипел мальчик.

Сильно вдавил стакан в песок, подложил сыну под потную голову свернутое одеяло и потеплее закутал. Спросил:

— Тебе не холодно?

Но мальчик уже спал.

Как ни старался не поддаваться усталости, не спать, ничего не получалось. Без конца засыпал и просыпался, садился и хлестал себя по лицу или вставал подложить веток в костер. Прижимал к себе мальчика и, положив руки на выпирающие ребра, слушал, как он тяжело дышит. Отошел туда, где свет от костра исчезал и сливался с темнотой ночи, стоял со сжатыми кулаками, а потом упал на колени и зарыдал от бессильной ярости.

Ночью прошел короткий дождь, еле слышно шуршал по полиэтилену, который отец поспешно растянул над подстилкой и застыл, держа ребенка в объятиях, глядя на синие языки пламени, а потом уснул мертвым сном.

Проснувшись, никак не мог понять, где находится. Костер погас, дождь перестал. Сбросил полиэтилен и, упершись локтями в песок, приподнялся. Серый день. Мальчик во все глаза смотрит на отца, зовет:

— Папа.

— Да-да. Я здесь.

— Мне можно попить воды?

— Да. Конечно. Как ты себя чувствуешь?

— Странное ощущение…

— Есть хочешь?

— Нет, только пить.

— Сейчас, принесу воды.

Обойдя потухший костер, взял детскую кружку, и наполнил ее водой из пластиковой бутылки, и, нагнувшись, дал ему напиться. Сказал:

— Все будет в порядке.

Мальчик сделал несколько глотков, кивнул и посмотрел на отца. Потом допил воду и попросил:

— Еще.

Разжег костер и расправил одежду мальчика, чтобы лучше сохла, принес ему банку яблочного сока, спросил:

— Ты что-нибудь помнишь?

— Ты о чем?

— Помнишь, как ты болел?

— Я помню, что мы стреляли из ракетницы.

— А как вещи перетаскивал из лодки, помнишь?

Мальчик сидел, потягивал яблочный сок. Взглянул на отца:

— Я не полный идиот.

— Понятно.

— Мне снились очень странные сны.

— Какие?

— Я не хочу их тебе рассказывать.

— Не хочешь — не надо. Ты должен почистить зубы.

— С настоящей пастой?

— Да.

— Хорошо.

Проверил все банки — ничего подозрительного. Только выбросил те, что были очень уж сильно попорчены ржавчиной. В тот вечер они сидели у костра, мальчик ел горячий суп, а отец повернул другой стороной дымящуюся одежду, и уселся, и уставился на сына. Мальчику стало неуютно от его пристального взгляда:

— Пап, не смотри на меня так.

— Хорошо, — ответил отец, но смотреть не перестал.

Не прошло и двух дней, как они решились отходить на довольно большое расстояние от стоянки — до материковой части и обратно, — с трудом передвигая ноги в полиэтиленовых мокасинах. Ели помногу, не жалея. Из парусины, веревок и колышков соорудил палатку для защиты от ветра. Съели столько, что оставшееся легко помещалось в тележке, и он решил, что дня через два можно отправляться в путь. И вдруг, возвращаясь на стоянку, заметил на песке отпечатки ботинок. Остановился и взглядом обшарил берег. Сказал:

— О господи! О господи!

— Что случилось, пап?

— Пошли, — сказал он, вынимая револьвер из-за пояса. — Поторопись.

Полиэтилен исчез. Пропали одеяла, и бутылка для воды, и запас продуктов у костра. Парусину ветром унесло в дюны. Обуви нет. Он прочесал заросли дикого овса, где была спрятана тележка, но не нашел и ее. Украли всё.

— Дурак набитый, — сказал сам себе. — Идиот.

Мальчик стоял и смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Что случилось, папа?

— Они все забрали. Пошли.

Мальчик взглянул на него снизу вверх. В глазах слезы.

— Не отходи от меня ни на шаг, — сказал отец. — Ни на шаг, понял?

Разглядел следы тележки на песке. И ботинок. Сколько? Следы терялись на твердой поверхности в зарослях папоротника, а чуть дальше снова появлялись. Подойдя к дороге, жестом остановил сына. Дорога продувалась ветром с океана и, за исключением отдельных участков, была полностью свободна от пепла. Сказал:

— Не наступай на дорогу. И перестань реветь. Надо отряхнуть ноги от песка. Прямо здесь. Садись.

Развязал тесемки, и вытряхнул куски полиэтилена, и снова обернул ноги:

— Мне понадобится твоя помощь. Мы ищем песок. На дороге. Хоть сколько-то. Чтобы определить, в какую сторону они пошли. Поможешь?

— Хорошо.

Спустились с холма и пошли в противоположные стороны. Не успел он пройти и несколько футов, как мальчик его позвал:

— Они сюда пошли, пап. Смотри.

Подошел к мальчику, опустившемуся на колени.

— Вот тут, смотри.

Мальчик указывал ему на крохотную кучку песка, высыпавшегося, вероятно, из тележки. Отец посмотрел на дорогу:

— Отлично. Идем.

Шли быстрым шагом. Думал, легко выдержит такой темп. Оказалось, что нет: во время приступов кашля приходилось останавливаться и наклоняться. Взглянул на мальчика, прохрипел:

— Надо идти бесшумно, а то они нас услышат и подкараулят. Пошли.

— Сколько их, пап?

— Трудно сказать. Может, только один.

— Мы их убьем?

— Не знаю.

Пошли дальше. Грабителя сумели догнать только во второй половине дня, ближе к вечеру: идет по дороге, с трудом толкает переполненную тележку. Оглянулся. Увидев их, припустил бегом, но вещи не бросил. С тележкой далеко не убежишь, и тогда он остановился и спрятался за ней, в руке нож. Заметил револьвер и отступил назад, но нож не бросил. Отец приказал ему отойти от тележки. Незнакомец посмотрел на них. На мальчика. Судя по всему, сотоварищи его прогнали. Пальцы на правой руке отрублены. Прячет ее за спиной. Шпатель из плоти. Тележка забита доверху. Все забрал.

— Отойди от тележки и брось нож на землю.

Незнакомец оглянулся. Словно надеялся, что в кустах прячутся его сообщники. Худющий, угрюмый, грязный, обросший. Полы плаща склеены клейкой лентой. Револьвер самовзводный, но на всякий случай надо проверить — взвести курок. Два громких щелчка. Только это да их дыхание нарушают тишину соленых вересковых дюн. Явственно чувствовали вонь от его тряпья.

— Если не отойдешь от тележки и не бросишь нож — мозги вышибу.

Вор посмотрел на мальчика — одного взгляда оказалось достаточно, чтобы он все понял и, бросив нож на тележку, отошел назад и остановился.

— Дальше, еще пару шагов.

Вор еще немного попятился.

— Папа? — перебил его мальчик.

— Помолчи. — Не спускал глаз с вора. — Будь ты проклят.

— Папа, пожалуйста, не убивай его.

У вора глаза лихорадочно забегали. Мальчик заплакал.

— Слушай, друг, я же сделал, как ты велел. И сын тебя просит…

— Раздевайся!

— Чего?

— Скидывай одежду! До последней нитки!

— Слушай, ты чего? Зачем ты так?

— Убью на месте.

— Зачем ты так?

— Второй раз повторять не буду.

— Хорошо, хорошо. Успокойся.

Незнакомец медленно разделся и кучкой сложил вонючую одежду на дороге.

— Ботинки.

— Ты очумел?

— Ботинки снимай!

Вор посмотрел на мальчика. Тот отвернулся и закрыл уши руками.

— Хорошо-хорошо. Ботинки так ботинки…

Сел в чем мать родила на дорогу и начал развязывать гнилые лохмотья, которые когда-то были обувью. Встал, держа их одной рукой.

— Бросай в тележку.

Шаг вперед — поставил ботинки поверх одеял в тележке, шаг назад — вернулся на прежнее место. Так и стоял — голый, грязный, изможденный, прикрывая срам рукой, сотрясаясь от холода.

— Одежду — туда же.

Незнакомец наклонился, подобрал свою ветошь и навалил ее сверху. Стоял, обхватив себя руками.

— Брат, пожалей.

— Ты же нас не пожалел.

— Умоляю…

— Папа!

— Ты хоть сына послушай!

— Ты хотел нас убить.

— Я подыхаю с голоду. Ты бы на моем месте поступил точно так же.

— Ты все забрал.

— Слушай, брат… Я же сдохну.

— Я поступаю с тобой так, как ты поступил с нами.

— Прошу тебя…

Отец пододвинул к себе тележку, развернул ее и, положив револьвер сверху, посмотрел на сына:

— Пошли.

Они пошли по дороге в южном направлении, мальчик не переставая плакал и оглядывался на голое, худое, как щепка, дрожащее существо, оставшееся стоять на дороге, обхватив себя руками.

— Эх, папа… — прошептал мальчик.

— Перестань.

— Не могу.

— Что, по-твоему, с нами бы произошло, если бы мы его не поймали?! Так что перестань.

— Хорошо.


 
MekhanizmDate: Sa, 22.11.2014, 22:26 | Post # 19
Marshall
Group: Admin
Posts: 7226
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Они дошли до поворота дороги, а незнакомец так и не сдвинулся с места. Идти ему было некуда. Мальчик все оглядывался, а когда тот скрылся из виду, уселся на дороге, содрогаясь от рыданий. Отец подошел к ребенку и стоял, смотрел на него. Вытащил из тележки обувь, присел на корточки перед мальчиком и принялся его разувать. Сказал:

— Пора уже перестать плакать.

— Не могу.

Отец поднялся и пошел назад по дороге. Вор исчез. Вернулся к мальчику, встал над ним, сказал:

— Он ушел. Пошли.

— Он не ушел, — откликнулся мальчик. Вскинул голову. На лице — жирная грязь. — Не ушел.

— Что ты хочешь сделать?

— Ему надо помочь, папа. Просто помочь.

Отец посмотрел назад.

— Он ведь голодал, папа. Он умрет.

— Он в любом случае умрет.

— Ему очень страшно, пап.

Отец присел и посмотрел на ребенка:

— Мне тоже страшно. Ты это понимаешь? Страшно.

Мальчик ничего не сказал. Так и сидел, опустив голову, плакал.

— С чего ты взял, что должен обо всех заботиться?

Мальчик промямлил что-то нечленораздельное.

— Что ты сказал?

Мальчик поднял голову. Мокрое испачканное лицо:

— Я — тот, кто обо всех заботится. Именно я.

Потащились с тележкой назад и, встав на дороге, кричали в надвигающейся темноте, на холоде, но никто не откликнулся.

— Он боится отозваться, пап.

— Мы здесь остановились в прошлый раз?

— Точно не помню. Кажется, здесь.

Ходили по дороге, кричали в пустой мрак. Голоса улетали в темнеющие прибрежные дали. Остановились и, приставив ладони рупором ко рту, бессмысленно кричали в никуда. Наконец отец сложил одежду и обувь вора на дороге, прижал сверху камнем, сказал:

— Нам пора. Надо идти.

Остановились на ночь, не разводя костра. Выбрал кое-что из банок и подогрел на горелке. Ужинали в молчании. В синем свете горелки пытался рассмотреть лицо сына. Сказал:

— Я не собирался его убивать.

Но мальчик никак не откликнулся. Завернулись в одеяла и лежали в темноте. Ему казалось, что слышит шум океана. Впрочем, скорее всего, это ветер завывает. По тому, как сын дышал, определил, что он еще не спит. Какое-то время спустя мальчик сказал:

— И все же мы его убили.

Утром позавтракали и пошли дальше. От тяжести груза тележка еле двигалась, а одно колесико начало барахлить. Дорога вилась вдоль берега, сухие заросли осоки, свисающие со склонов, то и дело преграждали путь. Свинцовый океан ворочается вдали. Тишина. Той ночью он проснулся при тусклом свете луны, почти можно было различить очертания деревьев. Раскашлялся. Пахнет дождем. Мальчик не спал.

— Ты не должен молчать.

— Я пытаюсь.

— Прости, что разбудил.

— Ничего страшного.

Поднялся и пошел. Черная полоса, начинается в темноте и в темноту же уходит. Вдруг послышался низкий раскат, но не грома. Такой мощный, что, казалось, ты ощущаешь его у себя под ногами. Звук неизвестного происхождения, а потому не поддается описанию. Что-то необъяснимое перемещается в темноте. Может, сама земля содрогается от холода. Звук больше не повторился. Какое сейчас время года? Сколько мальчику лет? Вышел на дорогу и остановился. Тишина. Расплывчатые очертания утопающих в грязи приморских городов, сгоревших дотла. На перекрестке стоят огромные валуны-дольмены, под которыми лежат и превращаются в прах кости пророков. Кроме завываний ветра — никаких других звуков. Что ты можешь сказать? Что когда-то жил человек, который все это уже сказал? Который заострил перочинным ножичком перо, чтобы начертать эти слова чернилами? Это ты скажешь в самый ответственный момент? Он идет — вырвать мне глаза. Забить мне глотку грязью.

Перебирал по очереди банки, беря их в руку и сжимая — так проверяют спелость фруктов на рынке. Отодвинул две, показавшиеся подозрительными, а остальные упаковал, и они поплелись дальше. Через три дня добрались до небольшого портового города. В гараже за домом спрятали тележку, завалив ее грудой коробок, а сами расположились в доме в ожидании непрошеных гостей. Никого. Проверил все шкафчики на кухне — пусто. Мальчику необходим витамин Д, иначе может развиться рахит. Стоял рядом с раковиной и смотрел в окно: свет цвета мутной мыльной воды с трудом пробивался сквозь грязные стекла. Мальчик устало развалился за столом, уронив голову на скрещенные руки.

Прошли по городу и вышли к верфям. Никого. Револьвер в кармане куртки, в руке — ракетница. Вышли на мол: грубые просмоленные доски, острыми шипами прикрепленные к опорным балкам, деревянные кнехты; из бухты пахнет солью и дегтем; вдали виднеются ряды складов и силуэт красного от ржавчины танкера, а на фоне мрачного неба — высоченный портовый кран.

— Здесь никого нет.

Мальчик промолчал.

Шли по узким улицам, толкали тележку, пересекли железнодорожные пути и на самой окраине города вышли на дорогу. В тот момент, когда проходили мимо последнего убогого деревянного строения, что-то просвистело у него над головой, чиркнуло по мостовой и врезалось в бетонную стену здания напротив. Схватил мальчика, и подмял под себя, и потянул к себе тележку. Она перевернулась и завалилась набок. Одеяла и полиэтилен выпали на землю. В верхнем окне здания разглядел человека — натягивает тетиву, прицеливается — и тогда прижал голову мальчика к земле и постарался полностью закрыть его своим телом. Расслышал глухой свист тетивы и почувствовал острую боль в ноге.

— Ах ты сволочь! Гад!

Сдвинул одеяла в сторону, вскочил и схватил ракетницу, взвел курок и оперся рукой на край тележки. Мальчик прильнул к нему. Как только тот человек появился в оконном проеме со своим луком, выстрелил. Ракета влетела в окно, прочертив в воздухе белую дугу, и тут же они услышали нечеловеческий вопль. Схватил мальчика, толкнул его вниз, набросил на него одеяла, приказал:

— Не вздумай двигаться. Не двигайся и не смотри.

Перетряхнул одеяла на земле, ища коробку с ракетами. Вывалилась из тележки. Схватил ее, открыл, вытащил патроны и зарядил ракетницу. Оставшиеся сунул в карман, сказал мальчику:

— Не сходи с места.

Похлопал его по спине поверх одеял и заковылял, прихрамывая, к дому.

Проник в дом через черный ход, держа ракетницу на уровне пояса. Со стен содрана облицовка, так что видны несущие балки. Прошел в гостиную и остановился у нижней ступеньки. Прислушивался к отголоскам возни в верхних комнатах. Выглянул в окно на улицу, туда, где валялась тележка, а потом поднялся на второй этаж.

Женщина сидела в углу комнаты, прижимая к себе мужчину. Сняла пальто и укрыла им раненого. Увидев незнакомца, начала его проклинать. Ракета сгорела на полу, оставив после себя кучку беловатого пепла и запах обгоревшего дерева. Он подошел к окну и выглянул на улицу. Взгляд женщины неотступно следовал за ним. Жидкие прямые седые волосы.

— Еще кто-нибудь здесь есть?

Молчание в ответ. Прошел мимо нее, посмотрел в других комнатах. Рана сильно кровоточит. Чувствовал, как брючина прилипает к ноге. Вернулся в первую комнату.

— Где лук?

— У меня его нет.

— Где он?

— Не знаю.

— Они вас тут одних бросили, да?

— Я сама захотела.

Повернулся и поковылял вниз. Распахнул дверь и, пятясь задом, вывалился на улицу, не спуская глаз с дома. Добравшись до тележки, рывком ее поднял и сложил вещи. Прошептал:

— Иди рядом. Иди рядом.

Остановились в здании магазина на окраине города. Завезли тележку в подсобку, закрыли дверь и приперли ее тележкой же, повернутой боком. Взял горелку, зажег и поставил на пол. Расстегнул ремень и снял залитые кровью брюки. Мальчик внимательно наблюдал. Стрела глубоко рассекла кожу над коленкой. Рана — дюйма три длиной. Кровь не останавливается, нога — мертвенно-бледная. Видно, что рана глубокая. Стрела. Сделали из куска железа, из ложки, бог его знает из чего. Взглянул на мальчика.

— Найди мне аптечку.

Мальчик не тронулся с места.

— Принеси мне аптечку, черт побери. Чего расселся?

Ребенок вскочил и побежал к тележке. Начал рыться в вещах. Принес аптечку и отдал отцу, и тот взял ее, ни слова не говоря, поставил перед собой на цементном полу и открыл. Дотянулся до горелки и прибавил огня. Велел:

— Принеси мне бутылку с водой.

Мальчик принес бутылку. Отец отвинтил пробку и плеснул воды на ногу. Зажал пальцами края раны, смыл кровь. Продезинфицировал. Надорвал зубами пластиковую упаковку и вытащил оттуда небольшую иглу с крючком на конце и шелковую нить. Наклонился поближе к огню и стал продевать нить в ушко. Зажав иглу в зубах, достал из аптечки зажим и соединил края раны, а затем принялся накладывать швы. Работал без остановок, сосредоточенно. Мальчик сидел на полу. Оторвавшись на секунду, глянул на сына. Сказал:

— Не смотри, не надо.

— Ты ничего?

— Нормально.

— Больно?

— Да. Больно.

Завязал узел, и потуже затянул, и перерезал ножницами из аптечки шелковую нить, и взглянул на ребенка. Мальчик не отрываясь смотрел на его рану.

— Прости, что накричал на тебя.

Мальчик поднял глаза:

— Пустяки, пап.

— Ну что, помирились?

— Конечно.

Утром шел дождь, от порывов ветра где-то на задворках громко дребезжало стекло. Выглянул в окно. Стальной док посреди бухты, частично разрушенный, наполовину под водой. При входе в бухту из воды торчат рубки затопленных рыболовных судов. Никакого движения. Все, что хоть как-то могло двигаться, давно унес ветер. Ногу дергало, и он снял повязку, протер рану спиртом и стал внимательно ее рассматривать: ткань около швов воспалилась, приобрела землистый цвет. Крепко перевязал рану и надел залитые кровью брюки.

Целый день провели в магазине, сидя среди коробок и ящиков…

— Не молчи. Разговаривай со мной.

— А я разговариваю.

— Разве?

— Ну, сейчас же говорю.

— Хочешь, расскажу тебе какую-нибудь историю?

— Не надо.

— Почему?

Мальчик глянул на него и отвернулся.

— Почему?

— Потому что в них одна выдумка.

— На то они и истории.

— Ну да. Только в твоих историях мы всегда помогаем людям, а на самом деле — никогда.

— Хорошо, тогда ты мне расскажи историю.

— Не хочется.

— Ладно.

— Мне нечего рассказывать.

— Расскажи про себя.

— Ты и так все знаешь. Ты всегда со мной.

— У тебя есть истории в голове, которыми ты со мной не делишься.

— Ты про сны говоришь?

— Например. Или расскажи, о чем ты думаешь.

— Но ведь истории должны быть с хорошим концом.

— Не обязательно.

— А ты всегда только такие рассказываешь.

— А ты таких не знаешь?

— Мои больше похожи на нашу жизнь.

— А те, что я рассказываю, нет?

— Нет.

Посмотрел на сына.

— Наша жизнь, по-твоему, кошмар?

— А ты как думаешь?

— Ну смотри. Мы пока живы. Столько всего плохого произошло, а мы еще живы.

— Ну да.

— Ты не считаешь, что это здорово?

— Думаю, что ничего особенного в этом нет.

Они пододвинули к окнам разделочный стол, расстелили на нем одеяла, и мальчик улегся ничком, рассматривая бухту. Отец устроился так, чтобы поудобнее вытянуть ноги. Между ними на одеяле — револьвер, сигнальный пистолет и коробка с ракетами. Отец сказал:

— А я полагаю, она не такая уж и плохая. Совсем неплохая история. Что-то в ней есть.

— Не переживай, пап. Я бы хотел немного помолчать.

— А как насчет снов? Раньше ты мне их рассказывал.

— Я не хочу сейчас разговаривать.

— Ладно.

— У меня и сны все какие-то плохие. В них всегда что-то не то случается. Ты сам говорил, что это нормально, потому что хорошие сны — плохой знак.

— Может, и так. Не знаю.

— Когда ты просыпаешься от кашля, то стараешься уйти подальше или в сторону. А я все равно слышу твой кашель.

— Извини, пожалуйста.

— Однажды я слышал, как ты плакал.

— Помню.

— Если мне нельзя плакать, то и ты не должен.

— Хорошо.

— У тебя нога заживет?

— Да.

— Не врешь?

— Нет.

— А то она выглядит ужасно.

— Ну уж, не преувеличивай.

— Тот человек хотел нас убить, так?

— Да, пытался.

— Ты его убил?

— Нет.

— Ты говоришь правду?

— Да.

— Ну ладно.

— Теперь все выяснил?

— Да.

— Я думал, ты не хочешь разговаривать.

— Не хочу.

Прошло два дня, прежде чем они отправились дальше. Отец плелся, прихрамывая, толкая перед собой тележку, мальчик не отходил от него ни на шаг, пока они не вышли за черту города. Дорога пролегала вдоль серого плоского берега, на ее поверхности то и дело попадались холмики песка, нанесенного ветром. Песок сильно затруднял движение, в некоторых местах приходилось отгребать его доской, которую они примостили внизу тележки. Вышли на пляж, укрылись от ветра за дюнами и сели рассматривать карту. Захватили с собой горелку, вскипятили воду и заварили чай. Сидели, закутавшись от ветра в одеяла. На берегу потрепанные бурями и непогодой шпангоуты старинного корабля. Серые занесенные песком бимсы, старые крепежные болты ручной работы. Изъеденная ржавчиной оснастка из железа глубокого сиреневого цвета, выплавленного где-то в печах Кадиса или Бристоля и прокованного на почерневших от копоти наковальнях, способная и три столетия противостоять морской стихии.

На следующий день они миновали заколоченные досками дома — руины приморского курорта. Дорога уходила от берега вглубь, в сосновый лес, где пепел смешивался с сосновыми иголками и в темных кронах шумел ветер.


 
MekhanizmDate: Sa, 22.11.2014, 22:26 | Post # 20
Marshall
Group: Admin
Posts: 7226
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
В полдень, когда светлее всего, расположился на дороге, чтобы снять швы. Ножницами из аптечки разрезал нитки, отложил ножницы и снял зажим. Следующий шаг — вытащить нитки, прижимая кожу в нужном месте большим пальцем. Мальчик сидел рядом, наблюдал. Зажимом прихватывал кончики ниток, вытягивал одну за другой. Крохотные бусинки крови. Закончив, спрятал зажим и наложил повязку на шов, встал и надел штаны, и отдал мальчику аптечку, чтобы тот положил ее на место.

— Больно было, да?

— Да.

— Ты и вправду такой храбрый?

— Так, не очень.

— А какой твой самый геройский поступок?

Отец сплюнул на дорогу кровавую слюну.

— Когда встал сегодня утром.

— Правда?

— Нет. Не обращай на меня внимания. Пошли.

Вечером забрезжили расплывчатые очертания другого прибрежного города, скопление покосившихся высоток. Решил, что от жара арматура размягчилась, а потом затвердела, но здания так и не выпрямились до конца. Расплавленное оконное стекло свисало сосульками со стен, как глазурь на торте. Они продолжали идти. Порой ночами посреди черного холодного запустения просыпался от цветных снов, наполненных человеческой любовью, пением птиц, светом солнца.

Уперся лбом в скрещенные руки, лежащие на ручке тележки, и кашлял. Сплюнул кровью. Все чаще вынужден был останавливаться и отдыхать. Сын наблюдал. Неосознанно начал привыкать к мысли, что отец уходит от него. Хотя не представлял себе иной жизни. Он знал, что по ночам мальчик не спит, слушает его дыхание.

Дни ползли один за другим, безымянные, ни тебе чисел, ни времени суток. Вдали по краям хайвея длинные ряды полусгоревших и ржавых машин. Голые ободья колес в застывших серых лужицах расплавившейся резины, в копоти от пожара. Обгоревшие трупы, каждый размером с ребенка, застыли на пружинах сидений. Десять тысяч надежд, навечно погребенных в глубине испепеленных сердец. Отец и сын не останавливались. Мечутся внутри вымершего пространства, как белки в колесе. Безмолвные ночи, непроницаемая чернота. Холод. Почти не разговаривали. Кашляет постоянно, сын смотрит, как он харкает кровью. Бредут еле-еле. Заросшие грязью, оборванные, потеряв всякую надежду. Иногда остановится и обопрется на тележку, а мальчик уйдет вперед, потом тоже остановится и оглянется. Тогда отец поднимет слезящиеся глаза и сквозь пелену увидит, как сын смотрит на него из недосягаемой дали, окруженный сиянием, словно священный сосуд посреди этой пустыни.

Дорога пересекала высохшее болото, со дна которого из мерзлой грязи поднимались к небу ледяные сосульки, будто сталагмиты в пещере. Следы давнего костра на обочине. Дальше — бетонная дорога на насыпи. Мертвая трясина. Сухие деревья в серой воде, с веток свисают пряди мрачного сухого мха. Лоснящиеся полосы сажи по краям дороги. Стоял, облокотившись на шершавую бетонную ограду. Вероятно, именно теперь, когда мир подвергся уничтожению, можно понять, как он был создан. Океаны, горы. Зрелище, внушающее благоговение, — мир исчезает, как будто пленку прокручивают в обратную сторону. Всеобъемлющая пустота, словно губка, всасывающая все в себя, безжалостно и хладнокровно. Тишина.

Все чаще на дороге стали попадаться завалы из сосен. Вырубленные то тут, то там широкие просеки. Развалины зданий вдоль дороги, переплетения электрических проводов с придорожных столбов, перекрещенных, как вязальные спицы. На дороге груды мусора, пробираться с тележкой среди них не так-то легко. В конце концов они просто уселись на обочине и стали рассматривать то, что ожидало их впереди. Крыши домов, стволы деревьев. Лодка. Высокое небо, по нижнему краю которого лениво колышется зловещий океан.

Порылись в раскиданных на дороге вещах и нашли сумку для него и небольшой чемоданчик для мальчика. Сумка удобно висела на плече. Упаковали в них одеяла, и полиэтилен, и оставшиеся консервы и, бросив тележку, пошли дальше. Пробирались сквозь завалы, карабкались. Невероятно медленно. Останавливался, чтобы передохнуть. Присел на брошенный диван, разбухший от сырости. Нагнулся, сдерживая кашель. Стянул с лица маску, всю в кровавых пятнах, и прополоскал ее в придорожной канаве. Выжал, но не надел, а просто стоял на дороге. Белый пар дыхания. Вот и зима приближается. Обернулся и глянул на сына. Стоит со своим чемоданчиком, как сирота на автобусной остановке.

Через два дня они дошли до широкой реки, впадающей в океан. Мост через реку обвалился и лежал, омываемый медленными волнами. Сидели на сломанной опоре и смотрели, как вода приливает и бурлит в ажурных решетках упавших пролетов. Посмотрел вдаль, на расстилающуюся за рекой местность.

— И что нам теперь делать, папа? Ты это хотел спросить?

— Да… — согласился мальчик.

Подошли по глинистому берегу к наполовину занесенной илом лодке, стояли, рассматривали. Из тех еще, доисторических времен. В воздухе запахло дождем. Потащились со своими вещами на пляж, искали, где бы укрыться. Ничего не нашли. На берегу насобирал выбеленные водой деревяшки, сложил в кучу и разжег костер. Потом сидели в дюнах, накрывшись полиэтиленом, и наблюдали за надвигающимся с севера дождем. Дождь усиливался, капли оставляли вмятины на песке. Костер зашипел и задымился, дымок медленно закручивался, а мальчик свернулся калачиком под шуршащим от дождя полиэтиленом и вскоре уже спал. Отец натянул на голову пленку как капюшон и так сидел, глядя на серый океан, скрытый за пеленой дождя, и на волны прибоя, разбивающиеся о берег и сползающие по исколотому дождем песку.

На следующий день ушли с побережья, в глубь суши. Громадная болотистая низина. Мертвые заросли папоротника и диких орхидей, до которых ветер не сумел добраться. Памятники самим себе — из пепла. Каждый шаг — пытка. Через два дня, выйдя наконец к мосту, он рухнул на мешок, обхватил себя обеими руками и кашлял, пока совсем не изнемог. За два дня они прошли не больше десяти миль. Перешли через реку и почти сразу же набрели на пересечение дорог. Гроза шла с востока на запад и, преодолев горный перешеек, повалила сухие мертвые деревья, как бурный поток — водоросли на дне. Прямо там и устроили стоянку, и когда он лег, то понял, что с этого места ему не сдвинуться и что здесь он умрет. Мальчик смотрел на него со слезами на глазах:

— Ты что, пап?

Смотрел, как мальчик идет по траве и несет ему кружку с водой. От мальчика исходило сияние. Взял кружку, отпил и откинулся назад. Из еды у них осталась последняя банка с персиками, и он заставил мальчика поесть, а сам отказался.

— Я не могу. Все в порядке.

— Я оставлю тебе твою часть.

— Хорошо. Сохрани до завтра.

Ребенок взял кружку и куда-то пошел. Сияние двинулось вслед за ним. Он хотел сделать навес из полиэтилена, но отец ему не позволил. Сказал, что не хочет никаких загородок. Лежал и наблюдал за мальчиком, занимавшимся костром. Хотел видеть сына. Сказал: «Оглядись вокруг. Нет ни одного пророка в долгой истории Земли, чье имя сегодня бы не упомянули с почтением. Что бы и как ты ни сказал, правда на твоей стороне».

Мальчику показалось, что в воздухе запахло мокрой сажей. Пошел к дороге и притащил оттуда кусок фанеры. Булыжником вбил колышки в землю и соорудил подобие односкатного навеса. Но дождь так и не собрался. Оставил ракетницу рядом с отцом, с собой взял револьвер и отправился на поиски съестного, но вернулся ни с чем. Отец взял его за руку, прохрипел:

— Ты должен идти дальше. Я не могу. А ты должен. Ты не знаешь, что́ тебя ждет на дороге. Нам всегда везло. И тебе повезет. Вот увидишь. Иди. И ни о чем не волнуйся.

— Я не могу.

— Все в порядке. К этому все шло. Мой час настал. Продолжай двигаться на юг. Делай, как я тебя учил.

— Папа, ты поправишься. Обязательно.

— Нет. Не поправлюсь. Не расставайся с револьвером ни на секунду. Тебе надо найти хороших людей, но жизнью рисковать нельзя. Не рискуй, слышишь?

— Я хочу остаться с тобой.

— Нельзя этого делать.

— Пожалуйста.

— Нельзя. Ты должен нести огонь.

— Я не знаю как.

— Нет, знаешь.

— Нести огонь? По правде?

— Конечно.

— Где он? Я не знаю, где он.

— Да знаешь ты. Он у тебя в сердце. Всегда там был. Я его вижу.

— Возьми меня с собой. Пожалуйста.

— Не могу.

— Пожалуйста, папа.

— Я не могу. Я думал, что у меня хватит сил держать в руках своего мертвого ребенка. Думал так, но нет, не могу.

— Ты говорил, что никогда меня не покинешь.

— Знаю, говорил. Прости меня. Тебе принадлежит мое сердце. Принадлежало и принадлежит. Ты — лучший в мире. Был и есть. Ну и что, что меня нет рядом? Ты все равно можешь со мной говорить. Ты всегда будешь говорить со мной, а я с тобой. Увидишь.

— А я услышу тебя?

— Да, услышишь. Ты просто должен представить, что говоришь со мной, и тогда получится. Надо упражняться. Только не опускай руки. Хорошо?

— Хорошо.

— Отлично.

— Мне очень страшно, папа.

— Я знаю. Но все будет хорошо. Тебе обязательно повезет. Я это точно знаю. Мне лучше помолчать. А то опять кашель подступает.

— Не волнуйся, папа. Отдохни.

Мальчик расхрабрился. Ушел далеко от стоянки. Вернулся. Отец уснул. Он сел рядом под навесом из фанеры, смотрел на него. Закрыл глаза и попробовал поговорить с отцом. Слушал с закрытыми глазами.

Отец проснулся в ночи. Лежал, прислушивался. Мальчик сидел у костра, закутавшись в одеяло, наблюдал за ним. Стук капель. Меркнущий свет. Прошлые сны не исчезают при пробуждении. Снова стук капель. Свет излучала свеча, которую мальчик нес в медном помятом подсвечнике. Воск, застывший на камнях. Следы неизвестных существ в окаменевшем известняке. В том ледяном коридоре они пересекли невидимую черту, после которой уже нет возврата. Все, что стояло между началом и концом пути, — это тот огонь, который они сами несли.

— Папа, ты помнишь того маленького мальчика?

— Да, я его помню.

— Как ты думаешь, он выжил?

— Думаю, что да.

— Как ты думаешь, он заблудился?

— Нет. Он не заблудился.

— А я боюсь, что заблудился.

— Думаю, у него все хорошо.

— Но кто же ему поможет, если он заблудился? Кто спасет маленького мальчика?

— Доброта. Так было, и так будет.

В ту ночь он спал в обнимку с отцом. Проснувшись утром, обнаружил, что обнимает холодный окоченевший труп. Долго сидел около тела, плакал, а потом поднялся и лесом вышел к дороге. Вернувшись, опустился на колени возле отца, взял его холодную руку в свои и повторял его имя снова, и снова, и снова.

Три дня оставался с отцом, а потом вышел на дорогу, посмотрел туда, откуда они пришли, потом — в другую сторону. Ему навстречу по дороге шел человек. Сначала мальчик хотел спрятаться в лесу, но передумал. Стоял с револьвером в руке и ждал, пока тот подойдет. Все одеяла навалил на отца, сам промерз, ослабел от голода. Человек подошел поближе и остановился. Одет в серо-желтую лыжную куртку, на плече на кожаном ремешке висит дробовик дулом вниз, на груди нейлоновый патронташ с патронами. По всему — старый вояка, с бородой, с глубокими шрамами на лице, один глаз косит. Когда говорит или улыбается, рот немного перекошен.

— Где твой спутник?

— Умер.

— Это был твой отец?

— Да, это был мой папа.

— Сочувствую.

— Я не знаю, что мне дальше делать.

— Думаю, тебе стоит пойти со мной.

— А вы хороший?

Незнакомец опустил капюшон куртки. Длинные спутанные волосы. Посмотрел на небо. Будто там есть что-то интересное. Посмотрел на ребенка:

— Ага, я из хороших. Убери-ка свой револьвер.

— Я никому его не отдам. Ни за что.

— Мне твой револьвер не нужен. Просто не хочу, чтобы ты в меня целился.

— Ладно.

— Где твои вещи?

— У нас мало вещей.

— У тебя есть спальный мешок?

— Нет.

— Тогда что у тебя есть? Одеяла какие-нибудь?

— Я в них папу завернул.

— Покажи.

Мальчик не сдвинулся с места. Человек не сводил с него глаз. Опустился на одно колено, скинул с плеча ремень и, поставив дробовик на дорогу, оперся на него. Патроны в гнездах патронташа снаряжены вручную и залиты свечным воском. От человека пахнет дымом костра.

— Слушай. Сам решай. Мы долго спорили, идти за тобой или нет. Ты можешь остаться здесь со своим отцом и умереть или можешь пойти со мной. Если решишь остаться, держись подальше от дороги. Не могу понять, как вы вообще выжили. Будет лучше, если пойдешь со мной. Ничего плохого с тобой не случится.

— Откуда мне знать, что вы хороший?

— Согласен, не знаешь. Придется поверить мне на слово.

— Вы несете огонь?

— Чего я несу?

— Огонь.

— Ты малость чокнутый, что ли?

— Нет.

— Самую малость?

— Ну, может, чуть-чуть.

— Это ничего.

— Ну так как, несете?

— Что несу, огонь?

— Ну да.

— Да. Несем.

— У вас есть дети?

— Есть.

— А маленький мальчик у вас есть?

— У нас есть маленький мальчик и маленькая девочка.

— Сколько ему лет?

— Столько же, сколько тебе. Может, немного постарше.

— Вы их не съели?

— Нет.

— Вы людей не едите?

— Нет. Мы не едим людей.

— И я могу пойти с вами?

— Да, ты можешь пойти с нами.

— Хорошо, я пойду.

— Вот и хорошо.

Они пошли в глубь леса, и человек присел и стал рассматривать серую костлявую фигуру, накрытую листом фанеры.

— Это все ваши одеяла?

— Да.

— А чемодан? Твой?

— Мой.

Человек выпрямился, взглянул на мальчика:

— Почему бы тебе не пойти на дорогу и не подождать меня там? Я сам принесу одеяла и все остальное.

— А что будет с моим папой?

— А что с ним может быть?

— Нельзя же его так оставить!

— Можно.

— Я не хочу, чтобы его кто-нибудь увидел.

— Никого тут нет.

— Может, завалим его листьями?

— Ветер сдует.

— Тогда давайте укроем одеялом.

— Давай. Я укрою, а ты иди.

— Хорошо.

Мальчик ждал на дороге, и наконец человек вышел из леса, таща чемодан и перекинув одеяла через плечо. Покопался в одеялах, выбрал одно и протянул его мальчику:

— Закутайся, а то совсем замерз.

Мальчик хотел отдать ему револьвер, но человек велел оставить его себе.

— Ладно.

— Ты умеешь из него стрелять?

— Да.

— Отлично.

— А с папой что?

— А что мы еще можем сделать?

— Мне бы хотелось с ним попрощаться.

— Моя помощь не нужна?

— Нет.

— Тогда иди. Я тебя подожду.

Пошел в лес и опустился на колени рядом с отцом. Тело завернуто в одеяло — тот человек выполнил его просьбу, — и мальчик не разворачивал одеяло, а просто сидел и плакал, и все никак не мог остановиться. Плакал очень долго. Прошептал:

— Я буду разговаривать с тобой каждый день. И никогда тебя не за буду. Что бы ни случилось.

Затем поднялся, повернулся и пошел к дороге.

Женщина, увидев его, обняла и долго не отпускала.

— Ах, как я рада!

Иногда она рассказывала ему про Бога. Он пробовал говорить с Ним, но лучше всего у него получалось говорить с отцом. И он говорил, часто, и не забывал его. Женщина сказала, что это правильно. Что его устами говорит Бог и что так из поколения в поколение передается истина.

Когда-то в горной речке водилась форель. Было видно, как рыбы стоят в янтарной воде, а течение медленно покачивает их плавники с дрожащими белыми каемками. Рыбины оставляли на руках запах тины. Гладкие, мускулистые, напряженные. На спинах — замысловатые узоры. Карты зарождающегося мира. Карты и запутанные лабиринты. То, что назад не вернуть. И никогда уже не исправить. В глубоких впадинах, где прятались рыбы, все дышало древностью и тайной. А человечество еще только делало свои первые шаги.

download fb2 655.66 kb http://diemilitarmusik.clan.su/fh/books/Kormak_Makkarti_Doroga.fb2


 
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Дорога (The Road) (Кормак Маккарти. постапокалиптика. 2006)
Page 2 of 2«12
Search:


free counters


Martial Neofolk wiki     inhermanland-files     discogs     nadeln


теперь появился способ помогать нашему форуму - открыт счёт в яндекс-деньги - 410012637140977 -
это урл визитки
https://money.yandex.ru/to/410012637140977

спецтопик Support of our forum здесь
http://diemilitarmusik.clan.su/forum/67-1503-1


Log In
Registration | Login | Guestbuch | Admin mail
thanks for your registration!
Site
Last forum posts
 Troum (8 p) in Ambient by Mekhanizm in 09:29 / 21.09.2017
 raison d'être (31 p) in Ambient by Mekhanizm in 09:27 / 21.09.2017
 Waffenruhe (62 p) in Martial Industrial by sonnenatale in 20:34 / 20.09.2017
 Suicide Commando (4 p) in EBM / Dark Electro by destroyerincipitsatan in 20:57 / 19.09.2017
 Umbra Et Imago (5 p) in NDH by destroyerincipitsatan in 20:07 / 19.09.2017
 Words of anger (0 p) in Power Electronics by Sieg in 09:02 / 19.09.2017
 Anteinferno (0 p) in Power Electronics by Sieg in 08:31 / 19.09.2017
 Ensiferum (2 p) in Folk by Mekhanizm in 19:03 / 18.09.2017
 Links from other sites (58 p) in Free forum by rayarcher67 in 18:16 / 18.09.2017
 Magadan (1 p) in Power Electronics by Sieg in 19:21 / 17.09.2017
 Death Shape (0 p) in Power Electronics by Sieg in 19:09 / 17.09.2017
 Soror Dolorosa (4 p) in Post-Punk / Gothic by Mekhanizm in 21:05 / 16.09.2017
 Your musik requests (158 p) in Requests by ahnerve in 22:34 / 15.09.2017
 Høst (3 p) in Martial Industrial by Fallen in 15:39 / 15.09.2017
 VA - Landwirtschaft (2008... (0 p) in Compilations by Mekhanizm in 12:19 / 15.09.2017
 Shibalba (7 p) in Ambient by Mekhanizm in 11:36 / 15.09.2017
 Krigsgravene (16 p) in Martial Industrial by Mekhanizm in 10:28 / 15.09.2017
 Damien Dubrovnik (10 p) in Power Electronics by lomin in 13:13 / 12.09.2017
 Diary Of Dreams (4 p) in Post-Punk / Gothic by lomin in 10:52 / 12.09.2017
 The Devil & The Universe ... (5 p) in Ambient by lomin in 16:44 / 11.09.2017
 Atrium Carceri (17 p) in Ambient by GrooveLibrary in 11:08 / 11.09.2017
 Atomine Elektrine (12 p) in Ambient by lomin in 11:36 / 10.09.2017
 Moljebka Pvlse (3 p) in Ambient by rayarcher67 in 13:33 / 07.09.2017
 Cities Last Broadcast (7 p) in Ambient by HuSStla in 01:53 / 07.09.2017
 Power electronics/noise &... (8 p) in Power Electronics by Sieg in 15:07 / 06.09.2017
 Namenlosigkeit (1 p) in Ambient by PsychologischeMobilmachun in 11:52 / 05.09.2017
 Trepaneringsritualen (14 p) in Death Industrial by PsychologischeMobilmachun in 11:26 / 05.09.2017
 Soul That Creates, The (2 p) in Martial Industrial by PsychologischeMobilmachun in 11:21 / 05.09.2017
 Der Blutharsch (68 p) in Martial Industrial by PsychologischeMobilmachun in 19:03 / 04.09.2017
 John Hegre / Lasse Marhau... (0 p) in Noise by PsychologischeMobilmachun in 19:00 / 04.09.2017

1 Mekhanizm 7226 posts
2 Sieg 2073 posts
3 lomin 1113 posts
4 up178 260 posts
5 radiola 205 posts
6 sonnenatale 90 posts
7 destroyerincipitsatan 83 posts
8 pufa13 79 posts
9 rayarcher67 64 posts
10 Nyxtopouli 63 posts
11 ag2gz2 60 posts
12 Odal 50 posts
13 verbava 49 posts
14 Legivon 43 posts
15 HuSStla 43 posts
Statistics

current day users
Mekhanizm #1 RU, main88 #32 PL, Sieg #38 , Keith418 #89 US, phv #114 NL, Phead #161 CN, Fa3 #150 RU, nwwww #163 JP, kerovnian #183 VE, mike #291 CN, YAHOWAH #300 DE, Bear20121 #353 RU, ormus #458 GB, fallenicare #466 DE, BlackMass #599 FR, astroman #712 GR, lostintwilight164 #3010 , CIFER70 #740 GR, bleak #776 MK, sonnenatale #784 , Sid #815 UA, schmerzljy #911 CN, destined_for #1081 US, erzengeldj #1141 , anthony #1552 , louisduprasx #1663 , alreadyasylum #2503 , jnhekate #2614 , autonomousgamingdrone #2654 , verwolfov #2653 , neo #2874 CN, Blaize #2889 CA, MeinWombat #3129 US, secularlove #3168 US, PsychologischeMobilmachun #3269 , Fox #3582 DE, twall #3585 US, matteobmazza #3667 , RedneckBully #3712 RU, Arcana4454 #3895 MX,
News feeds
Heathen Harvest

Lenta