Stormfagel - Arla Gryning Winterhart - Ryk Of Glory Ryr – Shadow From All Shadows Waldtraene – Unter Wolfes Banner Of The Wand & The Moon – I Called Your Name Cawatana – Comprende Werkgruppe Ludendorff – Werkgruppe Ludendorff Larrnakh – Necrofolk - Like The Silken Shrouds Of Death Ludola – Ciezsza Podajcie Mi Zbroje Ostara – Napoleonic Blues
Barbarossa Umtrunk – Tagebuch Eines Krieges Genocide Organ – Archive VIII King Dude – Sex Kazeria -- Aphlar – In Bolskan Wardruna – Runaljod - Ragnarok Sol Invictus – The Last Man Rome – The Hyperion Machine Phragments – All Towers Must Fall Sieben – The Old Magic -- The Other Side Of The River Der Blaue Reiter - Fragments Of Life Love And War
Neu posts Search RSS
Page 4 of 5«12345»
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Человек в высоком замке - The Man in the High Castle (Филип Дик. научно-фантастический роман. 1962)
Человек в высоком замке - The Man in the High Castle
MekhanizmDate: Th, 14.01.2016, 23:20 | Post # 16
Marshall
Group: Admin
Posts: 6935
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Глава 13

Магазины Денвера оказались современными и шикарными. Одежда, как показалось Юлиане, была потрясающе дорогой, но Джо, казалось, не обращал на это внимания. Он просто платил за все, что она отбирала, и они спешили в следующий магазин.
Ее главное приобретение – после многих примерок и длительного размышления – было куплено к концу дня: светло-голубое платье итальянского производства с короткими рукавами-буфами и чрезвычайно низким декольте.
Она увидела его на манекене в модном европейском магазине. Считалось, что это лучшая модель сезона, и обошлось оно Джо почти в двести долларов.
Теперь к нему ей были необходимы три пары туфель, чуть побольше нейлоновых чулок, несколько шляп и новая черная кожаная сумка ручной работы. Кроме того выяснилось, что декольте итальянского платья требует нового бюстгальтера, который прикрывал бы только нижнюю половину груди. Оглядев себя с головы до ног в зеркале, она почувствовала себя выставленной полуголой напоказ в витрине магазина и поняла, что нагибаться ей небезопасно. Но продавщица заверила ее, что этот полубюстгальтер прочно сидит на положенном ему месте, несмотря на отсутствие шлеек.
«Только соски и прикрывает, – подумала Юлиана, глядя на себя в уединении примерочной, – ни миллиметром выше. А обошелся недешево».
Продавщица объяснила, что он тоже импортный и тоже ручной работы. Потом продавщица показала ей спортивную одежду, шорты, купальные костюмы и махровый пляжный костюм, но тут Джо забеспокоился, и они пошли дальше.
Когда Джо грузил пакеты и сумки в машину, она спросила:
– Правда, я буду выглядеть потрясающе?
– Да, – ответил он рассеянно, – особенно в этом голубом платье. Вот его и наденешь, когда мы пойдем туда, к Абендсену. Поняла?
Последнее слово он произнес отрывисто, так, будто это был приказ. Его тон удивил ее.
– У меня двенадцатый-четырнадцатый размер, – сказала она, когда они пошли в следующий магазинчик.
Продавщица любезно улыбнулась и проводила ее к стойке с платьями. «Чего же мне еще? – подумала Юлиана. – Лучше, пока можно, взять побольше». Глаза ее тут же разбежались: кофты, свитера, спортивные брюки, пальто.
– Джо, – сказала она, – мне нужно длинное пальто, он очень легкое.
Они сошлись на легкой синтетической шубке немецкого производства – более ноской, чем натуральная, и не такой дорогой, тем не менее, возникла легкая досада, и, чтобы утешиться, Юлиана принялась рассматривать ювелирные изделия. На прилавке лежала отчаянно скучная, заурядная дрянь, сделанная без малейшего намека на воображение или оригинальность.
– Мне нужны какие-то украшения, – объяснила она Джо. – Хотя бы серьги или заколки для этого голубого платья.
Она вела его по тротуару к ювелирному магазину.
– Да еще твой костюм, – вспомнила она виновато. – Надо же и тобой заняться.
Пока она рассматривала украшения, Джо зашел в парикмахерскую подстричься. Когда через полчаса он вышел оттуда, она была ошеломлена: он не только остриг волосы как можно короче, но еще и покрасил их. Она едва узнала его: теперь он был блондином. «Боже мой, – подумала она, глядя на него. – А это для чего?»
Пожав плечами, Джо сказал:
– Надоело мне быть макаронником.
Этим он ограничился в объяснениях. Теперь они пошли в магазин мужской одежды и начали делать покупки для него.
Первым был отлично сшитый костюм из нового синтетического материала фирмы «Дюпон», дакрона, затем новые носки, белье и пара стильных остроносых туфель. «Что еще? – подумала Юлиана. – Сорочки и галстуки».
Она вместе с приказчиком выбрала две белые сорочки с французскими манжетами, несколько английских галстуков и пару серебряных запонок. Все вместе заняло минут сорок.
Она удивилась, насколько это быстрее, чем процедура ее собственного одеяния.
Костюм еще нужно было подогнать, но Джо опять забеспокоился и торопливо оплатил счет банкнотами рейхсбанка, достав их из кармана. «Вот что нужно еще, – подумала она, – новый бумажник». Поэтому она с помощью продавца выбрала для него черный, крокодиловой кожи бумажник и на этом удовлетворилась. Они покинули магазин и вернулись к машине. Было уже четыре тридцать, и экипировка – по крайней мере, касательно Джо, – была завершена.
– Ты не хочешь, чтобы тебе чуть заузили пиджака в талии? – спросила она, когда они влились в общее движение.
– Нет.
Голос его, резкий и обезличенный, ее озадачил.
– Что-нибудь не так? Может, я слишком много купила?
«Конечно же, – сказала она про себя себе же в ответ, – я потратила многовато».
– Я могла бы вернуть несколько юбок.
– Давай пообедаем, – сказал он.
– Боже мой! Ты знаешь, о чем я забыла? О ночных рубашках!
Он свирепо взглянул на нее.
– Ты что, не хочешь купить мне пару новых пижам? – спросила она. – Чтобы я всегда была свежей и…
– Нет.
Она покачала головой.
– И кончим на этом, лучше смотри, где нам лучше поесть.
Нетвердым голосом Юлиана предложила:
– Поедем сначала в гостиницу и снимем номер, чтобы переодеться, а потом уж поедим.
«Лучше, если это будет по-настоящему хорошая гостиница, – подумала она. – Иначе все будет зря. Пока еще не поздно. А уж в гостинице мы спросим, где в Денвере лучшее место, где можно поесть, – и как называется хороший ночной клуб, где можно было бы хоть раз за всю жизнь увидеть не какие-нибудь местные таланты, а крупных звезд из Европы, вроде Элеонор Перез или Вилли Бека. Я знаю, что крупнейшие имена студии „Уфа“ заезжают в Денвер, я же слышала об этом в объявлениях по радио. И ни на что меньшее я не согласна».
Пока они искали гостиницу, Юлиана не переставала разглядывать своего партнера. Теперь, коротко остриженный, со светлыми волосами, в новом костюме он был совсем не похож на того Джо, каким был раньше.
«Больше ли он такой мне нравится? Трудно сказать. Я и сама, когда сделаю себе новую прическу, становлюсь совершенно другим человеком. Мы сделаны из ничего, или, скорее, из денег. Но я обязательно должна сделать прическу».
Большой роскошный отель они нашли в самом центре Денвера. У входа стоял швейцар в ливрее, взявший на себя заботу об устройстве машины на стоянке. Это было как раз то, что она хотела. Коридорный – фактически взрослый мужчина, хотя и одетый в идиотскую форму мальчика-рассыльного – быстро подскочил к ним и забрал все пакеты и багаж, оставив им только необходимость подняться по широкой, покрытой ковром лестнице, пройти под тентом через стеклянную дверь в раме красного дерева и попасть в вестибюль.
По всему вестибюлю были разбросаны киоски – цветочные, сувенирные, кондитерские, стол для телеграмм, окошко авиакассы. Суета гостей перед портье и лифтами, огромные растения в горшках, ковры под ногами, толстые и пушистые – во всем присутствовала роскошь отеля, важность его постояльцев, важность их деятельности. Неоновые указатели обозначали ресторан, коктейль-холл, небольшую закусочную. Юлиана с трудом переваривала все это, пока они пересекали вестибюль, идя к стойке дежурного администратора.
Здесь был даже книжный киоск.
Пока Джо заполнял бланк, она извинилась и поспешила к книжному киоску, посмотреть, есть ли там «Саранча». Да, она была здесь, внушительная кипа экземпляров с рекламной надписью на витрине, где говорилось, как она популярна, и конечно же о том, что она запрещена на всех подконтрольных Германии территориях. Ее приветствовала улыбающаяся женщина средних лет. Книга стоила почти четыре доллара, что показалось Юлиане ужасно дорого, но она все же заплатила за нее купюрой рейхсбанка из своей новой сумки, а затем вприпрыжку пустилась назад, к Джо.
Коридорный, подхватив багаж, пошел впереди них к лифту, который поднял их на третий этаж, где они прошли по тихому, теплому, покрытому коврами коридору в свой первоклассный, поражавший воображение номер. Коридорный отпер дверь, занес внутрь вещи, подошел к окну и приоткрыл занавески. Джо дал ему чаевых, и он отправился восвояси, прикрыв за собой дверь.
Все складывалось именно так, как хотела Юлиана.
– Сколько мы пробудем в Денвере? – спросила она Джо.
Джо стал разворачивать на кровати пакеты с покупками.
– Потом ведь нам в Шайенн?
Он не ответил: его совершенно захватило содержание саквояжа.
– День или два? – настаивала она.
Она сняла свою новую шубку.
– А может быть, стоит остаться здесь и на три дня, как ты думаешь?
Подняв голову, Джо ответил:
– Мы отправимся туда сегодня вечером.
Сначала она не поняла его, но когда осознала, то не могла поверить своим ушам. Она глядела на него во все глаза, а он ответил на этот взгляд насмешливой, почти зловещей ухмылкой. Лицо его приняло теперь настолько сосредоточенно-напряженное выражение, какого ей не приходилось видеть еще ни у одного мужчины за всю ее прошлую жизнь. Казалось, он не двигался, а был скован параличом в тот момент, когда в его руках оказалась новая, только что извлеченная из саквояжа одежда, наклонившись туловищем вперед.
– После того как пообедаем, – добавил он.
Она лишилась дара речи. Ни одна мысль не шла ей в голову.
– Так что надевай то голубое платье, которое так дорого стоит, – продолжал он, – которое тебе так понравилось. Нет, правда, прекрасное платье. Согласна?
– Я собираюсь побриться и принять горячий душ.
В его голосе было что-то механическое, будто он говорил откуда-то издалека с помощью какого-то устройства. Повернувшись, он прошел в ванную, рывками передвигая негнущиеся ноги.
С большим трудом ей удалось вымолвить:
– Сегодня уже слишком поздно.
– Нет. Мы пообедаем где-то часам к шести, а до Шайенна можно добраться за два-два с половиной часа. Это будет только восемь тридцать, ну, допустим, самое позднее, девять. Мы можем отсюда позвонить Абендсену, предупредить его, что мы едем, и объяснить ситуацию. Это ведь произведет впечатление – междугородный разговор. Скажем, что летим на Западное побережье, в Денвере остановились только на одну ночь и что нас так увлекла эта книга, что мы решили заехать в Шайенн и вернуться обратно среди ночи, только ради того, чтобы…
– Зачем? – перебила Юлиана.
На глазах ее выступили слезы, она сжала руки в кулачки, засунув внутрь большие пальцы, как когда-то в детстве.
Она чувствовала, как дрожит у нее челюсть, и когда заговорила, голос ее был едва слышен.
– Я не хочу ехать к нему сегодня, не собираюсь. И вообще не хочу, даже завтра. Мне только хочется посмотреть здесь что-нибудь интересное. Ты же обещал мне.
Пока она говорила, снова родился страх и сдавил ей грудь, неожиданная слепая паника, так, что почти даже не покидала ее в самые яркие мгновения общения с ним. Она заполняла все ее естество и подчинило ее себе. Она чувствовала, как эта паника мелкой дрожью трясет ее лицо, как она выпирает повсюду так, что ее можно заметить без особого труда.
– Вот вернемся, устроим кутеж – все злачные места объедем.
Он говорил рассудительно, но тем не менее с непреклонной твердостью, как будто отвечал хорошо выученный урок.
– Нет, – ответила она.
– Надень голубое платье.
Он принялся рыться в пакетах, пока не нашел платье, бережно разложил его на кровати: казалось, он не спешил.
– Ну? Как? Ты будешь в нем сногсшибательной. Слушай, купим бутылку дорогого шотландского виски и возьмем с собой.
«Френк, – подумала она, – помоги мне. Я влипла во что-то, чего не понимаю».
– Шайенн гораздо дальше, чем ты думаешь, – ответила она. – Я смотрела по карте. Будет на самом деле поздно, когда мы доберемся туда, скорее всего часов одиннадцать. Если не все двенадцать.
– Надень платье, – сказал он, – или я тебя убью!
Закрыв глаза, она нервно захихикала.
«Моя тренировка, – подумала она. – Значит, в конце концов все это было не зря. Ну что ж, посмотрим, успеет ли он убить меня до того, как я сдавлю нерв на его спине и искалечу его на всю жизнь? Но он ведь дрался с теми британскими коммандос, он уже прошел через все это много лет назад».
– Я знаю, что ты, вероятно, сможешь швырнуть меня хорошенько, – сказал Джо, – а может, и нет.
– Нет, на пол я тебя швырять не буду, я просто навсегда оставлю тебя калекой. Я сделаю это. Я жила на Западном побережье. Японцы научили меня этому еще в Сиэтле. Так что можешь сам ехать в Шайенн, если тебе так приспичило, а меня оставь в покое. И не пытайся меня принуждать. Я тебя боюсь и способна на что угодно.
Голос ее сломался.
– Я могу слишком резко обойтись с тобой при первой же попытке приблизиться.
– Ну заладила! Да надень же это чертово платье! К чему все это? Ты что, чокнулась? Плетешь невесть что! Убью, изувечу! Из-за чего? Только из-за того, что я хочу посадить тебя в автомобиль и прокатить по автостраде, чтобы повидать того малого, который написал книгу, которую ты…
Раздался стук в дверь.
Джо бросился к ней и открыл. Рассыльный в форме сказал:
– Гладильная служба, сэр. Вы справлялись у администратора, сэр.
– Да.
Джо шагнул к кровати, сгреб все белье, новые сорочки и отнес рассыльному.
– Вы сможете вернуть их через полчаса?
– В том случае, если только складки прогладятся, – сказал рассыльный.
Он внимательно их осмотрел.
– Не стирая. Да я уверен, что сможем, сэр.
Когда Джо закрыл за ним дверь, Юлиана спросила:
– Откуда тебе известно, что новую белую сорочку нельзя одевать, не погладив?
Он ничего не ответил, только пожал плечами.
– Я-то совсем забыла, – продолжала Юлиана. – Женщине следовало бы помнить, что когда вынимаешь их из целлофана, они все в морщинках и складках.
– Когда я был помоложе, я любил хорошо приодеться и погулять.
– А как же ты узнал, что в отеле есть гладильная служба? Я этого не знала. А ты в самом деле подстригся и покрасился? Я вдруг подумала, что твои волосы всегда были светлыми, и что ты носил парик. Разве нет?
Он снова пожал плечами.
– Ты, должно быть, эсэсовец, – продолжала она, – выдающий себя за шофера-итальянца, и никогда не дравшийся в Северной Африке, да? Тебе нужно было сюда приехать, чтобы убить Абендсена, разве не так? Я уверена, что именно так, хотя и признаюсь, что я ужасно глупая.
Она почувствовала себя выжитой и опустошенной.
Подождав, Джо сказал:
– В Северной Африке я действительно сражался. Ну, не в артиллерийской части под командой Парди, конечно. В подразделении «Бранденбург».
Затем он добавил:
– Я был немецким разведчиком, проникал в английские штабы. Не вижу тут ничего такого: в любом случае у нас было дел по горло. И я был под Каиром. Там я заслужил медаль и повышение по службе. Чин капрала.
– Та авторучка – какое-то оружие?
Он не ответил.
– Бомба, – неожиданно поняла она, произнося это слово вслух. – Что-то вроде бомбы-ловушки, которая настраивается так, что взрывается, когда кто-то до нее дотрагивается.
– Нет, то, что ты видела, это двухваттный приемопередатчик, чтобы я мог поддерживать связь. На тот случай, если произойдут изменения в первоначальном плане, прежде всего в связи с нынешней политической ситуацией в Берлине.
– Ты свяжешься с ними в последний момент, перед тем, как это сделать? Для уверенности?
Он кивнул.
– Ты не итальянец, ты немец.
– Швейцарец.
– Мой муж еврей, – сказала она.
– Мне безразлично, кто твой муж. Все, чего я хочу от тебя – это, чтобы ты надела платье и привела себя в порядок, чтобы мы могли пообедать. Сделай что-нибудь с волосами, мне бы хотелось, чтобы ты сходила в парикмахерскую. Может, салон при отеле еще открыт. Ты могла бы сделать прическу, пока я жду сорочки, принимаю душ.
– Каким же образом ты собираешься его убить?
– Пожалуйста, надень новое платье, Юлиана. Я позвоню вниз и спрошу насчет парикмахерской.
Он направился к телефону.
– Зачем я тебе нужна?
Набирая номер, Джо сказал:
– У нас заведено дело на Абендсена и, похоже, что его влечет к определенному типу смуглых, чувственных девушек, особенно к девушкам ближневосточного или средиземноморского типа.
Пока он разговаривал с кем-то из персонала отеля, Юлиана подошла к кровати, легла, закрыв глаза и прикрыв лицо руками.
– У них есть-таки парикмахерская, – сказал Джо.
Он положил трубку.
– Она может заняться тобой прямо сейчас. Спустись в салон. Он на втором этаже.
Он что-то сунул ей в руку. Открыв глаза, она увидела банкноты рейхсбанка.
– Что бы с ней расплатиться.
– Оставь меня в покое. Дай мне полежать здесь, пожалуйста.
Он бросил на нее взгляд, полный любопытства и огорчения.
– Сиэтл был бы похож на Сан-Франциско, – сказала она, – если бы в Сан-Франциско не произошел большой пожар. Настоящие старые деревянные дома и немного кирпичных, такие же, как и там, холмы. Японцы селились в нем еще задолго до войны. У них был целый деловой квартал, дома, магазины и все это было очень старым. Там есть порт. Маленький пожилой японец, который обучал меня – я пришла к нему с одним моряком с торгового судна и, пока жила в Сиэтле, брала у него уроки – Минору Ихоясу, он носил жилетку и галстук. Он был таким же круглым, как йо-йо. Давал уроки на верхнем этаже одной японской конторы, на его двери была старомодная медная табличка, а приемная напоминала кабинет дантиста. С журналами «Нейшнл Джиогрэфик».
Наклонившись над нею, Джо взял ее за руки и посадил, поддерживая в таком положении.
– В чем дело? Ты ведешь себя как больная?
Он пытливо заглянул ей в лицо.
– Я умираю, – сказала она.
– Это просто приступ неуверенности. Она тебя все время преследует. Сейчас найдем аптечку и дадим тебе успокоительного. Как насчет фенобарбитала? Да ты еще и голодная с утра. Все будет в порядке. Когда мы доберемся до Абендсена, тебе ничего не придется делать, только стой рядом со мной. Говорить буду я. Только улыбайся и все. Если почувствуешь, что он хочет уйти, заговори с ним, тогда он останется. Как только он тебя разглядит, я уверен, он нас впустит, особенно, если увидит это декольте на итальянском платье. Будь я на его месте, я непременно впустил бы тебя.
– Позволь мне пройти в ванную, – взмолилась Юлиана. – Меня мутит. Пожалуйста.
Она стала вырываться из его рук.
– Мне очень нехорошо, пусти меня.
Он отпустил ее, и она бросилась в ванную, закрыв за собой дверь.
«Я могу это сделать», – подумала она.
Она щелкнула выключателем, свет ослепил ее.
Она скосила взгляд. «Я могу это найти». В аптечке, любезно предоставленной гостиницей, лежала пачка лезвий для безопасной бритвы, мыло, зубная паста. Она открыла начатую пачку: да, только одна сторона острая. Она открыла начатую пачку: да, только одна сторона острая. Она развернула новое, еще покрытое смазкой, иссиня-черное лезвие.
Из душа текла вода. Она вошла под струю – боже! – прямо в одежде. Все испорчено.
Платье прилипло к телу. Волосы распрямились.
Ужаснувшись, она споткнулась, едва не упала, пытаясь на ощупь выйти из-под душа. Вода мелкими струйками текла по чулкам.
Она начала плакать.
Войдя в ванную, Джо обнаружил ее возле умывальника. Она сняла с себя промокший костюм и стояла обнаженная, одной рукой держась за раковину, склонившись над ней, как бы желая набраться сил.
– О, господи Иисусе, – воскликнула она.
Она сообразила, что он здесь.
– Не знаю даже, что делать. Костюм испорчен, это же шерсть.
Она повела рукой. Он взглянул по направлению жеста и увидел грубую промокшую одежду.
Очень спокойно – однако лицо его было перекошено – он сказал:
– Что же, тебе все равно не пришлось бы это надевать.
Белым мохнатым гостиничным полотенцем он вытер ее и повел из ванной назад в комнату.
– Надень на себя белье, надень что-нибудь. Я велю парикмахерше подняться прямо сюда. Она обязана, как говорится в проспекте отеля.
Он снова подошел к телефону и набрал номер.
– Какие пилюли ты мне предлагал? – спросила она, когда он закончил.
– Я и забыл. Сейчас позвоню и аптечный киоск. Нет, подожди, у меня что-то есть. Нембутал или какая-то другая дрянь.
Он бросился к своему саквояжу и стал рыться в нем.
Когда он протянул ей две желтые капсулы, она спросила:
– А они меня не доконают? – и неловко взяла их в руку.
– Что?
Лицо его нервно передергивалось.
«Сгниет мое лоно, – подумала она, – высохнет плоть».
– Я хочу спросить, не отупею ли я от них?
– Нет. Это сделано фирмой «АГ Хеми», дома продается повсюду. Когда мне не спится, я всегда пользуюсь этим. Сейчас я дам тебе воды.
Он поспешил в ванную.
«Лезвие, – подумала она, – я проглотила его, теперь оно режет мне плоть. Наказание за то, что я, будучи замужем за евреем, якшаюсь с гестаповским убийцей». Она снова ощутила на глазах слезы, которые сжигали ее сердце. «За все, что я совершила. Полный крах».
– Дай пройти, – сказала она.
Она выпрямилась.
– Но ты же не одета!
Он отвел ее в комнату, усадил и тщетно принялся натягивать на нее трусики.
– Нужно, чтобы тебе привели в порядок голову, – сказал он жалобно. – Где же эта женщина?
Она медленно, с трудом выговорила:
– Из волос можно сделать швабру, которой можно отмывать пятна с голого тела. Как не беги от крючка, он всегда найдет тебя. Крючок Господа Бога.
«Пилюли разъедают меня, – подумала она. – В них, наверное, скипидар или какая-нибудь кислота. Буду гнить заживо до конца моих дней».
Джо взглянул на нее и побледнел. «Должно быть, он читает мои мысли, – подумала она, – с помощью какой-то своей машины, которую я не смогла обнаружить».
– Эти пилюли, – сказала она. – От них какая-то слабость, голова кружится.
– Но ты же не приняла их.
Он указал на ее сжатый кулак, и она увидела, что капсулы все еще там.
– У тебя что-то с головой, – сказал он.
Тут же он стал каким-то тяжелым, медлительным, как некая инертная масса.
– Ты очень больна. Мы не можем ехать.
– Не нужно доктора, – сказала она. – Сейчас все будет в порядке.
Она попыталась улыбнуться, глядя на его лицо, чтобы по выражению его глаз понять, как ей это удалось. Отражение его мозга, схватившего ее сокровенные мысли.
– Я не могу взять тебя к Абендсену, – сказал он. – Во всяком случае, сейчас. Завтра, может быть, тебе будет лучше. Попробуем завтра. Мы должны.
– Можно мне опять в ванную?
Он кивнул, едва ее слушая. Она вернулась в ванную и снова закрыла за собой дверь.
Еще одно лезвие из аптечки она зажала в руке и снова вышла в комнату.
– Бай-бай, – сказала она.
Когда она открыла дверь в коридор, он взревел и кинулся к ней.
Вжик!
– Это ужасно, – сказала она. – Они режутся, мне следовало это знать.
«Преграда для тех, кто вырывает сумки. Разным ночным бродягам. Теперь я определенно могу с ними управиться. А этот куда запропастился? Хватает себя за шею, исполняя дикий танец…»
– Пропустил бы меня, – сказала она. – Не стой на дороге, если только не хочешь получить урок. К сожалению, только от женщины.
Высоко подняв лезвие, она подошла к двери и открыла ее. Джо сидел на полу, в позе загорающего, прижав ладони к горлу.
– Пока, – сказала она.
И закрыла за собой дверь. Теплый, устланный ковром коридор.
Женщина в белом халате, что-то напевая под нос, катит тележку, опустив голову, от двери к двери, проверяя номера. Она оказывается прямо перед Юлианой. Теперь она подняла голову, и глаза ее вылезли из орбит, а челюсть отвалилась.
– Ну, конфетка… – говорит она, – ты просто пьяная, тебе парикмахер не поможет. А ну, вернись-ка в номер и надень что-нибудь, пока тебя не вышвырнули из этого отеля. Боже милосердный!
Она открыла перед Юлианой дверь.
– Вели своему приятелю, чтобы он привел тебя в чувство, а я скажу горничной, чтобы она принесла горячий кофе. Ну, скорее, прошу тебя, иди к себе.
Она затолкнула Юлиану в номер, захлопнула за ней дверь и покатила свою тележку прочь.
Юлиана наконец поняла, что это парикмахерша. Оглядев себя, она открыла, что на ней и вправду ничего нет. Женщина была права.
– Джо, – сказала она, – они меня не выпустят.
Она нашла кровать, нашла свой саквояж, открыла его и вывалила одежду. Белье, затем кофта и юбка, пара туфель на низком каблуке.
– В таком виде уже можно, решила она.
Найдя гребень, она быстро причесала волосы. Затем уложила их.
– Представляю себе. Эта парикмахерша была права, когда чуть не свалилась с ног.
Она встала и пошла искать зеркало.
– Да, так лучше.
Зеркало было на дверце гардероба. Подойдя к нему, она внимательно оглядела себя, поворачиваясь из стороны в сторону на носках.
– Я так растерялась, – сказала она.
Она поискала взглядом Джо.
– Вряд ли я соображала, что делаю. Ты наверное что-то мне дал. Что бы это ни было, вместо того, чтобы помочь мне, оно только меня доконало.
Продолжая сидеть на полу, схватившись за одну сторону шеи, Джо сказал:
– Послушай. Ну и хороша ты. Перерезала мне аорту, артерию на шее.
Хихикнув, она хлопнула себя рукой по губам.
– Боже, какой ты чудак. В смысле, ты умудряешься все говорить шиворот на выворот. Аорта у тебя в груди. А ты имеешь в виду сонную артерию.
– Если я встану, – сказал он, – я истеку кровью за две минуты. Пойми это. Так что окажи мне хоть какую-то помощь, пришли врача или вызови скорую. Ты понимаешь, о чем я говорю? Ты сделаешь это? Ну, конечно сделаешь. Договорились: ты позвонишь или сбегаешь за кем-нибудь.
Чуть поразмыслив, она произнесла:
– Хорошо, попробую.
– Приведи кого-нибудь ради моего спасения.
– Сходи сам.
– Да рана же не закрылась.
Кровь сочилась сквозь его пальцы – она это видела – и стекала вниз по запястью. На полу натекла лужа.
– Я боюсь двинуться.
Она надела свою новую шубу, закрыла новую кожаную сумку, подхватила свой саквояж и столько пакетов, принадлежащих ей, сколько могла унести. Особо она постаралась унести большую коробку с аккуратно уложенным там голубым итальянским платьем. Открывая дверь в коридор, она обернулась к Джо.
– Может быть, я смогу сказать администратору. Там, внизу.
– Да, – с надеждой сказал он.
– Очень хорошо. Я скажу им. И не ищи меня в Каньон-сити, потому что я не собираюсь туда возвращаться. Ведь при мне почти все ассигнации рейхсбанка, так что я, несмотря ни на что, в выигрыше. Прощай.
Возле лифта ей помогли хорошо одетый пожилой бизнесмен и его жена: они взяли у нее пакеты и передали их внизу в вестибюле коридорному.
– Спасибо, – сказала им Юлиана.
Коридорный понес вещи через вестибюль на панель перед отелем, а она нашла служащего, который объяснил ей, как добраться до автомобиля. Вскоре она уже стояла в прохладном бетонном подземном гараже, ожидая, пока служащий выведет наружу ее «студебеккер». Она вынула из сумки горсть мелочи, дала служителю на чай и через мгновение уже поднималась по тускло освещенному пандусу на темную улицу, освещенную фарами ее и чужих автомобилей, отблесками неоновой рекламы.
Швейцар в ливрее лично уложил ее багаж и пакеты в багажник и улыбнулся ей так чистосердечно, что она дала ему прежде чем уехать, громадные чаевые. Никто не пытался ее остановить, и это даже удивило ее. Никто даже бровью не повел.
Она решила, что они, наверное, думают, что заплатит Джо, а, может быть, уже заплатил, когда брал номер.
Ожидая зеленого света у светофора, стоя в ряду других машин, она вспомнила, что не сказала администратору, что Джо сидит на полу номера и нуждается в помощи врача, что он ждет и будет ждать до скончания века, или до тех пор, пока утром не появится уборщица. «Лучше мне вернуться, – подумала она, – или позвонить. Остановлюсь около телефона-автомата. Но ведь это так глупо, – подумала она тут же, продолжая выискивать место, где бы остановиться и позвонить. – Кто бы подумал такое всего лишь час назад, когда мы регистрировались, когда поднимались наверх. Мы уже собрались было идти обедать, мы, возможно, даже выбрались бы в ночной клуб».
Она снова заплакала. Слезы капали с кончика носа на кофту, но она продолжала ехать.
«Очень плохо, что я не посоветовалась с Оракулом, он-то знал бы все и предупредил бы меня. И почему я этого не сделала. В любое время я могла бы у него спросить в любом месте во время поездки или даже перед отъездом». Она невольно застонала. Эти звуки – какое-то завывание, никогда прежде ею не издаваемое – ужаснули ее, но она не могла сдержаться, несмотря на то, что сцепила зубы. Жуткое монотонное пение, причитания вместе со стенаниями, исторгались через нос.
Она остановилась у обочины и долго сидела, не выключая мотора, вся дрожа, засунув руки в карманы пальто. «Господи, – говорила она себе, – как это все ужасно. Ну что ж, а иначе никак и не могло получиться». Она вышла из машины и вытащила из багажника свой саквояж, открыла его на заднем сиденье и принялась рыться в одежде и обуви, пока в руках не оказались два черных тома оракула.
Здесь, на заднем сиденье машины с включенным мотором, она начала бросать три монеты Средне-Западных Штатов. Единственным источником света служила витрина крупного универмага. «Что я должна сделать?» – это был ее вопрос оракулу. – «Скажи мне, что мне делать, пожалуйста».
Гексаграмма сорок два, Приумножение, с переходящими линиями второй, третьей и четвертой, и наоборот верхней, превращаясь в гексаграмму сорок три, Выход. Она жадно набросилась на строчки к гексаграмме, последовательно улавливая в своем сознании их скрытый смысл, постигая их значение. Гексаграмма точно описывала создавшееся положение – еще одно чудо.
Все, что произошло, здесь представало перед ее взором схематично, в виде наброска:
«Это содействует вопрошающему предпринять что-либо. Это способствует пересечь великие водные пространства».
«Значит, надо ехать дальше и совершить нечто такое, что важно для меня, ни в коем случае не останавливаясь здесь. А теперь строчки, сопутствующие гексаграмме». Она читала их, шевеля губами:
«Черепаха-оракул ценою в десять связок монет. От его указаний невозможно отклониться.
Вечная стойкость – к счастью.
Царю надо проникнуть с жертвами к богам».
Теперь третья шестерка. Когда она прочла, у нее закружилась голова.
«Если приумножить это, то с необходимостью накличешь несчастья делу.
Но если, обладая правдой, пойдешь верным путем,
если заявишь князю и поступишь по его мановению,
то хулы не будет».
Князь здесь – конечно же, Абендсен. Тайное послание – это новенький экземпляр его книги. Несчастья – Оракулу известно обо всем, что с ней произошло, о тех ужасах, которые она пережила, общаясь с Джо, как бы его не звали по-настоящему. Она прочла и четвертую шестерку:
«Если, идя верным путем, заявишь об этом князю, то за тобой пойдут».
Она поняла, что должна туда отправиться, даже если Джо будет ее преследовать. С такой же жадностью она набросилась на последнюю переходящую черту, девятую строку.
«Ничто не преумножит это, а, пожалуй, разобьет это!
В воспоминании сердец не будь косным.
Иначе – несчастье».
Она подумала, что речь идет об убийце, о людях гестапо, о том, что Джо или кто-то такой же, как и он, все-таки доберется туда и убьет Абендсена.
Она быстро пробежала последнюю оставшуюся часть гексаграммы сорок три, Выход.
«Поднимешься до царского двора.
Правдиво возглашай!
А если и будет опасность, то говори от своего города.
Не благоприятно браться за оружие.
Благоприятно иметь, куда выступить».
Значит, нет смысла возвращаться в гостиницу и думать о судьбе Джо. Это бесполезно, потому что, если не он, так будут посланы другие. Снова оракул еще более настойчиво говорит, что нужно ехать в Шайенн и предупредить Абендсена, не обращая внимания на опасность, с этим связанную. «Я обязана открыть ему правду».
Она закрыла книгу.
Снова усевшись за руль, она дала задний ход и влилась в поток автомобилей.

Она быстро сообразила, как выехать из центра Денвера на главное шоссе, ведущее на Север.
Юлиана ехала так быстро, как только мог ее автомобиль. Мотор ревел и трясся так, что временами ей казалось, что руль вырывается из рук, а сиденье вырывается из-под нее. Содержимое отделения для перчаток непрерывно тарахтело.
«Спасибо доктору Тодту и его автотрассам», – говорила она себе, мчась сквозь тьму, озаряемую только светом ее фар и видя только разграничительные линии на шоссе.
К десяти часам вечера все еще не добралась до Шайенна из-за аварии колеса, и потому ей оставалось только свернуть со скоростной магистрали и начать поиски места для ночлега.
На дорожном знаке впереди было написано: «Грили. Пять миль». Медленно проезжая по главной улице Гриля несколькими минутами позже, Юлиана решила, что завтра утром она поедет дальше. Она миновала несколько отелей с зажженными табло, говорившими, что есть свободные места, поэтому остановиться в одном из них не было проблемой. Она решила, что нужно сделать – так это позвонить Абендсену и сказать, что она приедет.
Припарковавшись, она устало выбралась из машины и наконец-то разогнула ноги.
Весь день с восьми утра она была в пути. Невдалеке виднелась открытая всю ночь аптека. Сунув руки в карманы пальто, она прошла к ней и вскоре уже была в закрытой телефонной будке и просила соединить ее со справочной в Шайенне.
Слава богу, их телефон был в телефонной книге. Она бросила монету в двадцать пять центов, и телефонистка набрала номер Абендсена.
– Алло, – отозвался вскоре энергичный женский голос, приятный голос молодой женщины, несомненно, примерно того же возраста, что и она сама.
– Миссис Абендсен? – спросила Юлиана. – Можно мне поговорить с мистером Абендсеном?
– Кто это, будьте любезны?
– Я прочла его книгу, – сказала Юлиана, – и весь день ехала в машине из Каньон-сити, штат Колорадо. Сейчас нахожусь в Грили. Мне казалось, что я попаду в ваш город еще сегодня вечером, но не удалось, и поэтому мне хотелось бы узнать, смогу ли я увидеть его завтра в любое удобное для него время.
После некоторой паузы миссис Абендсен ответила все тем же приятным голосом:
– Сейчас уже поздновато, мы довольно рано ложимся спать. У вас есть какая-нибудь особая причина, почему вы хотите встретиться с моим мужем? Как раз сейчас у него особенно много работы.
– Я хотела бы с ним поговорить, – сказала Юлиана.
Ее совершенный голос звучал в ушах как-то безжизненно. Она глядела на стену кабинки, не в состоянии сказать ничего другого.
У нее ныло все тело, во рту было сухо и гадко. За стеклом будки аптекарь за стойкой с соками готовил молочный коктейль для четверых подростков. Ей страстно захотелось оказаться там. Она едва обращала внимание на то, что говорила миссис Абендсен. Ей ужасно захотелось чего-нибудь освежающего, холодного, и еще бы хорошо сэндвич с рубленым цыпленком.
– Готорн работает каждый день по-разному.
Миссис Абендсен говорила оживленно и отрывисто.
– Если вы приедете завтра, я ничего конкретного вам не смогу обещать, потому что он может быть занят целый день. Но если вы поймете это, прежде чем отправиться сюда…
– Да, – прервала ее Юлиана.
– Я уверена, что он будет рад поболтать с вами несколько минут, если удастся освободиться, – продолжала миссис Абендсен, – но, пожалуйста, не огорчайтесь, если по какой-либо причине он не сможет выкроить время, достаточное для разговора, а может быть, даже для встречи с вами.
– Мы прочли его книгу, и она очень мне понравилась, – сказала Юлиана. – Она у меня с собой.
– Понимаю, – добродушно сказала миссис Абендсен.
– Мы остановились в Денвере и занялись покупками, а на это ушло слишком много времени.
«Нет, – подумала она, – теперь все изменилось, стало шиворот-навыворот».
– Послушайте, – сказала она. – О том, что мне надо ехать в Шайенн, сказал Оракул.
– Боже мой! – воскликнула миссис Абендсен, как будто ей было известно об Оракуле, но тем не менее не принимая ситуацию всерьез.
– Я могу прочесть вам строчки.
Она внесла в кабину Оракул. Положив оба тома на полку под аппаратом, стала лихорадочно перелистывать страницы.
– Минуточку, – сказала она.
Найдя нужную страницу, она прочла сначала заключение, а потом предшествовавшие ему строки в трубку. Когда она дошла до девятой черты в вершине гексаграммы, она услышала, как миссис Абендсен вскрикнула.
– Простите? – сказала Юлиана, останавливаясь.
– Простите? – сказала Юлиана, останавливаясь.
– Продолжайте, – ответила миссис Абендсен.
В голосе ее зазвучала тревога, как будто что-то резкое появилось в нем.
После того как Юлиана прочла заключение гексаграммы сорок три, где говорилось о несчастье, наступило молчание.
Ни миссис Абендсен, ни Юлиана не были в состоянии нарушить его.
– Что ж, тогда мы завтра ждем встречи с вами, – в конце концов раздался голос в трубке. – Назовите, пожалуйста, свое имя.


 
MekhanizmDate: Th, 14.01.2016, 23:21 | Post # 17
Marshall
Group: Admin
Posts: 6935
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
– Юлиана Фринк, – ответила Юлиана. – Большое, огромное вам спасибо, миссис Абендсен.
В этот момент телефонистка весьма бесцеремонно объявила, что время разговора вышло, и поэтому Юлиана повесила трубку, подобрала сумку, тома Оракула, вышла из кабинки и направилась к стойке с соками. Она заказала сэндвич, кока-колу и села, покуривая сигарету и отдыхая, как вдруг с ужасом осознала, что ничего не было сказано об этом человеке из гестапо или СД или еще черт знает откуда, об этом Джо Чиннаделла, оставленном ею в номере гостиницы в Денвере. «Как же я забыла! Он же совершенно выскочил у меня из головы. Как это могло случиться? Я, должно быть, чокнутая. Наверное, я совсем рехнулась, тронулась или сошла с ума».
Какое-то время она рылась в сумке, стараясь найти мелочь для нового разговора.
«Нет, – решила она, уже поднявшись было со стула, я не могу звонить им снова ночью. Пусть так и будет. Сейчас уже чертовски поздно. Я так устала, да и они, наверное, спят уже».
Она съела сэндвич с рубленым цыпленком, запила его кока-колой и поехала в ближайший мотель, где сняла комнату и, дрожа, забралась в кровать.

Глава 14

«Ответа не существует, – подумал мистер Нобусуке Тагоми, – так же, как и понимания. Даже в Оракуле. И все же я должен продолжать жить изо дня в день, несмотря на это. Пойду и поищу что-нибудь маленькое. Буду жить незаметно, чего бы это мне не стоило, пока, как-нибудь позже не наступит…»
Несмотря ни на что, он попрощался с женой и вышел из дому. Но сегодня он не направился, как обычно, в «Ниппон Таймс Билдинг». Нужно было дать себе разрядку, сходить в парк у «Золотых Ворот» с его зверинцем и аквариумами, посетить такое место, где обитатели безмозглы, не способны к мышлению, а тем не менее наслаждаться жизнью.
«Время. Ехать туда на педикэбе очень долго, и у меня будет достаточно времени, чтобы постичь ситуацию. Если это так можно назвать. Но деревья и звери не имеют души. Мне нужно хвататься за какого-то человека. При этом можно превратиться в ребенка, хотя, наверное, именно это и хорошо. Я мог бы повернуть так, чтобы это было хорошо».
Водитель педикэба пыхтел вовсю вдоль по Керни-стрит, направляясь к центру Сан-Франциско. «Может быть, дальше проехать на фуникулере? – неожиданно подумал мистер Тагоми. – Ведь это счастье – прокатиться на самом чистом и плавном виде транспорта, который должен был исчезнуть еще в начале века, но почему-то до сих пор сохранился».
Он отпустил педикэб и пешком прошел по тротуару к ближайшей остановке.
«Возможно, – подумал он, – я уже больше никогда не смогу вернуться в „Ниппон Таймс Билдинг“, пропитанный духом смерти. Карьера моя окончена, но в этом нет ничего дурного.»
Совет торговых представительств найдет ему замену. Но сам-то Тагоми все еще ходит, существует, помнит каждую подробность. Значит, ничего он не достигнет уходом от дел.
«В любом случае операция „Одуванчик“ сметет нас всех с лица Земли, независимо от того, чем мы занимаемся. Нас уничтожит наш враг, плечом к плечу с которым мы сражались на прошедшей войне. И чем же он нас отблагодарил за это? Еще тогда, наверное, нам следовало бы драться с ними, или сделать так, чтобы Германия проиграла войну, помочь ее противникам, Соединенным Штатам, Британии, России. Куда ни кинь, всюду безысходность. Строки Оракула неопределенны и загадочны. Наверное, он покинул мир людей в печали, оставив им свою неподдающуюся разгадке мудрость. Мы достигли того момента, когда мы одиноки. Нам нечего ждать помощи, как в прежние времена. Что ж, – подумал мистер Тагоми, – возможно, это то же неплохо. Может быть, это и к лучшему. Каждый должен сам попытаться отыскать свою дорогу».
На остановке Калифорния-Стрит он вошел в вагончик и доехал до самого конца линии.
Он даже выпрыгнул из вагончика и помог повернуть его на деревянном поворотном круге.
И это из всего, испытанного им во время прогулки по городу, имело наибольшее значение. Но скоро это чувство ослабело, он снова почувствовал себя на краю пропасти, почувствовал совершенно отчетливо, именно благодаря тому, что воспринимал теперь все окружающее иначе.
Разумеется, назад он поехал в вагончике, но теперь поездка превратилась в пустую формальность, как он обнаружил, наблюдая улицы, дома, экипажи, проносившиеся мимо него уже в противоположном направлении.
Возле Стоктона он поднялся, чтобы выйти из вагончика, однако на остановке, прежде чем он начал спускаться, его окликнул кондуктор.
– Ваш портфель, сэр.
– Спасибо.
Он забыл его в вагончике. Поднявшись, он забрал его и инстинктивно пригнулся, когда вагончик с лязгом тронулся дальше. Он подумал, что у этого портфеля очень ценное содержимое: драгоценный кольт сорок четвертого калибра, предел мечтаний любого коллекционера. Теперь он старался всегда держать его при себе на тот случай, если мстительные хулиганы из СД попытаются ему отплатить. От них можно ждать чего угодно. И все же мистер Тагоми понимал, что это новая привычка, несмотря на все случившееся, была признаком истерии, того нервного состояния, в котором он пребывал. Идя по улицам с портфелем в руке, он снова и снова убеждал себя, что не должен поддаваться панике – сначала принуждение, затем одержимость навязчивой идеей и наконец страх. Он не мог освободиться от него.
Он рождался в нем и овладевал им.
«Значит, я утерял свое восторженное отношение к своему хобби – коллекционированию? – спросил он себя. – Неужели все перевернулось из-за того, что я совершил? Вся моя страсть к собирательству уничтожена, а не только отношение к этому одному предмету. Главная опора моей жизни, сфера, увы, где я существовал с таким удовольствием».
Окликнув педикэб, он велел ехать на Монтгомери-стрит к магазину Роберта Чилдана.
«Надо выяснить все до конца. Есть еще эта единственная связь, соединяющая меня с любимым занятием. И эта же связь соединяет меня с произошедшим событием. Я, возможно, смог бы справиться с собой, если бы схитрил: например, выменял бы этот пистолет на еще более ценный исторический предмет. Этот пистолет для меня уже слишком предметен, его качества как реликвии полностью уничтожены недавним употреблением. Но ведь это мое личное ощущение, никто больше не будет испытывать аналогичного чувства к этому пистолету, ему не передастся мой персональный опыт. Он существует только в моей душе. Нужно освободить себя, – решил он, все более волнуясь. – Когда исчезнет пистолет, останется только легкий налет прошлого, потому что это не столько к моей душе, а по теории историчности, в равной мере и в этом пистолете. Надо разорвать уравнение, связывающее меня и в этом пистолете. Надо разорвать уравнение, связывающее меня с этим предметом. А вот и магазин. Сколько интересных приобретений сделал я здесь, – спокойно заметил он, как бы глядя на себя со стороны. – Это было и моим бизнесом, и моим увлечением».
Расплатившись с рикшей, он подхватил портфель и быстро вошел в магазин.
Мистер Чилдан, стоя у кассы, протирал тканью какой-то предмет.
– Мистер Тагоми.
– Чилдан поклонился.
– Мистер Чилдан.
Тагоми поклонился в ответ.
– Какая неожиданность, какая честь!
Чилдан отложил вещь и ткань и, обогнув прилавок, вышел навстречу гостю.
Обычный ритуал, приветствия, поклоны и так далее в том же духе. Однако мистер Тагоми почувствовал, что Чилдан сегодня какой-то не такой, как всегда, чуть более молчаливый, чем обычно. «Ну и хорошо, – решил он. – Обычно-то он такой шумный, назойливый, скачет туда-сюда. Может быть, это и не к добру».
Тагоми положил портфель на прилавок и открыл его.
– Мистер Чилдан, – сказал он, – мне бы хотелось обменять этот экземпляр, купленный у вас несколько лет назад. Насколько мне помниться, вы раньше не возражали против такой практики.
– Да, сэр, – отозвался Чилдан. – Все зависит, к примеру, от состояния, ну и от некоторых других факторов.
Он встревоженно и внимательно смотрел на мистера Тагоми.
– Этот кольт сорок четвертого калибра, – сказал мистер Тагоми.
Некоторое время оба молчали, глядя на револьвер, лежащий в открытом ящике красного дерева рядом с коробкой с частично израсходованными патронами.
Легкая тень пробежала по лицу мистера Чилдана. Мистер Тагоми понял. Что ж, быть по сему.
– Вас это не интересует? – угадал он.
– Нет, сэр, – подтвердил мистер Чилдан твердым голосом.
– Не буду настаивать.
Силы, казалось, покинули мистера Тагоми. Придется отступить.
Он почувствовал, как возвращаются прежние страхи.
– Извините меня, мистер Тагоми.
Мистер Тагоми поклонился, положил на место револьвер и коробку с боеприпасами и закрыл портфель. «Мне придется сохранить эту вещь. Такова судьба».
– Вы, похоже, чем-то огорчены, – сказал мистер Чилдан.
– Вы заметили?
Его охватила паника. Неужели он приоткрыл кому-то свой внутренний мир? Он невольно вздрогнул. Определенно так.
– У нас есть особая причина, почему вы хотите обменять этот предмет? – спросил мистер Чилдан.
– Нет, – сказал он.
Он в очередной раз прикрыл от постороннего взора свой личный мирок, что следовало бы сделать с самого начала.
Преодолевая нерешительность, мистер Чилдан произнес:
– Я очень сомневаюсь, что это было приобретено в моем магазине. Что-то не припоминаю, чтобы этот экземпляр проходил через мои руки.
– Я уверен в этом, – сказал мистер Тагоми. – Однако это не имеет значения. Я понимаю вас и ничуть не обижаюсь.
– Сэр, – сказал Чилдан, – позвольте мне показать вам новые поступления. У вас есть несколько свободных минут?
Мистер Тагоми ощутил, как что-то старое и хорошо знакомое шевельнулось в нем.
– Что-нибудь особенное?
– Подойдите сюда, сэр.
Чилдан пересек магазин, мистер Тагоми последовал за ним.
В стеклянном закрытом прилавке на черном бархате лежали небольшие металлические узоры, в форме которых не сразу можно было разобраться. Мистер Тагоми нагнулся, чтобы получше их рассмотреть, и какое-то странное чувство стало им овладевать.
– Я показываю это всем без исключения своим покупателям, – сказал Роберт Чилдан. – Сэр, вы знаете, что это такое?
– Похоже на ювелирные украшения, сказал мистер Тагоми.
Он заметил брошь.
– Это все, разумеется, американского производства, но, сэр, это не старинные изделия.
Мистер Тагоми вопросительно взглянул на него.
– Сэр, это все – новые образцы.
Бледное, отчасти маловыразительное лицо Роберта Чилдана загорелось страстью.
– Это новая жизнь моей страны, сэр. Начало в виде крохотных, едва пробивающихся семян красоты.
Выразив на лице заинтересованность, мистер Тагоми взял несколько вещиц, чтобы внимательно осмотреть их. Он решил, что в них было что-то новое, что оживило их. Закон Дао пробивался даже здесь. «Когда все окружено тьмой, первые проблески света неожиданно оживляют все вокруг, самые темные глубины. Мы все близки меж собой, каждому доводилось сталкиваться с чем-то на это похожим, точно так же, как я столкнулся здесь сейчас… и все же для меня это всего лишь металлолом. Я не могу восхищаться этим подобно Чилдану, к несчастью для нас обоих, но от этого никуда не уйти».
– Весьма милые вещицы, пробормотал он.
Он положил безделушки на место.
Мистер Чилдан вымолвил:
– Сэр, этого не понять так, сразу.
– Простите.
– Новая точка зрения вашей души.
– Вы прямо-таки обрели новую веру, – сказал мистер Тагоми. – Хотелось бы и мне так. Но, увы, не могу.
Он поклонился.
– В другой раз, может быть, – сказал он Чилдану.
Он проводил его к выходу. Мистер Тагоми заметил, что он даже не пошевелился, чтобы показать другие товары.
– Ваша новая вера весьма сомнительного вкуса, – сказал мистер Тагоми. – Похоже, что вы пошли не совсем перспективным путем.
– Прошу прощения, – сказал мистер Чилдан.
Он не проявлял, однако, ни малейшего раболепия перед Тагоми.
– Но все-таки я прав. Я вижу совершенно ясно в этих предметах пока еще только созревающий зародыш будущего.
– Да будет так, – сказал мистер Тагоми. – Но ваш англосаксонский фанатизм отнюдь не привлекает меня.
И тем не менее определенно возникла какая-то надежда. Своя собственная надежда в своей душе.
– До свидания.
Он поклонился.
– Я на днях еще загляну к вам. Возможно тогда мы сможем проверить, сбываются ли ваши пророчества.
Мистер Чилдан поклонился, ничего не ответив.
Захватив с собой портфель с кольтом сорок четвертого калибра, мистер Тагоми вышел из магазина. «Я покидаю это место с тем же, с чем и вошел, – размышлял он. – Поиски продолжаются. Поиски чего-то, что мне нужно, чтобы я был в состоянии возвратиться в этот мир. А что, если я куплю одну из этих странных, непонятных вещей, буду хранить ее, смотреть на нее вновь и вновь, размышлять, а впоследствии, благодаря ей, найду свой путь назад? Сомнительно. Это годится для Чилдана, но не для меня. И все же, если кто-то – даже один – находит свой путь, значит есть выход. Даже если мне лично и не удастся его найти. Я ему завидую».
Повернувшись, мистер Тагоми зашагал назад к магазину. Там на пороге до сих пор стоял мистер Чилдан и смотрел на него.
– Сэр, – сказал мистер Тагоми, – я куплю-таки одну из этих вещиц, любую, которую вы сами выберете. Веры у меня нет, но сейчас я согласен ухватиться и за соломинку.
Он еще раз проследовал за мистером Чилданом к застекленному прилавку.
– Я, неверующий, буду носить его при себе, время на время на нее поглядывать, раз в день, например. Месяца через два, если я так и не увижу…
– Вы можете вернуть ее за полную цену, – сказал мистер Чилдан.
– Благодарю вас, – сказал мистер Тагоми.
Ему стало лучше. Он решил, что иногда нужно пробовать все подряд. И в этом нет ничего предосудительного, совсем наоборот, это признак мудрости, правильной оценки сложившейся ситуации.
– Это успокоит нас, – сказал мистер Чилдан.
Он вынул маленький серебряный треугольник, украшенный орнаментом из пустотелых капель, черный снизу, яркий и наполненный светом сверху.
– Спасибо, – сказал мистер Тагоми.

Мистер Тагоми добрался на педикэбе до Портсмут-сквер, небольшого открытого парка на склоне холма, который возвышался над Керни-стрит и полицейским участком.
Он устроился на скамейке под солнцем.
По мощеным дорожкам ходили голуби в поисках пищи. На других скамейках плохо одетые люди читали газеты и дремали.
Некоторые там и тут лежали прямо на траве, и казалось, спали.
Вынув из кармана картонную коробочку, украшенную названием магазина мистера Чилдана, мистер Тагоми сидел, держа ее обеими руками, как бы стараясь согреться ее теплом. Затем он открыл коробочку и извлек из нее новое свое приобретение, чтобы здесь, в этом маленьком саду для стариков, оставшись с ним наедине, внимательно осмотреть.
У него в руках была маленькая мудреная вещица из серебра. Подобно маленькому волшебному зеркальцу, она отражала полуденное солнце. Или – он вгляделся – и в ней содержалось нечто, скрытое от взора, что улавливало солнечные лучи.
Значит, что-то все-таки в ней есть – размеры, форма. Он продолжал почтительно ее рассматривать.
Принесет ли она ему мир, как предсказывал Роберт Чилдан? Прошло пять минут, десять. Он уже не мог сидеть просто так.
«Время. Увы, вот чего нам всегда не хватает. Что же такое у меня в руках? Пока еще не вышло все мое время. Прости меня, – подумал мистер Тагоми, обращаясь к безделушке, – мирские хлопоты всегда заставляют нас подниматься и что-то делать».
Огорченный, он принялся укладывать вещицу на ее прежнее место. Еще один последний, полный надежды взгляд. Он снова испытывающе посмотрел на покупку, вложив в этот взгляд все накопившееся в нем. «Как ребенок, – сказал он себе, – стараясь быть невинным и доверчивым, прижимает к уху случайно найденную на берегу моря раковину и слышит в ней морской гул. Только здесь ухо заменило глаз. Войди в меня и научи, что делать, что все это означает и почему. Сгусток понимания событий в одной маленькой безделушке.
Слишком многого я хочу от нее и поэтому остаюсь ни с чем».
– Послушай, – смиренно обратился он к вещице. – Разве я прошу так уж многого?
«А что если я злобно встряхну ее, как старые, остановившиеся часы?» Он так и сделал: вверх-вниз. Или как кости перед решающим броском. Чтобы разбудить спящее в ней божество. Никому не известное. Мистер Тагоми снова яростно потряс зажатую в кулаке вещицу и потом опять принялся смотреть на нее.
«Ты маленькая вещица, ты – пустышка, – подумал он. – Нужно ее обругать, испугать».
– Мое терпение кончается, – сказал он тупо.
«Ну и что дальше? Выбросить тебя в канаву? Подышать на тебя, потрясти, снова подышать? Принеси же мне выигрыш!»
Он рассмеялся. Какая бессмыслица – здесь, на самом солнцепеке. Какой спектакль для прохожих. Он тайком огляделся, но никто на него не смотрел. Старики посапывали, как и прежде. Он облегченно вздохнул.
«Ну, кажется, я уже все перепробовал, – решил он, – умолял, старался вникнуть, угрожал, философствовал, сопоставлял. Что еще можно сделать? А может быть, просто побыть здесь еще чуть-чуть? Может быть, все-таки что-нибудь случится? Когда я был ребенком и мысли мои были ребяческими, но теперь я вырос из детского восприятия мира. Тогда было проще. Теперь я должен искать ответы на свои вопросы другими способами. А значит, и мой подход к этой вещице должен быть другим, соответствующим моему теперешнему мироощущению. Поход должен быть научным. Следует логически осмыслить каждый аспект систематически, классическим экспериментальным методом Аристотеля».
Он приложил палец к правому уху, чтобы не слышать шума уличного движения и прочих отвлекающих звуков. Затем он плотно прижал серебряный треугольник, как раковину к левому уху.
Ничего. Никаких звуков. Даже гула океана, а на самом деле шума собственного кровообращения не слышно. Ничего.
Какое же тогда чувство может постичь скрытую в этой вещи тайну? От слуха, очевидно, пользы нет. Мистер Тагоми закрыл глаза и принялся ощупывать каждый миллиметр безделушки. Осязание дало тот же эффект: пальцы не смогли ему поведать ни о чем. Запах. Он поднес серебро поближе к носу и втянул запах.
Слабый металлический запах, но он нес в себе какое-то другое значение. Вкус?
Открыв рот, он вложил туда треугольник, попробовал его на зуб, словно это был пряник, но жевать не стал.
Никакого иного содержания, не присущего серебру – просто нечто горькое, твердое и холодное.
Он вновь держал ее на ладони.
Значит, снова возврат к зрению, к этому наивысшему из чувств в соответствии с греческой шкалой ценности. Он поворачивал серебряный треугольник из стороны в сторону, стараясь увидеть его во всех возможных ракурсах.
«Что же я вижу, – спросил он себя, – после всего этого упорного, терпеливого изучения? В чем ключ к истине? Ну уступи, выдай свою собственную тайну. Подобно морскому черту, вытащенному из глубины, которого поймали и приказывают рассказать обо всем, что находится там, внизу, глубоко в водяной бездне. Но черт ведь не притворяется, он безмолвно погибает от удушья, становится камнем или глиной, мертвым веществом, вновь возвращается в твердую субстанцию, обычную для неживого мира. Металл извлечен из земли, – подумал он, глядя на серебро, – снизу, из мест, спрятанных ниже всех других, из самых плотных слоев, из мира троллей и пещер, сырого, всегда мрачного мира тьмы, в ее безысходном, наиболее тоскливом виде, мира трупов, гниения, разложившихся останков, всего умершего, слой за слоем откладывающегося под нами и постепенно распадающегося на элементы, демонический мир неизменности, времени, которого не было. И все же здесь, на солнце, серебряный треугольник сверкает, отражает свет, огонь. Это вовсе не сырой или темный предмет, вовсе не отяжелевший, потерявший живое, а пульсирующий им. Он принадлежит к самой высшей сфере, сфере света, как и положено произведению искусства. Да, это работа настоящего художника: взять кусок скалы из темной безмолвной земли, а превратить его в сверкающий небесный свет, и тем самым вернуть жизнь мертвому. Труп превращается в тело, полное жизни; прошлое отступает перед будущим. Так кто же ты: темный мертвый мрак или ослепительно живой свет?» Серебряная вещица на ладони плясала и ослепила глаза. Он прищурился, наблюдая теперь только за игрой ладони.
Какому пространству принадлежит эта вещь?
Уходящему ввысь, к небесам. А какому времени?
Изменчивому миру света. Да, эта вещь извергает свой дух – свет. И тем она приковала его внимание. Он не мог оторвать от него взора. Она как будто приворожила его к себе своей загадочностью, своей сверкающей поверхностью, и он уже был не в состоянии управиться с нею, не мог от нее избавиться по своей воле.
«А теперь скажи мне что-нибудь, теперь, когда ты заполучила меня в свои силки. Я хочу услышать твой голос, ослепи меня чистым белым светом, таким, какой мы ожидаем увидеть только в загробной жизни. Но мне не обязательно дожидаться смерти, распада моего мира, того времени, когда душа будет искать иного прибежища. И все эти устрашающие или доброжелательные божества – мы обойдемся без них так же, как и без тусклого дымного света, и пройдем мимо совокупляющихся пар, мимо всего, кроме этого света. Я готов без страха стать к нему лицом. Замечаешь, что я не отвожу глаз? Я ощущаю, как горячие ветры кармы гонят меня, и тем не менее я остаюсь здесь. Мое воспитание было правильным: я не должен морщиться от чистого белого света, потому что если я это сделаю, я еще раз войду в круговорот рождения и смерти, никогда не познаю свободы, никогда не получу отпущения. Покровы бремени жизни, покровы Майи вновь ниспадут на меня, если я…»
Свет исчез.
В его руках был всего лишь тусклый серебряный треугольник. Тень заслонила солнце.
Мистер Тагоми поднял голову.
Высокий полисмен в голубом мундире стоял, улыбаясь, рядом с его скамьей.
– Что? – ошеломленно спросил мистер Тагоми.
– Я просто наблюдал за вами, как вы орудуете с этой головоломкой.
Полисмен двинулся по дорожке.
– Головоломка? – эхом отозвался мистер Тагоми. – Это не головоломка.
– Разве это не одна из тех небольших проволочных головоломок, где нужно разнять составные части? У моего сына их целая куча. Некоторые из них очень трудные.
Полисмен пошел прочь.
«Все испорчено, – подумал мистер Тагоми. – Мой шанс погрузиться в нирвану исчез, уничтожен этим белым варваром, неандертальцем – янки. Этот недочеловек предположил, что я ломаю голову над детской пустой забавой».
Поднявшись со скамьи, он сделал несколько неуверенных шагов. «Нужно успокоиться. Ужасная, свойственная низшим классам шовинистическая расистская брань, совершенно меня недостойная».
В груди яростно столкнулись необъяснимые, не имеющие никакого оправдания страсти.
Он пошел через парк. «Нужно двигаться, – сказал он себе. – Очищение в движении».
Он вышел из парка. Тротуар Керни-стрит. Тяжелый гул уличного движения. Мистер Тагоми остановился около бордюра.
Педикэбов не было видно. Он пошел пешком по тротуару и слился с толпой. Никогда не найдешь педикэба, когда он особенно нужен.
Боже, что это? Он остановился, вытаращив глаза на чудовище, безобразное сооружение вдали. Как будто продолжение кошмарной американской горки, закрывающее все поле зрения. Огромное сооружение из металла и бетона, будто повисшее в воздухе.
Мистер Тагоми обратился к прохожему, худому мужчине в мятом костюме.
– Что это? – спросил он.
Он указал на загадочное сооружение.
Мужчина ухмыльнулся.
– Жуткое зрелище, не правда ли? Это путепровод в порту. Очень многие считают, что он испортил весь вид.
– Раньше я никогда не замечал его, – отозвался мистер Тагоми.
– Значит, вам везло, – сказал мужчина.
Он пошел прочь.
«Безумный сон, – подумал мистер Тагоми. – Нужно проснуться. Куда сегодня запропастились педикэбы?» Он пошел быстрее. Все вокруг было каким-то тусклым, наполненным сизым дымом, вид имело мертвенный. Пахло чем-то горелым. Угрюмые серые здания, тротуар, какой-то особенно бешеный темп движения по тротуару. И до сих пор ни одного педикэба!
– Кэб! – крикнул он, все прибавляя шагу.
Безнадежно. Только автомобили и автобусы. Автомобили, похожие на жестокие огромные орудия разрушения, невиданных доселе форм. Он старался не глядеть на них и смотрел только перед собой. Это какое-то искажение зрения особо зловредного свойства, расстройство, вызвавшее нарушение чувства пространства. Горизонт впереди изгибался.
Будто какой-то жуткий астигматизм неожиданно поразил его.
Нужна передышка. Впереди грязная забегаловка, внутри одни белые, все поглощены ужином. Мистер Тагоми толкнул деревянную вращающуюся дверь. Запах кофе, нелепый музыкальный ящик в углу, оглушительно ревущий.
Он поморщился и стал проталкиваться к стойке. Все места были заняты белыми.
Мистер Тагоми громко вскрикнул, давая понять о своем намерении. Несколько белых оглянулись. Однако никто не покинул своего места, никто не уступил ему стула. Они просто продолжали свой ужин.
– Я настаиваю, – громко сказал мистер Тагоми первому же белому.
Он прямо-таки крикнул ему в ухо.
Мужчина отодвинул чашку и сказал:
– Полегче, япошка.
Мистер Тагоми посмотрел на остальных белых. Все они следили за ним враждебными глазами, и никто из них не шевельнулся.


 
MekhanizmDate: Th, 14.01.2016, 23:22 | Post # 18
Marshall
Group: Admin
Posts: 6935
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
«Загробное существование, – подумал мистер Тагоми. – Горячие ветры занесли меня неизвестно куда. Что это за видение, чего? Выдержат ли мои чувства все это? Да, „Книга мертвых“ подготовила нас к этому: после смерти перед нами промелькнут многие, и все они будут казаться враждебными нам. Каждый будет противостоять этому в одиночку. Ужасный путь – и всегда через страдания, перерождение, будучи готовым воспринять какую-нибудь заблудшую, павшую душу. Страшная иллюзия».
Он отпрянул от стойки и выбежал из закусочной. Дверь пропищала за спиной, следующая ее створка подтолкнула его на тротуар. «Где я? Вне своего мира, своего пространства и времени. Серебряный треугольник сбил меня с толку. Я сорвался со своих швартовых, и меня ничто не удержит: вот конец всех моих попыток, урок мне навсегда. Зачем идти вразрез своему мироощущению? Для того чтобы полностью заблудиться, потеряв все свои указательные столбы и остальные знаки, которыми можно было бы руководствоваться? Нужно прекратить это ужасное брожение среди теней, снова сосредоточиться и вернуться в свой мир».
Он ощупал карманы, но серебряного треугольника не обнаружил. Он исчез, остался на скамейке в парке вместе с портфелем. Катастрофа.
Согнувшись, он побежал по тротуару назад в парк. Дремавшие бездельники удивленно глядели ему вслед, когда он бежал по дорожкам.
Вот та скамья, и портфель стоит возле нее.
Серебряного треугольника не было видно. Он стал искать вокруг. Да, вот он, упал в траву и лежит почти незаметно там, куда он его в ярости зашвырнул.
Он снова сел, стараясь восстановить дыхание – слишком уж он запыхался.
«Еще раз внимание к треугольнику, – сказал он себе, немного отдышавшись. – Внимательно гляди на него, даже насильно, и считай, ну, хотя бы до десяти, но медленно и громко. Что за идиотские сны наяву! Соперничество наиболее пагубных аспектов, присущих юности, но совсем нечистая непорочная невинность истинного детства. И не причем здесь мистер Чилдан или ремесленники. Надо винить только собственную жадность. Разве можно силой что-нибудь понять?»
Он медленно считал вслух, а затем вскочил на ноги.
– Проклятая глупость, – резко сказал он.
Туман рассеялся.
Он огляделся.
Муть уменьшилась, так ему, во всяком случае, показалось. Теперь он должным образом оценил язвительные слова апостола Павла о том, что иногда мы видим мир в кривом зеркале. Это не просто метафора, а проницательный намек на оптические иллюзии.
Мы действительно все видим астигматически, в самом глубоком смысле этого слова: наши ощущения пространства и времени – порождение нашей собственной души, и иногда эти ощущения изменяют нам – ну, как расстройство среднего уха лишает нас равновесия, и это бывает даже тогда, когда просто каким-нибудь необычным образом наклонить голову – и чувство равновесия исчезает.
Он положил серебряную безделушку в карман пальто и некоторое время сидел с портфелем на коленях. «Что я должен сейчас сделать, – сказал он себе, – так это пойти и снова посмотреть на это отвратительное сооружение. Как это назвал его прохожий? Портовой путепровод. Если его еще можно видеть».
Но он чувствовал, что ему страшно двинуться с места.
«И все же я не могу просто так сидеть здесь. На мне лежит бремя обязанностей, которые я должен выполнять. Как разрешить эту дилемму?»
Два маленьких мальчика-китайца с шумом бежали по дорожке. Стайка голубей захлопала крыльями и взлетела. Мальчики остановились.
– Эй, молодые люди, – позвал их мистер Тагоми.
Он стал рыться в кармане.
– Подойдите сюда.
Мальчики настороженно приблизились.
– Вот десять центов.
Мистер Тагоми бросил им монету, и мальчики стали, толкаясь, бороться за нее.
– Выйдите на Керни-стрит и посмотрите, есть ли там педикэбы. Потом вернитесь и скажите мне.
– А вы дадите нам еще одну монету, когда мы вернемся? – спросил один из мальчиков.
– Да, – ответил мистер Тагоми. Но мы должны сказать мне правду.
Мальчики пустились по дорожке.
«Мне могут посоветовать, – подумал мистер Тагоми, – подать в отставку и жить в уединении, может даже покончить с собой».
Он вцепился руками в портфель. Внутри все еще лежало оружие, так что с этим никаких затруднений не будет.
Мальчишки примчались назад.
– Шесть! – кричал один из них. – Я насчитал шесть.
– А я пять, – тяжело дышал второй.
– Вы уверены, что это педикэбы? – спросил мистер Тагоми. – Вы отчетливо видели, что водители крутят педали?
– Да, сэр, – вместе выпалили они.
Он дал каждому по десятицентовику.
Они поблагодарили его и убежали.
«Назад в контору и за работу», – подумал мистер Тагоми. Он встал и поудобнее взял портфель. Обязанности зовут. Еще один, заполненный текущими будничными делами день.
Он еще раз прошел по дорожке вниз вышел на тротуар Керни-стрит.
– Кэб! – громко позвал он.
Тотчас же из уличного потока отделился педикэб. Водитель остановился у бордюра, на его худом лице блестел пот, грудь тяжело вздымалась.
– Да, сэр.
– Отвезите меня в «Ниппон Таймс Билдинг», – велел мистер Тагоми.
Он поднялся на сиденье, водитель принялся ловко лавировать среди других кэбов и автомобилей.

До полудня оставалось совсем немного, когда мистер Тагоми добрался до «Ниппон Таймс Билдинг». Еще в вестибюле первого этажа он велел дежурной связать его с мистером Рамсеем наверху.
– Это Тагоми, – сказал он, услышав ответ мистера Рамсея.
– Доброе утро, сэр. Это большая радость для всех нас. Мы не видели вас утра, и со страхом позвонил вам домой в десять часов. Но ваша жена сказала, что вы ушли.
– Там наверху весь беспорядок полностью устранен?
– Никаких следов.
– Абсолютно никаких?
– Даю вам честное слово, сэр.
Удовлетворившись, мистер Тагоми положил трубку, направившись к лифту.
Уже наверху, войдя в свою контору, он позволил себе бегло осмотреть обстановку краем глаза. Действительно, как и утверждал мистер Рамсей, никаких следов не было. Ему стало легче. Никто бы не узнал о том, что здесь было, если бы сам не видел. Однако теперь даже нейлоновый ковер на полу обладал историчностью.
В конторе его встретил мистер Рамсей.
– Ваша смелость – сегодняшняя тема для восхваления на страницах «Таймс», – начал он. – В статье описывается…
Однако, увидев выражение лица мистера Тагоми, он внезапно умолк.
– Что можно сказать о текущих делах? – спросил мистер Тагоми. – Где генерал Тедеки, то есть бывший мистер Ятабе?
– Тайно возвращается в Токио на самолете с копченой селедкой, совершающем челночные рейсы.
– А что насчет мистера Бейниса?
– Я не знаю. За то время, что вы отсутствовали, он появился на короткое время, как-то даже украдкой, но ничего не сказал.
Мистер Рамсей в нерешительности замолчал.
– Возможно, он вернулся в Германию.
– Для него было бы куда лучше отправиться на Родные Острова, – сказал мистер Тагоми.
Он обращался главным образом к самому себе. «Во всяком случае, – подумал он, – сейчас важнее всего генерал, а это уж вне пределов моего поля зрения. Никакого отношения не имеет ни ко мне, ни к моей конторе: мною здесь воспользовались, но это, конечно, так и должно быть. Я был их – как это называется? – прикрытием. Я – ширма, прикрывающая действительность. За мною, спрятанная от чужих жадных глаз, протекает главная реальность. Странно. Иногда важно быть просто картонной ширмой, неотъемлемой частью создаваемой иллюзии. И по закону экономии, присущему природе, ничто не пропадает зря, даже то, что нереально. Сколько всего скрыто в процессе генезиса природы».
Появилась взволнованная мисс Эфрикян.
– Мистер Тагоми, меня послали с телефонной станции.
– Успокойтесь, мисс, – сказал мистер Тагоми.
«Ведь жизнь продолжается», – подумал он.
– Сэр, здесь германский консул. Он хочет с вами переговорить.
Она перевела взгляд с него на мистера Рамсея и вновь посмотрела на мистера Тагоми. Лицо было неестественно бледным.
– Мне сказали, что он был здесь в здании и раньше, но им было известно, что вы…
Мистер Тагоми знаком остановил ее.
– Мистер Рамсей, напомните, пожалуйста, фамилию консула.
– Барон Гуго Рейсс, сэр.
– Да, теперь я припоминаю.
«Что ж, – подумал он. – Очевидно мистер Чилдан в конце концов сделал мне одолжение, отклонив просьбу вернуть пистолет».
Взяв с собой портфель, он вышел из конторы и зашагал по коридору.
В коридоре стоял аскетически сложенный, хорошо одетый белый. Коротко подстриженные, выгоревшие соломенные волосы, блестящие черные кожаные туфли европейского производства, напряженная поза и изысканный портсигар слоновой кости. Несомненно, это был он.
– Герр Гуго Рейсс? – спросил мистер Тагоми.
Немец поклонился.
– Случилось так, – сказал мистер Тагоми, – что в прошлом вы и я поддерживали свои отношения по почте, посредством телефона и тому подобного, но до сих пор ни разу не встречались лично.
– Это большая честь для меня, – сказал Гуго Рейсс.
Он сделал шаг навстречу.
– Даже несмотря на досадные недоразумения.
– Какие же, интересно? – осведомился мистер Тагоми.
Немец поднял бровь.
– Простите меня, – сказал мистер Тагоми. – Мне еще не совсем ясно, на какие недоразумения вы ссылаетесь. И как можно заключить заранее, объяснения ваши будут шиты белыми нитками.
– Ужасно, – сказал Гуго Рейсс.
Он покачал головой.
– Когда я впервые…
– Прежде, чем вы начнете свой молебен, позвольте сказать мне. Я лично застрелил двух ваших эсэсовцев, сказал мистер Тагоми.
– Полицейское управление Сан-Франциско вызвало меня, – сказал Гуго Рейсс.
Он окутывал обоих клубами противно пахнувшего дыма сигареты.
– За несколько часов мне удалось побывать и в участке на Керни-стрит, и в морге, а затем меня ознакомили с показаниями ваших людей, данными ими следователю полиции. Это был кромешный ужас с начала и до конца.
Мистер Тагоми не проронил ни слова.
– Однако, – продолжал герр Рейсс, – утверждения о том, что эти головорезы каким-то образом связаны с Рейхом, оказались необоснованными. Мое собственное мнение заключается в том, что все это акция каких-то безумцев. Я уверен, что вы действовали абсолютно правильно, мистер Тагоми.
– Тагоми.
– Вот вам моя рука, – сказал консул.
Он протянул руку.
– Давайте пожмем друг другу руки в знак джентльменского соглашения не вспоминать больше об этом. Особенно в эти критические времена, когда любое глупое измышление может воспламенить умы толпы во вред интересам обоих наших народов.
– И все же бремя вины лежит на моей душе, – сказал мистер Тагоми. – Кровь, герр Рейсс, никогда нельзя смыть так легко, как чернила.
Консул, казалось, был в замешательстве.
– Я страстно жду прощения, – сказал мистер Тагоми, – хотя вы и не можете мне его дать, а возможно, и никто не может. Я собираюсь почитать дневник знаменитого богослова из Массачусетса, преподобного Мэзера. Мне сказали, что он пишет о виновности, об адском огне и тому подобное.
Консул делал быстрые затяжки сигаретой, внимательно изучая мистера Тагоми.
– Позвольте мне довести до вашего сведения, – сказал мистер Тагоми, – что ваша страна опустится до еще большей подлости, чем прежде. Вам известна гексаграмма «Упадок?» Говоря как частное лицо, а не как представитель японских официальных кругов, я заявляю: сердце замирает от ужаса. Нас ждет кровавая бойня, не имеющая аналогов. Но даже сейчас вы стремитесь к своим, не имеющим никакого значения эгоистическим целям и выгоде. Например: добиться какого-либо преимущества над соперничающей группировкой, скажем, над СД, не так ли? Устроить холодный душ герру Бруно Краузу фон Мееру…
Дальше продолжать он не смог. Грудь его сдавило. «Как в детстве, – подумал он, – когда перехватывало дыхание, стоило мне рассердиться на свою старую воспитательницу».
– Я страдаю от болезни, развивающейся все эти долгие годы, – объяснил он герру Рейссу. Тот уже выбросил свою сигарету. – Но принявшей опасную форму с того самого дня, когда я услышал о шальных выходках наших безнадежно безумных вождей. В любом случае, шансов на излечение никаких. И для вас тоже, сэр. Говоря языком преподобного Мэзера, если я правильно помню: «Покайтесь!»
Германский консул хрипло сказал:
– У вас хорошая память.
Он кивнул и дрожащими пальцами зажег новую сигарету.
Из конторы появился мистер Рамсей, неся пачку бланков и бумаг. Обратившись к мистеру Тагоми, который молча пытался перевести дух, он сказал:
– Пока он еще здесь. Текущие дела, связанные с его функциями.
Мистер Тагоми машинально взял бумаги.
Форма двадцать-пятьдесят. Запрос из Рейха через представителя в ТША, консула барона Гуго Рейсса, о высылке под стражей какого-то уголовника, ныне находящегося под опекой Управления полиции города Сан-Франциско, еврея по фамилии Френк Финк, гражданина – согласно законам Рейха – Германии, разыскиваемого с июня 1960 года, для передачи под юрисдикцию Рейха и так далее. Он пробежал взглядом бумагу.
– Вот ручка, сэр, – сказал мистер Рамсей, – и на сегодня наши дела с германским представительством закончены.
Он с неодобрением взглянул на консула, протягивая ручку мистеру Тагоми.
– Нет, – сказал мистер Тагоми.
Он вернул форму двадцать-пятьдесят мистеру Рамсею, затем снова выхватил ее и наложил внизу резолюцию:
«Освободить. Главное торговое представительство, одновременно представляющее гражданскую власть Империи в Сан-Франциско. В соответствии с протоколом 1947 года. Тагоми».
Он вручил один экземпляр германскому консулу, а остальные копии, вместе с оригиналом отдал мистеру Рамсею.
– До свидания, герр Рейсс.
Он поклонился.
Германский консул также поклонился, едва удостоив взглядом врученный ему лист бумаги.
– Пожалуйста, в будущем все дела ведите посредством промежуточных инстанций, как-то: почта, телефон, телеграф, – сказал мистер Тагоми, – чтобы исключить уличные контакты.
– Вы возлагаете на меня ответственность за общие положения, находящиеся вне моей юрисдикции, – сказал консул.
– Дерьмо собачье, – сказал мистер Тагоми. – Вот что я имел в виду.
– Разве такими методами ведут дела цивилизованные люди? – сказал консул. – Вами руководят обида и месть, в то время как это должно быть просто формальностью, в которой нет места личным чувствам.
Он швырнул на пол сигарету, повернулся и зашагал прочь большими шагами.
– Подберите свою вонючую сигарету, – тихо сказал мистер Тагоми.
Но консул уже скрылся за углом.
– Я вел себя как ребенок, – сказал мистер Тагоми мистеру Рамсею. – Вы были свидетелем моей инфальтильности.
Он нетвердой походкой направился в контору. Теперь он уже совсем не мог дышать.
Боль пронизала всю его левую руку, и одновременно с этим как будто огромная рука схватила его ребра и сдавила их.
– Ух, – произнес он.
Там, впереди, он увидел не ковер, покрывающий пол, а фейерверк из искр, красных, обжигающих рот.
«Помогите, пожалуйста, мистер Рамсей», – хотел сказать он, но не смог вымолвить ни звука. Он весь подался вперед и споткнулся. И ничего вокруг, за что можно было бы ухватиться.
Падая, он сжал в руке, засунутой в карман, серебряный треугольник, навязанный ему мистером Чилданом. «Он не спас меня, – подумал он. – И не помог мне. Все было впустую».
Тело его грохнулось на пол. Задыхаясь, он ткнулся носом в ковер, свалившись на четвереньки. Лопоча какую-то чушь, к нему устремился мистер Рамсей, плетя какую-то ерунду, чтобы самому не потерять голову.
– У меня небольшой сердечный приступ, – удалось выговорить мистеру Тагоми.
Теперь уже несколько человек оказалось рядом, и его перенесли на диван.
– Спокойнее, сэр, – говорил ему один из них.
– Уведомите жену, пожалуйста, – сказал мистер Рамсей.
Скоро донесся шум скорой помощи, визг ее сирены на улице. И жуткая суматоха. Какие-то леди входили и выходили. Его накрыли одеялом почти до самой шеи, развязали галстук и расстегнули воротник.
– Теперь лучше, – сказал мистер Тагоми.
Ему было удобно лежать, и он даже не пытался пошевелиться. «Все равно моя карьера закончена, – решил он. – Генеральный консул, несомненно, поднимет крупный шум, будет жаловаться на неучтивость, вероятно даже на нанесенное ему оскорбление. Но в любом случае, что сделано, то сделано. Да и в более важном деле мое участие закончилось. Я сделал все, что было в моих силах. Остальное – забота Токио и германских группировок. Но, так или иначе, борьба будет проходить без меня. А я думал, что это всего-навсего пластмассы. Важный торговец прессформами. Оракул – то догадался, намекнул мне, а я…»
– Снимите с него рубашку, – раздался голос.
Скорее всего, местный врач. В высшей степени уверенный голос. Мистер Тагоми улыбнулся. Голос – это все.
А может быть, то, что сейчас с ним произошло, и есть ответ? Каким-то таинственным образом организм сам знает, что делать, что настало время бросить работу, хотя бы частично, временно. «Я должен на это согласиться. Что сказал мне Оракул в последний раз? Тогда, когда я обратился к нему в кабинете, где лежали те двое мертвых или умирающих. Гексаграмма шестьдесят один, Внутренняя правда. Даже вепрям и рыбам счастье, – это про меня Книга имела в виду меня. Никогда я не мог до конца понять происходящего: это естественно для подобных созданий. Или именно это и есть внутренняя правда – все то, что со мной произошло? Я подожду и увижу, в чем она состоит».

В этот же вечер, как раз после обеденного приема пищи к камере Френка Финка подошел служащий полиции, отпер дверь и велел ему идти в дежурку и забрать свои пожитки.
Вскоре он стоял перед участком на тротуаре на Керни-стрит среди толпы прохожих, спешащих по своим делам, среди автобусов, сигналящих автомобилей, выкриков рикш. Было холодно. Длинные тени легли перед каждым зданием. Френк Финк какое-то мгновение постоял, а затем стал машинально переходить улицу вместе с другими в зоне перехода.
Он подумал о том, что был арестован безо всякой существенной причины, без какой-либо цели и так же безо всякой причины отпущен.
Ему ничего не объяснили, просто отдали сверток с одеждой, бумажник, часы, очки, личные вещи и вернулись к своим делам. Пожилой пьяница вывел его на улицу.
«Чудо, – подумал он, – это чудо, что меня выпустили. В какой-то мере счастливая случайность. По всем правилам, я уже давно сидел бы на борту самолета, следующего в Германию, на пути к уничтожению».
Он все еще не мог поверить ни тому, что его арестовали, ни тому, что его отпустили. Все это казалось нереальным. Он брел мимо закрытых лавок, переступая через всякий мусор, разносимый ветром.
«Новая жизнь, – подумал он. – Как будто заново родился после того, как побывал в аду, а теперь очутился в другом аду. Кого же мне благодарить? Может быть помолиться? Хотел бы я все это понять, – сказал он себе, шагая вечерним тротуаром, забитым людьми, мимо неоновых реклам, хлопавших дверей баров на Грант-авеню. – Я хотел бы постичь это. Я должен».
Но он знал, что никогда этого не поймет.
«Просто радуйся, – подумал он, – и иди дальше».
Что-то в мозгу подсказало, что нужно возвращаться к Эду, что он должен разыскать эту мастерскую, спуститься в подвал, продолжить дело, работать руками и не думать, не поднимать головы и не пытаться что-либо понять, всецело отдаться работе и сделать уйму вещей.
Он быстро, квартал за кварталом, пересек кутавшийся в сумерки город, стараясь изо всех сил, как можно быстрее, вернуться к устойчивому, надежному месту, где он был до случившегося и где все было понятно.
Добравшись, он увидел, что Эд Маккарти сидит за верстаком и обедает. Два бутерброда, термос с чаем, банан, несколько штук печенья.
Френк Финк встал на пороге, стараясь отдышаться.
Наконец, Эд услышал его дыхание и повернулся.
– Я было подумал, что ты погиб, – сказал он.
Он прожевал еду, проглотил прожеванное и откусил еще.
Возле верстака стоял включенным небольшой электрокалорифер. Френк подошел к нему и склонился, согревая руки.
– Как я рад, что ты вернулся, – сказал Эд.
Он дважды хлопнул Френка по спине и вернулся к бутербродам. Он не сказал больше ничего. Единственным звуками были гудение вентилятора калорифера и чавканье Эда.
Положив пальто на стул, Френк набрал горсть наполовину завершенных серебряных сегментов и понес их к полировальному станку. Он насадил круг, войлочную шайбу на ось, включил мотор, смазал шерсть полировочным компаундом, надел защитные очки и, усевшись на высокий стул, начал снимать с сегментов, одного за другим, огненную чешую.


 
MekhanizmDate: Th, 14.01.2016, 23:23 | Post # 19
Marshall
Group: Admin
Posts: 6935
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Глава 15

Капитан Рудольф Вегенер, теперь уже путешествующий под именем Конрад Гольтц, оптовый поставщик медикаментов, смотрел в окно ракетного корабля «Люфтганзы».
Впереди уже была Европа.
«Как быстро, – подумал он. – Мы сделаем посадку на аэродроме Темпельхоф примерно через семь минут. Интересно, чего же я добился?»
Он глядел на то, как быстро приближается земля.
«Теперь очередь за генералом Тедеки. Что он сможет предпринять на Родных Островах? Мы, по крайней мере, сообщили ему эту информацию. Мы сделали то, что могли. Однако особых причин для оптимизма нет, – подумал он. – Вероятно, японцы ничего не смогут сделать для того, чтобы изменить курс германской внешней политики. В правительстве у власти Геббельс, и скорее всего это правительство удержится. После того как оно укрепит свое положение, оно снова вернется к идее „Одуванчика“. И еще одна важная часть планеты будет уничтожена вместе со всем населением ради сумасшедших идеалов фанатиков. В сущности можно предположить, что они, фашисты, уничтожат всю планету, оставят на ее поверхности лишь один стерильный пепел. Они на это способны: у них есть водородная бомба. Несомненно, в конце концов, они так и сделают. Их образ мышления ведет к этим „Сумеркам богов“. Возможно, что они даже жаждут этого, активно стремятся к этому фатальному светопреставлению, уничтожению всего на свете. Что же они оставят после себя, этот безумный Третий Рейх? Будет ли он причиной конца всей жизни на земле, любого ее проявления, повсюду? И наша планета станет мертвой планетой от наших же собственных рук?»
Он не мог в это поверить.
«Даже если вся жизнь на нашей планете будет уничтожена, то должна же быть где-то еще другая жизнь, о которой мы просто ничего не знаем. Невозможно, чтобы наш мир был единственным. Должны быть и другие миры, нами незамеченными, в другой области пространства, либо даже в другом измерении, и мы просто не в состоянии их постичь. Даже если я не смогу доказать этого, даже если это не логично, я верю в это», – сказал он себе.
Громкоговоритель объявил:
– Meine Damen und Herren. Achtung, bitte.
«Мы заходим на посадку, – сказал про себя капитан Вегенер, – я совершенно уверен в том, что меня встретят агенты СД. Вопрос только в том – какую из группировок они будут представлять? Поддерживающую Геббельса или Гейдриха? Допуская, что генерал СС Гейдрих еще живой. Пока я на борту этого корабля, его могли окружить и пристрелить. Все происходит так быстро во время переходного периода в тоталитарном обществе. В фашистской Германии быстро составляются пухлые списки лиц, перед которыми прежде большинство трепетало…»
Несколькими минутами позже, когда ракета приземлилась, он встал и двинулся к выходу, держа пальто в руке.
Перед ним и позади него были возбужденные быстрым перелетом пассажиры.
«Среди них, – размышлял он, – на этот раз нет молодого художника нациста, нет Лотце, который изводил меня своим мировоззрением, уместным только для кретинов».
Служащие в авиационной униформе, одетые, как заметил Вегенер, не хуже самого рейхсмаршала, помогали всем пассажирам спуститься по наклонному трапу на поле аэродрома.
Там, у входа в здание аэровокзала, стояла небольшая группа чернорубашечников.
«За мной?»
Вегенер стал медленно отходить от ракеты.
На балконе здания аэровокзала поджидали встречающие мужчины и женщины, многие из них размахивали руками, что-то кричали, особенно детвора.
Отделившись от остальных, к нему подошел один из чернорубашечников, немигающий блондин с плоским лицом, со знаками различия морской СС, щелкнул каблуками своих сапог выше колена и отдал честь.
– Ich bitte mich zu entschuldigen. Sind Sie nicht Kapitan Rudolf Wegener, von der Abwehr?
– Извините, – ответил Вегенер. – Я – Конрад Гольтц, представитель «АГ Хемикалиен» по сбыту медикаментов.
Он попытался пройти мимо.
Двое других чернорубашечников, точно такие же, подошли к нему.
Теперь рядом с ним были все трое, так что, хотя он и продолжал все так же идти в избранном направлении, он уже находился под их полным и действенным попечением.
У двоих эсэсовцев под плащами были спрятаны автоматы.
– Вы – Вегенер, – сказал один из них, когда они все прошли в здание.
Он ничего не ответил.
– У нас здесь автомобиль, – продолжил эсэсовец. – Нам велено встретить вашу ракету, связаться с вами и немедленно отвезти к генералу СС Гейдриху, который в настоящее время вместе с Зеппом Дитрихом находится в штабе дивизий СС «Лейбштандарт». В особенности нас предупредили, чтобы мы не позволили вам подойти к каким-либо лицам из Вермахта или партийного руководства.
«Значит, меня не пристрелят, – сказал себе Вегенер. – Гейдрих жив, находится в безопасном месте и пытается усилить свои позиции в борьбе против правительства Геббельса. Может быть, правительство Геббельса все-таки падет».
Его затолкнули в ожидавший их эсэсовский штабной лимузин фирмы «Даймлер».
«Отряда флотских эсэсовцев, неожиданно ночью сменивших охрану рейхсканцелярии вполне достаточно. Тотчас же все полицейские участки Берлина выплюнут вооруженных людей из СД во всех направлениях – прежде всего, чтобы захватить радиостанцию, отключить электропитание, закрыть Темпельхоф. Грохот тяжелых орудий во тьме на главных улицах. Но какое все это имеет значение. Даже если доктор Геббельс свергнут и операция „Одуванчик“ отменена? Они все еще будут существовать эти чернорубашечники, нацистская партия, проекты, если не на востоке, то где-то в другом месте, на Марсе или на Венере. Не удивительно, что мистер Тагоми не смог этого вынести, – подумал он, – ужасной дилеммы нашей жизни. Что бы ни случилось, все будет злом, не имеющим равного. Для чего же тогда бороться? Зачем выбирать, если все альтернативы одинаковы? Очевидно, мы все-таки будем продолжать в том же духе, как и прежде, изо дня в день. В данный момент мы действуем против операции „Одуванчик“. Потом, мы будем бороться за то, чтобы одолеть полицию. Но мы не можем сделать все сразу, должна быть определенная последовательность, непрекращающийся процесс. Мы сможем воздействовать на исход, только делая выбор перед каждым очередным шагом. Мы можем только надеяться, – подумал он, – и стараться изо всех сил. Где-нибудь, в каком-нибудь другом мире, все совершенно иначе. Дело обстоит лучше: есть ясный выбор между добром и злом. А не эта туманная путаница, которая затрудняет возможность выбора, особенно, когда нет соответственного орудия, с помощью которого можно было бы отделить переплетенные между собой составляющие. У нас совсем не идеальный мир, который нам бы нравился, где легко было бы соблюдать моральные принципы, потому что было бы легко распознать нарушение их. Где каждый мир мог бы безо всяких усилий поступать правильно, так как мог бы легко обнаруживать очевидное».
«Даймлер» рванулся вперед.
Капитана Вегенера поместили на заднее сиденье, где с каждой стороны были чернорубашечники, держа на коленях автоматы.
«Предположим, что даже сейчас это какая-то хитрость, – думал Вегенер, ощущая, как лимузин на высокой скорости проносится по берлинским улицам, – что меня везут не к генералу СС Гейдриху, находящемуся в штабе одной из дивизий, а везут меня в какую-нибудь их партийных тюрем, где меня изувечат и в конце концов убьют. Но я сделал выбор: я предпочел вернуться в Германию, избрал рискованный путь, связанный с тем, что меня могут схватить до того, как я доберусь до людей абвера и окажусь под их защитой. Смерть в любое мгновение – вот единственная дорога, открытая для нас в любой точке. И тем не менее, мы выбираем ее, несмотря на смертельную опасность, либо же мы сдаемся и отступаем на нее умышленно».
Он смотрел на проносившиеся мимо берлинские здания.
«Мой родной Volk, народ: мы и я, снова мы вместе».
Обратившись к троим эсэсовцам, он сказал:
– Как дела в Германии? Есть что-нибудь свеженькое в политической ситуации? Я не был здесь несколько недель, уехал еще до смерти Бормана.
– Естественно, истерические толпы поддерживают маленького доктора, – ответил сидевший справа он него эсэсовец. – Именно толпа и вознесла его на пост канцлера. Однако не очень-то похоже на то, что когда возобладают более трезвомыслящие, они захотят поддерживать ничтожество и демагога, который и держится-то только тем, что разжигает массы своим враньем и заклинаниями.
– Понимаю, – сказал Вегенер.
«Все продолжается, – подумал он, – междоусобица. Вероятно, именно в этом – семена будущего. Они в конце концов пожрут друг друга, оставив остальных здесь и там в этом мире, все еще в живых. Нас достаточно, что бы еще раз отстроиться, надеяться и жить своими немногочисленными, маленькими стремлениями».

В час дня Юлиана Фринк наконец добралась до Шайенна.
В центре города, напротив огромного здания старого паровозного депо она остановилась у табачной лавки и купила две утренних газеты.
Остановив машину у бордюра, она принялась просматривать газеты, пока не нашла наконец-то, что искала:

«Отпуск заканчивается смертельным ранением».
Разыскивается для допроса относительно смертельной раны, нанесенной мужу в роскошном номере отеля «Президент Гарнер» в Денвере, миссис Джо Чиннаделла из Каньон-сити, уехавшая по показаниям служащего отеля, немедленно после того, что, должно быть, послужило трагической развязкой супружеской ссоры. В номере были найдены лезвия бритвы, которыми, как назло, снабжаются постояльцы отеля в виде дополнительно услуги. Ими-то, по всей видимости, и воспользовалась миссис Чиннаделла, которую описывают как смуглую, стройную, хорошо одетую женщину в возрасте около тридцати лет, для того, чтобы перерезать горло своему мужу, чье тело было найдено Теодором Феррисом, служащим гостиницы, получасом раньше забравшим сорочки у Чиннаделла и, как ему было велено, пришедшим, чтобы вернуть их владельцу выглаженными. Он стал первым свидетелем вызывающий ужас сцены. Как сообщает полиция, в номере отеля найдены следы борьбы, указывающие на то, что окончательным аргументом…
«Значит, он мертв», – подумала Юлиана.
Она сложила газету.
И не только это узнала она – у них не было ее настоящего имени, они не знали, кто она, и вообще ничего о ней.
Теперь уже не такая взволнованная, она поехала дальше, пока не нашла подходящую гостиницу. Здесь она получила номер и занесла туда багаж, вынув его из автомобиля.
«Теперь мне не нужно спешить, – сказала она себе. – Я могу даже подождать до вечера и только тогда пойти к Абендсену. В этом случае мне представиться возможность надеть мое новое платье. В нем просто не полагается показываться днем – такие платья надевают только в сумерки. И я могу спокойно закончить чтение книги».
Она расположилась поудобнее в номере, включила радио, принесла из буфета кофе, взобралась на тщательно застеленную кровать со своим новым, нечитанным, чистеньким экземпляром «Саранчи», купленным в книжном киоске отеля в Денвере.
Не выходя из номера, она дочитала книгу к четверти седьмого.
«Интересно, добрался ли до ее конца Джо? В ней так много такого, что он вряд ли понял, что хотел сказать Абендсен этой книгой? Ничего о своем выдуманном мире. Разве я единственная, кто понимает это? Держу пари, что я права: никто больше не понимает „Саранчу“, чем я – они только все воображают, что понимают по-настоящему».
Все еще слегка потрясенная, она уложила книгу в саквояж, надела пальто, вышла из мотеля, чтобы где-нибудь пообедать.
Воздух был очень чист, а вывести и рекламы Шайенна как-то по-особенному волновали ее.
Перед входом в один из баров ссорились две хорошенькие черноглазые проститутки-индианки.
Юлиана остановилась посмотреть.
Тучи автомобилей, огромных, сверкающих, проносились мимо нее по улицам, все окружающее дышало атмосферой праздности, ожидания чего-то, глядело в будущее куда охотнее, чем в прошлое, с его затхлостью и запустением, с его обносками и выброшенным старьем.
В дорогом французском ресторане – где служащий в белом кителе заводил на стоянке автомобили клиентов, и на каждом столе стояла зажженная свеча в большом бокале для вина, а масло подавалось не кубиками, а набитое в круглые белые фарфоровые масленки – она с нескрываемым наслаждением пообедала, а затем, имея еще массу свободного времени, медленно прогулялась к своему отелю.
Банкнот рейхсбанка у нее почти уже не осталось, но она не придала этому значения.
Это мало ее заботило.
«Он поведал нам о нашем собственном мире», – подумала она.
Она отперла дверь своего номера.
«Об этом самом мире, который сейчас вокруг нас».
В номере она снова включила радио.
«Он хочет, чтобы мы увидели его таким, каким он является на самом деле. Я вижу его, и с каждым мгновением многие другие начинают прозревать и видеть его».
Вынув из коробки голубое итальянское платье, она тщательно разложила его на кровати.
Оно ничуть не было испорчено.
Все, что нужно было сделать – это самое большее, хорошенько пройтись щеткой, чтобы убрать приставшие ворсинки.
Но когда она открыла другие пакеты, то обнаружила, что не привезла из Денвера ни одного из своих шикарных полубюстгальтеров.
– Ну и черт с ними, – сказал она.
Она погрузилась в кресло и закурила сигарету.
Может быть, она сможет надеть его с обычным лифчиком?
Она сбросила кофту и юбку и попробовала надеть платье.
Но бретельки от лифчика были видны, и к тому же торчали его верхние края, поэтому она отбросила эту мысль.
«А может быть, – подумала она, – пойти вообще без лифчика?»
Такого с ней не было уже много лет.
Это напомнило ей былые дни в старших классах школы, когда у нее были очень маленькие груди. Это даже очень беспокоило ее тогда.
Но потом, по мере взросления и занятий дзюдо, размер груди дошел у нее до тридцатого номера.
Тем не менее, она попробовала надеть платье без бюстгальтера, встав на стул в ванной, чтобы видеть себя в зеркале аптечки.
Платье сидело на ней потрясающе, но, боже милостивый, слишком рискованно было его так носить.
Стоило ей только пригнуться, чтобы вынуть сигарету или отважиться на то, чтобы выпить – и могла случиться беда.
Булавка!
Она могла бы надеть платье без лифчика, собрав переднюю часть булавкой.
Вывалив содержимое своей коробки с украшениями на кровать, она стала раскладывать броши и сувениры, которыми она владела долгие годы.
Некоторые подарил ей Френк, некоторые – другие мужчины еще до замужества.
Среди них была и одна, которую купил ей Джо в Денвере.
Да, небольшая серебряная булавка в виде лошадиной головы, из Мексики.
Вполне подойдет.
Она нашла и нужное место, где следовало заколоть, так что в конце концов она все-таки сможет надеть это платье.
«Я сейчас рада чему угодно», – подумала она.
Произошло так много плохого, так мало осталось от прежних замечательных планов и надежд.
Она энергично расчесала волосы, так что они начали потрескивать и блестеть, и ей осталось только выбрать туфли и серьги.
Затем она надела пальто, взяла с собой новую кожаную сумочку ручной работы и вышла из номера.
Вместо того чтобы самой ехать на своем старом «студебеккере», она попросила хозяина мотеля вызвать по телефону такси.
Пока она ждала в вестибюле мотеля, ей неожиданно пришла в голову мысль позвонить Френку.
Почему ей это стукнуло в голову, она так и не могла понять, но идея застряла в голове.
А почему бы и нет?
Она могла бы и не платить за разговор.
Он был бы настолько рад и ошеломлен тем, что слышит ее, что сам с удовольствием заплатил бы.
Стоя у стойки администратора в вестибюле, она держала трубку, приложив ее к уху и с восторгом прислушиваясь, как телефонистки международных станций переговаривались между собой, стараясь установить для нее связь.
Она слышала, как далекая отсюда телефонистка из Сан-Франциско звонит в справочную относительно номера, затем много треска и щелчков в трубке и наконец долгие гудки.
Такси могло показаться в любой момент, но ему пришлось бы обождать, таксисты к этому привыкли.
– Ваш абонент не отвечает, – наконец сказала ей телефонистка в Шайенне. – Мы повторим вызов через некоторое время позже и…
– Не нужно.
Юлиана покачала головой.
Ведь это был всего лишь мимолетный каприз.
– Меня здесь не будет. Спасибо.
Она положила трубку – хозяин мотеля стоял неподалеку и следил за тем, чтобы по ошибке плата за разговор не была перечислена на его счет – и быстро вышла из мотеля на холодную, темную улицу, остановилась там и стала ждать.
К бордюру подрулил сверкающий новый автомобиль и остановился. Дверь кабины открылась, и водитель выскочил на тротуар, спеша к ней.
Через мгновение она уже упивалась роскошью заднего сиденья такси, направляясь через центр к дому Абендсена.


 
MekhanizmDate: Th, 14.01.2016, 23:23 | Post # 20
Marshall
Group: Admin
Posts: 6935
User #1
Male
Saint Petersburg
Russian Federation
Reg. 14.12.2013 23:54


Status: Offline
Во всех окнах дома Абендсена горел свет. Оттуда доносились музыка и голоса.
Это был одноэтажный оштукатуренный дом с довольно приличным садом из вьющихся роз и живой изгородью.
Идя по дорожке, она подумала: «А смогу ли я попасть туда?»
Неужели это и есть «Высокий Замок»? А какие слухи и сплетни?
Дом вполне обыкновенный, в хорошем состоянии, сад ухожен.
На длинной асфальтовой дорожке стоял даже детский трехколесный велосипед.
А может быть это совсем не тот Абендсен?
Она нашла адрес в телефонной книге Шайенна, и телефон совпадал с номером телефона, по которому она звонила вчера вечером из Грили.
Она взошла на крыльцо, огороженное литым ажурным узором железных решеток, и нажала кнопку звонка.
Через полуоткрытую дверь была видна гостиная, довольно много стоявших там людей, поднимавшиеся жалюзи на окнах, фортепиано, камин, книжные шкафы.
«Отличная обстановка», – подумала она.
Люди собрались на вечеринку?
Но одеты они были не для этого.
Взъерошенный мальчик лет тринадцати, одетый в тенниску и джинсы, широко распахнул дверь.
– Да?
– Это дом мистера Абендсена? – спросила она. – Он сейчас занят?
Обращаясь к кому-то в доме позади него, мальчик крикнул:
– Мам, она хочет видеть папу.
Рядом с мальчиком возникла женщина с каштановыми волосами, лет тридцати пяти, с решительными, немигающими серыми глазами и улыбкой настолько уверенной и безжалостной, что Юлиана сразу же поняла, что перед ней Каролина Абендсен.
– Это я звонила вам вчера вечером, – сказала Юлиана.
– О, да, конечно.
Улыбка ее стала еще шире.
У нее были отличные белые ровные зубы. Юлиана решила, что она ирландка.
Только ирландская кровь могла придать такую женственность этой челюсти.
– Позвольте взять вашу сумочку и шубу. Вам очень повезло: здесь у нас несколько друзей. Какое прелестное платье! От Керубини, не так ли?
Она провела Юлиану через гостиную в спальню, где сложила вещи Юлианы вместе с другими на кровати.
– Муж где-то здесь. Ищите высокого мужчину в очках, пьющего, как было принято в старину.
Из глаз ее полился вдруг полный понимания свет, губы изогнулись.
«Мы так хорошо понимаем друг друга, – поняла Юлиана. – Разве это не удивительно?»
– Я проделала долгий путь, – сказала она.
– Да, я понимаю. Сейчас я сама поищу его.
Каролина Абендсен снова провела ее в гостиную и подвела к группе мужчин.
– Дорогой, – позвала она, – подойди сюда. Это одна из твоих читательниц, которой не терпится сказать тебе несколько слов.
Один из мужчин отделился от группы и подошел к Юлиане, держа в руке бокал.
Юлиана увидела чрезвычайно высокого мужчину с черными курчавыми волосами.
Кожа его была смуглой, а глаза казались пурпурными или коричневыми, еле отличавшимися по цвету от стекол очков, за которыми скрывались.
На нем был дорогой, сшитый на заказ костюм из натуральной ткани, скорее всего из английской шерсти.
Костюм, нигде не морщась, еще больше увеличивал ширину его дюжих плеч.
За всю свою жизнь она еще ни разу не видела такого костюма.
Она чувствовала, что не может не смотреть на него.
– Миссис Фринк, – сказала Каролина, – целый день ехала из Каньон-сити, Колорадо, только для того, чтобы поговорить с тобой о «Саранче».
– Я думала, что вы живете в крепости, – сказала Юлиана.
Пригнувшись, чтобы лучше разглядеть ее, Готорн Абендсен задумчиво улыбнулся.
– Да, мы жили в крепости, но вам приходилось подниматься к себе на лифте, и у меня возник навязчивый страх. Я был изрядно пьян, когда почувствовал этот страх, но, насколько я помню сам, судя по рассказам других, я отказался ступить в него потому, что мне показалось, что трос лифта поднимает сам Иисус Христос, ну и всех нас заодно. И поэтому я решил не заходить в лифт.
Она ничего не поняла, но Каролина ей объяснила:
– Готорн говорил, насколько я его понимаю, что когда он в конце концов встретится с Христом, то не сможет стоять. А приветствовать Господа сидя – невежливо.
«Это из церковного гимна», – вспомнила Юлиана.
– Значит, вы бросили Высокий Замок и переехали назад в город, – сказала она.
– Я бы хотел налить вам чего-нибудь.
– Пожалуйста, – сказала она. – Только чего-нибудь нынешнего, не древнего.
Она уже мельком увидела буфет с несколькими бутылками виски, все высшего качества, рюмками, льдом, миксером, настойками, ликерами и апельсиновым соком.
Она шагнула к нему, Абендсен не сопровождал.
– Немного «Харпера», побольше льда, – сказала она. – Мне он всегда нравился. Вы знакомы с Оракулом?
– Нет, – сказал Готорн, готовя выпивку.
Она удивленно уточнила:
– С «Книгой перемен»?
– Нет, – повторил он.
Он передал ей бокал.
– Не дразни ее, – сказала Каролина Абендсен.
– Я прочла вашу книгу, – сказала Юлиана. – В сущности, я дочитала ее сегодня вечером. Каким образом вы узнали обо всем этом другом мире, о котором вы написали?
Он ничего не сказал.
Он потер суставом пальца верхнюю губу, хмуро глядя куда-то за ее спиной.
– Вы пользовались Оракулом? – спросила она.
Готорн взглянул на Юлиану.
– Я не хочу, чтобы вы дурачились или отшучивались, – сказала Юлиана. – Скажите мне прямо, не пытаясь изображать что-нибудь остроумное.
Покусывая губу, Готорн уставился на пол. Обняв себя руками, он покачивался на каблуках взад-вперед.
Остальные, собравшиеся в комнате, притихли.
Юлиана заметила, что и манеры их изменились.
Теперь они уже не казались такими беззаботными, после того, как она сказала эти слова, но она не постаралась ни смягчить их, ни взять назад.
Она не притворялась.
Это было слишком важно.
Она проделала такой длинный путь и так много сделала, что теперь могла требовать от него правду и только правду.
Он уже не был вежливым, не был радушным хозяином.
Юлиана заметила краем глаза, что и у Каролины было выражение едва сдерживаемого раздражения.
Она плотно сжала губы и больше не улыбалась.
– В вашей книге, – сказала Юлиана, – вы показали, что существует выход. Разве вы не это имели в виду?
– Выход? – иронически повторил он.
– Вы очень много сделали для меня, – продолжала Юлиана. – Теперь я понимаю, что не нужно чего-либо бояться, жаждать тоже нечего, как и ненавидеть, и избегать, и преследовать.
Он взглянул ей в лицо, вертя в руках бокал, и, казалось, изучал ее.
– Мне кажется, что многое в этом мире стоит свеч.
– Я понимаю то, что происходит у вас в голове, – сказала Юлиана.
Для нее это было старое, привычное выражение лица мужчины, но здесь оно нисколько не смущало ее.
Она больше не видела себя такой, какой была прежде.
– В деле, заведенном на вас в гестапо, говорится, что вас привлекают женщины, подобные мне.
Абендсен не изменил выражения лица и сказал:
– Гестапо не существует с 1947 года.
– Тогда значит СД или чего-то в этом роде.
– Объясните, пожалуйста, – резко сказала Каролина.
– Обязательно, – ответила Юлиана. – Я до самого Денвера ехала с одним из них. Они со временем собираются показаться и здесь. Вам следует переехать в такое место, где они не смогут вас найти, а не держать дом открытым, как сейчас, позволяя всем, кому заблагорассудится, входить сюда – ну хотя бы так, как я. Следующий, кто сюда доберется – ведь не всегда найдется кто-то, вроде меня, чтобы остановить его – сможет…
– Вы сказали «следующий», – проговорил Абендсен после небольшой паузы. – А что же случилось с тем, кто ехал вместе с вами до Денвера? Почему он здесь не показался?
– Я перерезала ему горло, – ответила она.
– Это уже что-то, – сказал Готорн. Чтобы такое сказала девушка, которую я никогда в жизни раньше не видел…
– Вы мне не верите?
Он кивнул.
– Конечно, верю.
Он улыбнулся ей насмешливо, очень слабо, даже нежно.
По-видимому, ему и в голову не пришло ей не поверить.
– Спасибо, – сказал он.
– Пожалуйста, спрячьтесь от них, – сказала она.
– Что ж, – ответил он, – как вам известно, мы уже пробовали. Вы могли прочесть об этом на обложке книги – все об арсенале и проволоке под напряжением. Вы велели напечатать это, чтобы создалось впечатление, что мы до сих пор предпринимаем все меры предосторожности.
Голос его звучал устало и сухо.
– Ты мог бы хоть носить при себе оружие, – сказала жена. – Я уверена, что когда-нибудь кто-то, кого ты пригласишь и с кем ты будешь разговаривать, пристрелит тебя. Какой-нибудь фашистский профессионал отплатит тебе, а ты будешь все так же рассуждать на темы морали. Я это чувствую.
– Они доберутся, – сказал Готорн, – если захотят, независимо от того, будет ли проволока под напряжением и Высокий Замок или нет.
«Вот какой у вас фатализм, – подумала Юлиана, – такая покорность перед опасностью своего уничтожения. Вы об этом знаете точно так же, как знаете о мире из вашей книги».
Вслух же она сказала:
– Вашу книгу написал Оракул. Не так ли?
– Вы хотите услышать правду? – спросил Готорн.
– Да, хочу и имею на это право, – ответила она, – за все то, что я сделала. Разве не так? Вы же знаете, что это так.
– Оракул, – сказал Абендсен, – спал мертвым сном все то время, пока я писал эту книгу, мертвым сном в углу кабинета.
В глазах его не было и следов веселости, напротив, лицо его еще больше вытянулось, стало еще более угрюмым, чем прежде.
– Скажи ей, вмешалась в разговор Каролина, что она права. Она имеет право на это, за то, что совершила ради тебя.
Обращаясь к Юлиане, она сказала:
– Тогда я скажу вам, миссис Фринк. Готорн сделал выбор возможностей один за другим, перебрал тысячи вариантов с помощью гексаграмм. Исторический период. Темы, характеры, сюжет. Это отняло у него годы. Готорн даже спросил у Оракула, какого рода успех его ожидает. Оракул ответил, что будет очень большой успех: первый настоящий успех за всю его карьеру. Так что вы правы. Вы, должно быть, и сами воспользовались Оракулом для того, чтобы узнать это.
– Меня удивляет, зачем это Оракулу понадобилось написать роман, – сказала Юлиана. – Спрашивали ли вы у него об этом? И почету именно роман о том, что немцы и японцы проиграли войну? Почему именно эту историю, а не какую-нибудь иную. Что это – то, что он не может сказать непосредственно, как говорил всегда прежде? Или это должно быть что-то другое, как вы думаете?
Ни Готорн, ни Каролина не проронили ни слова, слушая ее тираду.
Наконец, Готорн сказал:
– Он и я давным-давно пришли к соглашению относительно своих прерогатив. Если я спрошу у него, почему он написал «Саранчу», я полажу с ним, возвратив ему свою долю. Вопрос подразумевает то, что я ничего не сделал, если не считать того, что печатал на машинке, а это будет с одной стороны неверно, а с другой – нескромно.
– Я сама спрошу у него, – сказала Каролина, – если ты не возражаешь.
– Разве это твой вопрос, чтобы его задавать? – сказал Готорн. – Пусть уж лучше спросит она.
Обернувшись к Юлиане, он сказал:
– У вас какой-то сверхъестественный ум. Вы об этом знаете?
– Где ваш Оракул? – спросила Юлиана. – Мой остался в автомобиле в отеле. Я возьму ваш, если позволите, если же нет, то вернусь за своим.
Готорн вышел из гостиной и через несколько минут вернулся с двумя томами в черном переплете.
– Я не пользуюсь тысячелистником, – сказала Юлиана. – Мне не удается сохранить полную связку, я все время теряю стебельки.
Юлиана чела на кофейный столик в углу гостиной.
– Мне нужна бумага, чтобы записывать вопросы и карандаш.
Все подошли к ним поближе и образовали что-то вроде кольца вокруг нее и Абендсена, наблюдая за ними и прислушиваясь.
– Вы можете задавать вопросы вслух, – сказал Готорн. – У нас здесь нет друг от друга секретов.
– Оракул, – спросила Юлиана, – зачем ты написал «Из дыма вышла саранча?» О чем мы должны были узнать?
– У вас приводящий в замешательство, суеверный способ изложения своего вопроса, – сказал Готорн.
Он присел, чтобы лучше видеть, как падают монеты.
– Давайте, сказал он.
Он передал ей три старинные китайские монеты с отверстиями в центре.
– Обычно я пользуюсь этими монетами.
Она начала бросать монеты.
Чувствовала она себя спокойной и свободной.
Он записывал выпадающие черты.
Когда она шесть раз бросила монеты, она взглянула на его записи и сказала:
– Вы знаете, какая получится гексаграмма? Не пользуясь картой.
– Да, – ответил Готорн.
– Чжун-фу, – сказала Юлиана. – Внутренняя правда. Я знаю это, не заглядывая в карту, как и вы, и я знаю, что она означает.
Подняв голову, Готорн пристально посмотрел на нее.
У него было почти дикое выражение лица.
– Она означает, что все, о чем сказано в моей книге – правда?
– Да, – ответила она.
– Что Германия и Япония потерпели поражение? – спросил он.
– Да, – ответила она.
Тогда Готорн захлопнул том комментария и выпрямился.
Долгое время он молчал.
– Даже вы не сможете смело посмотреть в лицо правде, – сказала Юлиана.
Он какое-то время размышлял над ее словами. Взгляд его стал совершенно пустым, и Юлиана заметила это. Она поняла, что он смотрит внутрь, поглощен собой. Затем его взор снова прояснился, и он, хмыкнул, сказал:
– Я ни в чем не уверен.
– Верьте, – сказала Юлиана.
Он мотнул головой.
– Не можете? – спросила она. – Вы уверены в этом?
– Хотите, чтобы я поставил автограф на вашем экземпляре?
Он встал.
Она тоже поднялась.
– Думаю, мне пора уходить, – сказала она. – Большое спасибо. Извините, что я испортила вам вечер. С вашей стороны было так любезно принять меня.
Пройдя мимо него и Каролины, она направилась сквозь кордон из гостей к двери в спальню, где были ее шуба и сумочка.
Когда она надевала на себя шубу, рядом с ней оказался Готорн.
– Вы знаете, кто вы?
Он повернулся к Каролине, стоявшей рядом с ним.
– Это девушка просто какой-то демон, маленький дух из преисподней, который…
Он поднял руку и потер ею бровь, приподняв очки, чтобы сделать это.
– …который без устали рыщет по лику Земли.
Он водрузил очки на место.
– Она совершает инстинктивные поступки, просто выражая этим, что существует. У нее и в мыслях не было показаться здесь или причинить кому-то вред. Это просто так получилось у нее, как случается для вас погода. Я рад, что она пришла, и ничуть не жалею, что узнал об этом, об откровении, которое помогла ей постичь книга. Она не знала, что ей предстоит здесь сделать и что обнаружить. Я думаю, что всем нам в чем-то повезло. Так что не будем на нее сердиться. Ну как, лады?
– Она несет в себе чудовищный дух разрушения, – сказала Каролина.
– Такова реальность, – сказал Готорн.
Он протянул Юлиане руку.
– Спокойной ночи, – сказала она. – Слушайте свою жену, по крайней мере не расставайтесь с каким-нибудь оружием.
– Нет, – сказал он. – Я решил так давным-давно. Я не хочу, чтобы это меня беспокоило. Я могу положиться на Оракула и сейчас, и потом, если меня будут тревожить страхи, особенно ночью. Положение не так уж и скверно.
Он слегка улыбнулся.
– Фактически, меня беспокоит сейчас больше всего то, что пока мы здесь беседуем, я точно знаю, что все эти бездельники, которые околачивались возле нас и прислушивались к каждому нашему слову, вылакают все спиртное в доме.
Повернувшись, он большими шагами направился к буфету, чтобы бросить в свой бокал свежий кусочек льда.
– Куда же вы теперь собираетесь направиться? – спросила Каролина.
– Не знаю.
Эта проблема мало тревожила ее.
«Я должно быть очень похожа на него, – подумала Юлиана. – Не позволяю себе беспокоиться о некоторых вещах, какими бы серьезными они ни казались».
– Возможно, я вернусь к своему мужу, Френку. Я пыталась созвониться с ним сегодня вечером. Возможно, попробую еще раз. В зависимости от настроения и самочувствия.
– Несмотря на то, что вы для нас сделали, либо то, что вы сказали, что сделали…
– Вы хотите, чтобы я больше никогда не появлялась в вашем доме? – сказала Юлиана.
– Если вы спасли жизнь Готорна, то это ужасно с моей стороны, но я настолько внутренне разбита, что не могу постичь того, что вы сказали, и что ответил Готорн.
– Как странно, – сказала Юлиана. – Я бы никогда не подумала, что правда может так сильно вас рассердить. «Правда, – подумала она, – столь же ужасна, как смерть. Но добиться ее гораздо труднее. Мне повезло». – Я думала, что вам будет также приятно, как мне. Это недоразумение, не так ли?
Она улыбнулась. После некоторого молчания миссис Абендсен тоже удалось улыбнуться.
– Что ж, в любом случае, спокойной ночи.
Миг – и Юлиана вышла на дорожку, прошла освещенные пятна окон гостиной и окунулась во мрак, лежавший перед домом на неосвещенном тротуаре.
Она шла, не оглядываясь на Абендсена, и искала взглядом какой-нибудь кэб или такси, что-нибудь движущееся, яркое, живое, на чем она могла бы вернуться в мотель.


 
Die Militarmusik Forum » Culture-Kultur » Library » Человек в высоком замке - The Man in the High Castle (Филип Дик. научно-фантастический роман. 1962)
Page 4 of 5«12345»
Search:


free counters


Martial Neofolk wiki     inhermanland-files     discogs     nadeln


теперь появился способ помогать нашему форуму - открыт счёт в яндекс-деньги - 410012637140977 -
это урл визитки
https://money.yandex.ru/to/410012637140977

спецтопик Support of our forum здесь
http://diemilitarmusik.clan.su/forum/67-1503-1


Log In
Registration | Login | Guestbuch | Admin mail
thanks for your registration!
Site
Last forum posts
 Your musik requests (116 p) in Requests by nada88pe in 07:34 / 18.01.2017
 Dernière Volonté (42 p) in Martial Industrial by HuSStla in 07:24 / 18.01.2017
 Stormfågel (10 p) in Neofolk by HuSStla in 07:02 / 18.01.2017
 Nový Svět (36 p) in Neofolk by ahnerve in 03:57 / 17.01.2017
 Neue Deutsche Stubenmusi (5 p) in Ambient by tunebug in 18:47 / 16.01.2017
 Himukalt (2 p) in Power Electronics by radiola in 19:57 / 15.01.2017
 Herbst9 (3 p) in Ambient by radiola in 19:19 / 15.01.2017
 Metal 2017 (0 p) in 2017 releases list by Mekhanizm in 16:40 / 12.01.2017
 Sepultura (2 p) in Thrash by Mekhanizm in 16:34 / 12.01.2017
 Stara Rzeka (3 p) in Neofolk by pufa13 in 03:17 / 12.01.2017
 Kammarheit (9 p) in Ambient by lomin in 22:38 / 10.01.2017
 Atrium Carceri (15 p) in Ambient by lomin in 22:38 / 10.01.2017
 Apócrýphos – Apocryphos (5 p) in Ambient by lomin in 22:37 / 10.01.2017
 CYBERNAZI (0 p) in EBM / Dark Electro by rayarcher67 in 19:58 / 09.01.2017
 Von Thronstahl (23 p) in Martial Industrial by Wiedergänger in 18:11 / 09.01.2017
 Kristian Olsson (2 p) in Ambient by nada88pe in 03:58 / 09.01.2017
 Triarii (10 p) in Martial Industrial by PsychologischeMobilmachun in 22:32 / 07.01.2017
 Canaan (8 p) in Post-Punk / Gothic by Mekhanizm in 13:32 / 07.01.2017
 Noctilucant (10 p) in Ambient by Mekhanizm in 11:48 / 07.01.2017
 Egida Aurea (4 p) in Neofolk by Mekhanizm in 11:42 / 07.01.2017

1 Mekhanizm 6935 posts
2 Sieg 1649 posts
3 lomin 927 posts
4 up178 260 posts
5 radiola 196 posts
6 pufa13 79 posts
7 sonnenatale 70 posts
8 Nyxtopouli 62 posts
9 ag2gz2 50 posts
10 verbava 46 posts
11 Legivon 36 posts
12 Odal 33 posts
13 Shtik 32 posts
14 HuSStla 30 posts
15 Anahit 28 posts
Statistics

current day users
Chrissi78 #35 DE, Sieg #38 RU, pufa13 #57 PL, Hmna #63 HU, Hajasz #64 PL, tolis #79 GR, Keith418 #89 US, nada88pe #106 PE, Fa3 #150 RU, nwwww #163 JP, martinmuders #968 , Bogo #223 CL, mike #291 CN, oknot #360 RU, icedive #383 CN, Herr:J #385 FI, Agoraphobia #411 IR, locustfurnace #414 IE, Babazey #467 RU, kroda #620 GR, RC #663 PT, lostintwilight164 #3010 , CIFER70 #740 GR, bleak #776 MK, sonnenatale #784 , summoningvoid #992 , sid19821982 #996 , Coldwave-Enigma #1067 PT, Shadow #1123 RS, BasedWolf #1302 DE, Arkandast0135 #1390 RU, tunebug #1409 , rendebu #1532 , louisduprasx #1663 , arseterror82 #3056 , Tobi #1718 DE, dendobrates6969 #1867 , fredrol2 #1945 , nephilim888 #2049 , Wojoje #2123 CL, Евгений #2291 RU, arnaud_verkindere #2394 , HuSStla #2550 RU, 1968greywolves1968 #2638 , autonomousgamingdrone #2654 , dennishopper666 #2670 , ruidohorrible #2716 , neo #2874 CN, ww #3036 CN, ByRopesThruDirt #3084 US, Lyrick #3082 RU, [Full list]
News feeds
Heathen Harvest

Lenta